Текст книги "Зачет по личному делу 1 (СИ)"

Автор книги: Мари Скай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Глава 18

Ночь перед заседанием учёного совета я не спала.

Город за окном давно погас, погрузившись в то тяжелое, беззвездное забытье, которое бывает только в предрассветные часы, а я всё лежала в своей кровати – одна. Мы решили, что сегодня им лучше не приезжать. Слишком рискованно. Слишком многое висело на волоске. Пустая половина постели казалась огромной, как поле, а простыни – холодными, несмотря на то, что тело всё ещё помнило их жар.

Я смотрела в потолок, где в сумраке смутно угадывалась трещина, похожая на извилистую реку, и пыталась не думать о завтрашнем дне. Но мысли то и дело срывались с якоря реальности и уходили в водоворот воспоминаний.

Тело помнило их прикосновения. Губы хранили вкус их поцелуев. Внутри, где-то в самом низу живота, ещё пульсировало отголосками последней встречи – той, что случилась здесь же, на этой кровати, когда они втроём не оставили от меня ни капли сопротивления, заставив забыть, кто я и где нахожусь. Но сейчас мысли были заняты другим. Тем, что должно было случиться через несколько часов.

Завтра решится моя судьба. Наша судьба.

Фотографии, которые прислал отец Дениса, разлетелись по университету со скоростью лесного пожара. Я не видела их – гордость не позволяла смотреть на собственное унижение в чужих мессенджерах, – но слышала достаточно, чтобы понять: кадры были откровенными. Кто-то слил их в общий чат. Кто-то выложил в соцсети под видом скандальной сенсации. К утру о нас знал уже весь вуз. Каждый первокурсник, каждый заслуженный профессор, вахтёрша на входе и уборщица в корпусе.

Я закрыла глаза и попыталась не думать о том, как буду смотреть им в глаза. Вместо этого я думала о них. О тех, ради кого всё это началось.

Марк. Когда он входит в комнату, кажется, что воздух становится гуще. Я вижу, как его глаза темнеют от желания, как он стискивает зубы до белых желваков, сдерживаясь, чтобы не кончить слишком быстро, – ему всегда трудно контролировать себя в первые минуты. А после секса, когда страсть уступает место нежности, он гладит меня по спине, медленно ведёт ладонью от лопаток до поясницы и шепчет что-то на ухо – слова, которые я не всегда разбираю, но чувствую кожей, каждой клеточкой.

Денис. Он смеётся, когда я пытаюсь быть строгой на лекциях. Сидит на первой парте, сложив руки на груди, и смотрит с такой открытой, наглой нежностью, что у меня путаются мысли и падает указка. Он прячет записки с неприличными рисунками в мои конспекты, и я нахожу их потом, дома, краснея в одиночестве. Он целует меня медленно, нежно, с какой-то бесконечной, всепоглощающей нежностью, которая противоречит его ангельскому лицу и дьявольским наклонностям, о которых знаю только я.

Артём. Он молчит. И в этом молчании – целая вселенная. Его взгляд – тяжёлый, тёмный, прожигающий насквозь – говорит больше, чем любые слова. Он смотрит так, что у меня подкашиваются колени ещё до того, как он коснётся меня. А берёт он меня жёстко, властно, с какой-то первобытной мужской силой, которая лишает воли. Но после он всегда держит за руку, пока я засыпаю. Не выпускает. Даже когда я уже в дремоте, я чувствую тепло его пальцев, переплетённых с моими.

Я люблю их. Боже, как я люблю их. Это чувство было настолько огромным, что не помещалось в груди, разрывало рёбра, требовало выхода. И завтра я скажу об этом всему учёному совету. Плевать на диссертацию. Плевать на карьеру. Плевать на последствия.

В три часа ночи экран телефона вспыхнул в темноте.

Сообщение от Марка: «Ты не спишь?»

Я ответила: «Нет».

Спустя минуту: «Я тоже. Думаю о тебе. Лежу и смотрю в твой потолок у себя в голове».

Через минуту – от Дениса: «Завтра всё будет хорошо. Мы вместе. Даже если они будут орать. Мы просто будем рядом».

Потом – от Артёма: «Я рядом. Всегда. Даже если они нас разлучат физически, я всё равно буду рядом. Помни это».

Я прижала телефон к груди, чувствуя, как вибрация уходит в рёбра, и улыбнулась в темноту. С ними я могла всё. Даже то, что казалось невозможным.

