Текст книги "Рассвет на закате"

Автор книги: Марджори Иток

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

Глава 6

Сжав челюсти, она шла дальше. Она не будет снова спускаться вниз, по крайней мере, сейчас. Может быть, после того, как он отправится спать. Интересно, какую спальню он выбрал? Элинор увидела свет, струившийся из приоткрытой двери комнаты с чиппендейловским комодом. На полу возле низкой смятой кровати валялась в беспорядке одежда, вдобавок в комнате висел завесой сигаретный дым. Джулия была бы разъярена. Никому не позволялось курить в доме в течение долгих лет.

Ее собственная спальня находилась прямо напротив через коридорчик. Вначале Элинор огорчилась, а потом она подумала, что есть вещи и поважнее, над которыми стоит поразмыслить. Например, замок на ее двери. Она убедилась, что он работает и что ее рука не сломана. Войдя, она заперла дверь, зажгла лампу и торопливо принялась высвобождаться из своих доспехов. Они с Джулией пользовались общей ванной комнатой. Но сейчас, когда в доме сидит эта деревенщина, она не могла туда спуститься. Проклятый наглец!

Беглый осмотр показал, что платье безнадежно испорчено. Пятьдесят долларов коту под хвост. Она кинула его в широкий бак вместе с чулками. Затем, взяв свой слишком длинный толстый коричневый халат, который меньше всего на свете напоминал о сексуальности, она закуталась в него, бросила взгляд вниз, в холл, с облегчением обнаружила, что он пуст, расслышала звук льющейся воды из кухни и на цыпочках прокралась через зал в ванную.

Ее дантист не одобрил бы небрежного отношения к чистке зубов, но что он понимает? Ему-то никогда не приходилось прятаться от блуждающего взгляда симпатичного медведя из глубинки в халате на голое тело.

Рука Элинор замерла на дверной ручке спальни, она постояла в замешательстве от собственных мыслей. Ну почему в ее голове из всех слов в мире нашлись только «симпатичный медведь из глубинки» и «блуждающий»?

Тони Мондейн симпатичный. Да, конечно. Но ковбой? Бентон Бонфорд и в самом деле выглядел, как ковбой, отошедший от дел, но «блуждающий»?

Что ж, все-таки он был дважды женат. Он сам сказал. Это указывает на определенный подход к семейным отношениям. «Но вообще-то, – с уверенностью подумала Элинор, – иногда подсознание знает больше, чем разум, и независимо от возраста умная женщина, находясь в большом доме наедине с внушительных размеров мужчиной, со вниманием отнесется к подсказкам своего подсознания».

Элинор сняла халат и, уже находясь в кровати, протянула руку, чтобы погасить свет. Лампа внезапно погасла: где-то за стенами дома Элинор услышала отдаленный гул. Просто отлично. Надвигался еще один из холодных осенних ураганов с грозой.

Тут электрический свет снова засиял, но в любую минуту он может погаснуть надолго, так как осенью на местной электростанций, как правило, устраивали нечто вроде проверки.

Сказать ли об этом племяннику? Чего это ради? Пусть сам разбирается со всем. Тут возникла еще одна мысль. Надо ли ей запирать дверь спальни? И со словами: «Лучше подстраховаться, чем потом пожалеть», – она поднялась с кровати, вздрогнула от боли в плече, подошла к двери и попробовала ее запереть.

Ей пришлось повозиться с замком, прежде чем он щелкнул. Она не запирала дверь с тех пор, как Джулия пригласила к себе какую-то аукционершу и ее любимого ручного удава. С тех пор миновало три месяца.

Для надежности Элинор решила также надеть пижаму Бобби. Она спотыкалась, путаясь в ее длинных штанинах. Штаны были широковаты, но благодаря безопасной булавке держались довольно сносно. Если по какому-нибудь нелепому стечению обстоятельств ей снова придется столкнуться этой ночью с племянником, она определенно не предстанет перед ним в изношенном ручной вязки пуловере, который единственный остался у нее из одежды, поскольку все остальное она отправила в стирку. Стирка – она совсем забыла об этом. Можно сделать это завтра перед уходом на работу.

Она забралась обратно на высокую кровать с балдахином, начала кутаться в одеяла, затем замерла и принюхалась. В комнате стоял странный запах: пахло псиной. Странно. Да нет, ничего странного, это ее новая отремонтированная табуреточка. Бен предупредил ее, что лак будет сохнуть всю неделю, но она все равно притащила ее домой, главным образом для того, чтобы уберечь от взглядов Марвина Коулса. Он еще раньше пытался купить ее, перебив цену на аукционе домашней утвари.