Утром я стояла перед зеркалом и собирала себя заново.

Самая строгая юбка – до колена, никаких разрезов. Самая закрытая блузка – глухой ворот, длинные рукава. Волосы – в тугой пучок на затылке, ни одного выбившегося локона. Макияж – минимальный, скорее маскирующий, чем украшающий: тональный крем скрыл синяки под глазами, бесцветная помада стёрла с губ их следы.

Я должна была выглядеть не как любовница, опозорившая университет. Я должна была выглядеть как профессионал, которого травят. Как жертва обстоятельств. Как человек, который не даст себя сломать.

В универ я приехала за час до заседания. Холл встретил меня стерильной тишиной и гулкими шагами по мраморному полу. Я чувствовала взгляды физически – как лёгкие уколы в спину. Охранник на входе, всегда приветливый, сегодня посмотрел на меня с болезненным любопытством, чуть дольше задержав взгляд на моём лице. Секретарша на первом этаже сделала вид, что не заметила, но я видела, как её палец завис над кнопкой селектора, а глаза скользнули в мою сторону, полные жадного интереса.

Все уже знали. Все уже обсуждали. Утро пятницы началось не с планерки, а с обсуждения моей постели.

Я поднялась на третий этаж, к актовому залу. Дверь была распахнута, внутри уже суетились технички, расставляя стулья строгими рядами. Запах полироли и пыли смешивался с предчувствием суда.

– Алина Валерьевна? – голос декана ударил в спину резче, чем я ожидала.

Я обернулась. Сергей Иванович стоял в конце коридора, хмурый, озабоченный, с папкой, прижатой к груди, словно щитом.

– Сергей Иванович, – я подошла, стараясь держать спину прямой.

Он огляделся по сторонам – жест, которого я никогда раньше за ним не замечала, – и понизил голос до конспиративного шёпота.

– Я хотел поговорить с вами до заседания, – начал он. – У вас есть возможность всё отрицать. Сказать, что фотографии – монтаж. Что вас оклеветали конкуренты. Я знаю несколько примеров, когда это срабатывало.

– Но это неправда, – сказала я тихо.

– Я знаю, – он поморщился, как от зубной боли. – Но это может спасти вашу карьеру, Алина Валерьевна. Вы талантливый педагог. Я не хочу терять такого специалиста.

– А их? – я посмотрела ему прямо в глаза. – Студентов? Если я всё отрицаю, что будет с ними?

Декан помолчал. Секунда, другая. Я видела, как в его глазах что-то щёлкает, пересчитывая варианты.

– Если вы отрицаете, их тоже не тронут, – сказал он наконец. – Нет доказательств – нет дела. Фотографии можно объявить монтажом, видео – дипфейком. Отцы Северцева, Романова и Соболева имеют большое влияние в этом городе. Они не заинтересованы в скандале. Они надавят на комиссию, и дело замнут.

– А если я признаюсь?

Он вздохнул тяжело, по-стариковски.

– Тогда вас уволят по статье. Их отчислят. И родители… – он сделал паузу, подбирая слова. – Родители Северцева, Романова и Соболева сделают всё, чтобы этот скандал уничтожил всех, кто в нём замешан. И вас в первую очередь. Они не простят того, что их сыновья… что их сыновья оказались в центре такой истории.

Я смотрела на декана и видела в его глазах что-то, чего раньше не замечала. Сочувствие. Настоящее, живое сочувствие, смешанное с бессилием.

– Вы советуете мне врать? – спросила я, хотя ответ уже знала.

– Я советую вам подумать о себе, – ответил он твёрдо. – Вы хороший преподаватель, Алина Валерьевна. Я не хочу вас терять. И я знаю, что вы не… что вы не охотница за студентами. Я видел, как вы работаете. Это жизнь.

– А если я не хочу врать? – мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах промелькнуло что-то похожее на уважение.

– Тогда… – он развёл руками. – Тогда я ничем не могу вам помочь. Только если не считать моральной поддержкой. Но моральная поддержка, сами понимаете, диссертацию не защитит.

Он развернулся и ушёл, оставив после себя запах табака и старого одеколона. Я осталась стоять в коридоре, глядя ему вслед, чувствуя, как под рёбрами разрастается холодное, тяжёлое спокойствие.

Врать или быть честной? Спасти себя или идти до конца?

Я закрыла глаза и увидела их. Марка – с его горящими глазами и стиснутыми зубами. Дениса – с его вечной улыбкой и записками в конспектах. Артёма – с его молчанием и рукой, которая держит мою даже во сне.

Я вспомнила их слова, присланные в ночи: «Мы вместе».

Если я сейчас всё отрицаю, я предам их. Предам то, что у нас есть. Предам любовь, которая стала не просто смыслом моей жизни, а единственной реальностью, в которой я хотела существовать.

Выбор был сделан. Я почувствовала это так же ясно, как чувствовала их пальцы на своей коже.

Глава 19

Заседание началось в десять.

Актовый зал был полон до отказа – казалось, сюда пришли все, кто имел хоть какое-то отношение к университету. Члены учёного совета в строгих костюмах, приглашённые эксперты с каменными лицами, несколько любопытных преподавателей, которые пришли не ради коллегиальности, а ради зрелища. В задних рядах шептались студенты, пробравшиеся тайком.

Я сидела в первом ряду, сцепив руки на коленях так сильно, что побелели костяшки. Взгляд упёрся в край стола президиума, покрытый царапинами и следами от шариковых ручек. Я старалась не смотреть на пустующие места в задней части зала – те места, где должны были сидеть они.

Их не было. Парней не было.

Они обещали прийти. Марк сказал: «Мы будем там, не бойся». Денис написал: «Никуда мы не денемся». Артём просто кивнул, когда я спросила, – его кивка было достаточно.

Но время шло, дверь оставалась закрытой, и в груди разрасталась пустота.

Ректор – грузный мужчина с тяжёлым, оценивающим взглядом, который он, казалось, примеривал на каждого входящего, – открыл заседание. Его голос звучал с той торжественной нотами, которые обычно приберегают для похорон или исключительно важных разносов.

– Уважаемые коллеги, – начал он, обводя зал глазами. – Мы собрались здесь, чтобы обсудить серьёзное нарушение этических норм в нашем университете. Речь идёт о преподавательнице кафедры экономической теории Алине Валерьевне Романовой, которая, согласно предоставленным материалам, вступила в интимные отношения с тремя студентами первого курса.

В зале зашумели. Слова «интимные отношения» повисли в воздухе, обрастая шёпотом, смешками, возмущёнными вздохами. Я сидела прямо, глядя перед собой, чувствуя, как щёки заливает жаром.

– У нас есть фотографии, видеоматериалы, а также показания частного детектива, – продолжил ректор, перебирая бумаги на столе с видом прокурора, зачитывающего обвинительное заключение. – Всё это подтверждает факт неподобающего поведения преподавателя. Алина Валерьевна, вам есть что сказать?

Я встала. Ноги дрожали – мелкая, предательская дрожь, которую я не могла контролировать, – но голос, к моему удивлению, звучал ровно.

– Уважаемый председатель, уважаемые члены совета, – я сделала паузу, чувствуя, как зал затихает, втягивая воздух. – Я не буду отрицать факт моих отношений с Марком Северцевым, Денисом Романовым и Артёмом Соболевым.

Тишина стала абсолютной. Ректор поднял бровь – медленно, демонстративно.

– Вы признаёте свою вину?

– Я признаю, что состояла в отношениях со своими студентами, – сказала я. – Но я не считаю это виной.

– Не считаете? – ректор усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное. – Алина Валерьевна, вы преподаватель. Ваши студенты – молодые люди, которые находятся в вашей прямой зависимости. Это злоупотребление положением. Это нарушение всех педагогических и этических норм, которые существуют в академической среде.

– Мои студенты – совершеннолетние люди, – ответила я, чувствуя, как дрожь в ногах утихает, сменяясь странным, ледяным спокойствием. – Они сами сделали свой выбор. Я не принуждала их, не шантажировала, не использовала своё положение. То, что между нами произошло, было взаимным. Осознанным. И я не стыжусь этого.

Последние слова ударили в тишину, как камень в стекло.

– Вы не стыдитесь? – голос ректора стал жёстче, в нём зазвучали металлические нотки. – Вы опозорили университет, который дал вам путёвку в жизнь. Вы подставили под удар карьеру молодых людей, у которых было блестящее будущее. Вы…

– Она ничего не подставляла!

Голос Марка разрезал тишину зала, как ножом.

Все обернулись. Я тоже обернулась, и сердце упало, чтобы тут же взлететь куда-то под рёбра.

Они стояли в дверях. Все трое.

Марк – впереди, с горящими глазами, в расстёгнутой куртке, будто бежал. Его челюсть была сжата так сильно, что на скулах ходили желваки. Денис – чуть позади, бледный, но решительный, с тем самым выражением лица, которое я видела, когда он принимал трудное решение. Артём – замыкающий, с каменным лицом и сжатыми кулаками, в которых побелели костяшки.

– Марк, – ректор нахмурился, поправляя очки. – Вы не приглашены на это заседание. Вам не место здесь.

– Мне плевать, где моё место, – Марк пошёл по проходу, и люди перед ним расступались, как вода перед форштевнем. – Я здесь, чтобы сказать правду. Ту, которую вы пытаетесь переврать.

– Молодой человек, я вынужден…

– Правда в том, – Марк остановился в центре зала, развернулся к членам совета, и я увидела его профиль – острый, красивый, без тени сомнения, – что мы сами этого хотели. Мы первые начали. Мы добивались её. Мы уговаривали, мы настаивали, мы не отступали. Она никого не соблазняла. Она не использовала своё положение. Это мы, трое наглых мажоров, решили, что она будет нашей. И она стала. Потому что мы её любим.

В зале стало тихо настолько, что я слышала, как скрипят стулья под тяжестью тел, как где-то на заднем ряду кто-то судорожно сглатывает.

– Любите? – переспросил ректор, и в его голосе зазвучала ирония – оружие слабых. – Марк, вам девятнадцать лет. Вы не знаете, что такое любовь. В вашем возрасте это называется гормонами и юношеским максимализмом.

– Знаю, – Марк шагнул ближе к президиуму, и охранник у стены напрягся, но не двинулся с места. – Я знаю, что каждое утро просыпаюсь с мыслью о ней. Что не могу дышать полной грудью, когда её нет рядом. Что готов отдать всё, что у меня есть – деньги, связи, будущее, которое вы мне прочите, – лишь бы она была счастлива. Если это не любовь, – он развёл руками, – тогда я не знаю, что это. И боюсь, что вы, Сергей Борисович, тоже не знаете.

Ректор побагровел. Но не успел он открыть рта, как вперёд шагнул Денис.

– Я тоже её люблю, – сказал он, и в его обычно весёлом голосе сейчас звучала сталь. – И я не позволю вам унижать её. Если вы уволите её – отчисляйте и нас. Мы не будем учиться здесь без неё. Этот университет, – он обвёл рукой зал, – стал для нас важным только потому, что в нём была она. Без неё это просто здание.

– Мы уйдём все вместе, – добавил Артём. Его голос прозвучал негромко, но каждый звук был слышен в идеальной тишине. – И вы потеряете не одного преподавателя, а троих студентов. Чьи родители, между прочим, финансируют половину ваших программ. Ядерную физику – мой отец. Спортивный комплекс – отец Марка. Стипендиальный фонд – отец Дениса. Вы готовы потерять это из-за морального ханжества?

Ректор побледнел. Члены совета зашептались, задвигались на стульях, как марионетки, у которых дёрнули за нитки.

– Это шантаж? – голос ректора сел.

– Это правда, – ответил Артём, и его взгляд, тяжёлый, как свинец, встретился с взглядом ректора. – Вы можете наказать нас. Можете отчислить. Можете уволить её. Но вы не можете заставить нас перестать любить. И вы не можете сделать нашу любовь грязной. Это вне вашей компетенции.

Я стояла и смотрела на них. Слёзы текли по моим щекам – я даже не пыталась их вытирать. Мои мальчики. Мои смелые, отчаянные мальчики, которые пошли против всего мира – против родителей, против университета, против правил, которые были написаны задолго до их рождения.

– Пожалуйста, – сказала я, и голос мой дрогнул, сломался на полуслове. – Не наказывайте их. Если кто-то и виноват – то я. Я старше. Я должна была остановиться. Я знала, что это неправильно. Я не остановилась. Увольте меня. Отчисляйте меня. Но не трогайте их. Они ни в чём не виноваты.

– Нет, – Марк подошёл ко мне, и я почувствовала тепло его руки, сжимающей мои пальцы. – Мы вместе. Или никак. Ты слышишь меня? Или никак.

Денис встал с другой стороны, и его ладонь легла мне на талию. Артём – за спиной, я чувствовала его дыхание на затылке, его молчаливую, тяжёлую поддержку.

Мы стояли вчетвером перед всем учёным советом. Рука в руке. Плечо к плечу. Четыре сердца бились в унисон, громко, назло всем правилам.

– Это… это неслыханно, – ректор растерянно смотрел на нас, и в его глазах я впервые увидела не гнев, а растерянность. – Вы понимаете, что ваши родители…

– Мои родители могут идти к чёрту, – отрезал Марк, и в зале кто-то ахнул. – Я сам решаю, кого любить. И с кем жить. Они уже всё решили за меня – школу, вуз, будущую невесту. С меня хватит.

– И я, – сказал Денис. – Мама, конечно, расстроится, но она меня поймёт. А отец… отец уже сделал свой выбор, когда нанял детектива, чтобы следить за мной. Теперь мой выбор – она.

– И я, – кивнул Артём. – Я не торгуюсь.

Ректор посмотрел на декана. Тот пожал плечами – жест, который говорил: «Я здесь бессилен, вы сами заварили эту кашу».

– Я предлагаю объявить перерыв, – сказал декан, поднимаясь. – И обсудить ситуацию в более узком составе. Без эмоций. Без ультиматумов.

– Согласен, – ректор встал, собирая бумаги дрожащими руками. – Заседание возобновится через час. Прошу всех покинуть зал.

Глава 20

Мы вышли в коридор. Я прислонилась к холодной стене и выдохнула – так, будто до этого не дышала целую вечность.

– Вы с ума сошли, – сказала я, переводя дыхание. – Вы могли бы просто промолчать. Прийти, посидеть тихо, не привлекать внимания. Вас бы никто не тронул.

– А ты могла бы всё отрицать, – ответил Марк, поправляя ворот куртки. – Но не стала. Почему?

– Потому что не умею врать, – я посмотрела на него, и в горле снова встал ком. – Потому что люблю вас. Потому что правда… правда иногда важнее безопасности.

– Вот и мы не умеем, – Денис обнял меня, притянул к себе, и я уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах цитрусов и чего-то свежего, его запах. – Мы вместе. До конца. Что бы они ни решили.

– Что теперь будет? – спросила я, поднимая голову.

– Не знаю, – честно сказал Артём, и это честное «не знаю» прозвучало надёжнее любых обещаний. – Но что бы ни случилось – мы справимся. Вместе. Вчетвером. Это не просто слова, Алина. Это план.

Я посмотрела на них. На их решительные лица, на их горящие глаза, на руки, которые всё ещё касались меня – Марк держал за руку, Денис обнимал, Артём стоял за спиной, и я чувствовала его тепло через одежду.

Я поняла, что готова на всё. На увольнение, на скандал, на изгнание из академической среды, на то, что моя фамилия станет нарицательной. Потому что они – это больше, чем карьера. Больше, чем репутация. Больше, чем всё, что я строила пятнадцать лет.

– Пойдёмте отсюда, – сказала я, оглядывая коридор, по которому уже бродили первые любопытные. – Я не хочу ждать здесь. Не хочу, чтобы они смотрели.

– Куда? – спросил Марк.

– Есть одно место, – я улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от той Алины, которая жила до всего этого. Той, которая умела рисковать.

Я привела их в свою преподавательскую.

Ту самую, где всё началось восемь месяцев назад. Где они впервые взяли меня на столе, среди разбросанных конспектов по макроэкономике, а я даже не успела испугаться – только отдалась этому безумию с головой.

Сейчас комната была пуста. Коллеги разошлись по заседаниям, в коридорах стояла та особенная тишина, которая бывает только в учебных корпусах, когда все на совещаниях. Солнце светило сквозь жалюзи, разрезая пространство на тонкие полосы света и тени.

Я закрыла дверь на ключ. Щелчок замка прозвучал в тишине громко и окончательно.

– Ты чего? – спросил Денис, но в его глазах уже загорелся знакомый огонь – тот самый, который я видела каждый раз, когда оставалась с ними наедине.

– Я хочу вас, – сказала я, и слова эти прозвучали легко, без тени стыда. – Прямо сейчас. Здесь. Пока они решают нашу судьбу. Я не хочу ждать. Не хочу думать. Я хочу чувствовать.

– А если кто-то войдёт? – Марк кивнул на дверь, но его голос уже сел, стал ниже.

– Не войдёт, – я повернула ключ в замке ещё раз, для верности. – Я заперла дверь. И даже если войдут – мне всё равно.

Марк усмехнулся, покачал головой.

– Безумная женщина.

– Ваша безумная женщина, – поправила я, подходя к нему.

Я подошла вплотную и начала расстёгивать его рубашку. Медленно. Пуговица за пуговицей. Под моими пальцами его грудь вздымалась всё чаще, дыхание становилось глубже. Марк смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах было что-то первобытное – смесь желания и нежности, от которой у меня кружилась голова.

– Ты уверена? – спросил он, когда я расстегнула последнюю пуговицу. Его голос был хриплым.

– Никогда не была так уверена, – ответила я, стягивая с него рубашку.

Я провела руками по его груди – твёрдой, горячей, покрытой лёгкой испариной, – по животу, по дорожке тёмных волос, уходящих за ремень брюк. Марк замер, только желваки ходили на скулах – он сдерживался, всегда сдерживался первым.

Денис подошёл сзади, и я почувствовала его дыхание на шее. Он начал целовать меня – медленно, вжимаясь губами в кожу, проходя от основания шеи к плечу, заставляя меня выгибаться. Его руки гладили мои бёдра через тонкую ткань юбки, поднимались выше, к груди, и я чувствовала, как соски твердеют под тканью блузки.

Артём встал передо мной, взял моё лицо в ладони – большие, тёплые, надёжные, – и поцеловал. Медленно. Глубоко. Так, что у меня подкосились ноги, и только руки Марка на талии удержали меня на ногах.

– Я люблю вас, – прошептала я в губы Артёму, чувствуя вкус его поцелуя. – Так сильно, что это пугает меня. Каждую ночь я боюсь, что проснусь и этого не будет.

– Не будет, – ответил он, и его голос прозвучал твёрже, чем когда-либо. – Мы никуда не уйдём.

Мы раздевали друг друга не торопясь. В этом не было обычной спешки, животной страсти, которая часто владела нами в первые месяцы. Сегодня было что-то другое – торжественное, почти священное. Как будто мы готовились к чему-то важному, как будто этот час был всем, что у нас осталось.

Марк снял с меня блузку, расстегнул юбку, и она упала на пол лёгким шелестом. Денис расстегнул мой бюстгальтер, и я вздохнула свободнее, когда тесная ткань перестала сжимать грудь. Артём опустился на колено, стягивая с меня трусы, и на секунду замер, глядя на меня снизу вверх – в его взгляде было столько обожания, что у меня перехватило дыхание.

Когда мы остались полностью обнажёнными, Марк подошёл к столу, смахнул с него бумаги. Конспекты, методички, распечатки веером разлетелись по полу.

– Помнишь? – спросил он, оборачиваясь.

– Помню, – улыбнулась я. – Это был самый безумный день в моей жизни.

– Тогда повторим?

Он усадил меня на стол. Холодная деревянная поверхность обожгла ягодицы, и я вздрогнула. Я раздвинула ноги, открываясь перед ними, чувствуя, как воздух касается влажной, горячей плоти.

– Какая же ты красивая, – выдохнул Денис, опускаясь на колени.

Он раздвинул мои бёдра шире и начал целовать. Медленно, смакуя каждое движение. Его губы прошли по внутренней стороне бедра – горячие, влажные, – поднимаясь всё выше. Я откинула голову, вцепившись в край стола.

Марк встал рядом, и я взяла его член в рот. Солоноватый вкус предвкушения, твёрдая плоть, пульсирующая на языке. Я двигалась медленно, дразня, обводя головку языком, и слышала, как его дыхание сбивается. Артём стоял сбоку, глядя на нас тяжёлым, горячим взглядом, и медленно гладил себя – его рука двигалась в такт моим движениям.

Денис лизал меня так, будто хотел запомнить мой вкус навсегда. Его язык входил в меня, выходил, обводил клитор, снова входил, и я чувствовала, как напряжение растёт, как низ живота сжимается в сладкой, тугой судороге.

Я чувствовала, что приближаюсь к краю – тот самый момент, когда мир сужается до одной точки, до одного ощущения, – но Денис вдруг остановился.

Он поднял голову, мокрый от меня, с горящими глазами.

– Не смей кончать, – прошептал он. – Не сейчас. Не без нас.

– Тогда трахните меня, – попросила я, и мой голос прозвучал хрипло, чужим. – Пожалуйста. Я не могу больше ждать.

Марк вышел из моего рта. Он поднял меня со стола – легко, как пушинку, – развернул и уложил грудью на холодную деревянную поверхность. Конспекты зашуршали под моими ладонями.

– Сейчас, – сказал он, и я почувствовала, как головка его члена упирается в мой вход – горячая, влажная, готовая.