Может, открыть окно, чтобы впустить не много свежего воздуха? Снова выбравшись из постели, она подошла и слегка приоткрыла старую раму, на несколько дюймов. За стеклом царил мрак, и лишь ветер яростно шумел в кроне старой сосны у гаража. Одна из надломленных ветвей стучала по крыше. Джулия собиралась спилить ее. Теперь же об этом предстояло позаботиться Элинор «или еще кому-нибудь», – поправила она себя сердито. И уж наверняка пойдет дождь. Только бы он не начался до тех пор, пока «к-овбой» не отправится спать и она не сможет сбегать вниз за своим бедным пальто, туфлями и сумкой. С пальто, наверное, все обойдется, но вот туфли были самыми лучшими в ее гардеробе, хоть от них и болели ноги, и от сильной влажности, безусловно, пострадают все бумаги, что лежат в ее парусиновой сумке, превратившись в противную мешанину. Проклятая деревенщина!

Она снова скользнула под одеяло, уставилась в темный потолок и сказала себе, что плечо болит не так уж и сильно и что ей следует приберечь снотворное на более неотложный случай. Она глубоко вздохнула и принялась медленно считать до десяти. Через приоткрытое окно проникал ветер, покачивая занавески и обжигая холодом ее щеки, несмотря на слой ночного крема. Еще раз. «Один-два-три…» Несмотря на сквозняк, в комнате пахло псиной. «Надо будет сказать об этом Бену. Семь-восемь-девять-десять. Забудь об этом, а заодно и о том, чтобы делать глубокие вздохи – все равно не помогает».

Она вздохнула, протянула руку и вновь зажгла свет. Перевернувшись, она получила возможность взглянуть на крошечные французские часы, собранные задолго до того, как услышали о существовании светящихся циферблатов.

Четверть первого. Даже забавно. Ей надо встать в шесть; Бен напомнил ей, что в семь тридцать в магазин приедут клиенты, чтобы посмотреть диван розового дерева. Продажа его сулит им много денег.

Она тихонько вздохнула. Может быть, после того, как она прокрадется вниз и заберет свои туфли и сумку, все кончится? Может быть, эти глупости и мешают ей успокоиться. Теперь-то уж точно племянник заснул. Он ведь проделал долгий путь и наверняка устал. Она села, опустила ногу на коврик у кровати и вдруг услышала скрип. Это поворачивалась дверная ручка.

– Спокойной ночи, мистер Бонфорд! – крикнула Элинор.

– Миссис Райт…

– Я же сказала: спокойной ночи!

– Я думаю, вы должны…

Страшно разгневанная такой явной настойчивостью этого человека, она отшила его самым холодным тоном, который только могла изобразить:

– Приятных сновидений!

Ответа не последовало, но ручка перестала двигаться.

Она откинулась на подушки, закрыла глаза, думая про себя, что завтра утром один из них уберется отсюда: либо он, либо она.

В тишине старого дома ей показалось, что она услышала, как скрипнули пружины под могучим телом на выбранной им кровати. Она ударила кулаком по подушке.

Она попадет в довольно неприятное положение, если он не уснет. Нечего и говорить, он всю кровь ей испортил.

Началась гроза. Отблески молнии сверкали в ее окне, за ними не замедлили раздаться раскаты грома. Кажется, если подсчитать время между громом и молнией, то можно определить, как скоро начнется дождь и как далеко находится туча. Элинор сделала усилие, чтобы вспомнить это, и уже немного успокоилась, когда первые капли дождя застучали по старым матовым оконным стеклам.

И затем произошла ужасная вещь. Яростная вспышка озарила небо, затем раздался удар грома, от которого весь дом затрясся. Свет погас; Элинор попыталась сесть, но вместо этого беспомощно вытянулась на кровати, потому что что-то огромное, что-то, издающее непристойные звуки, пыталось забраться к ней под одеяло.

Ярость и бесстрашие охватили ее, она пронзительно вскрикнула и попыталась отпихнуть существо, но руки ее оказались в ловушке и нащупали шерсть, в то время как мокрый язык облизывал ее голую шею. С отчаянным усилием она выбралась из-под копошащейся массы, щелкающей зубами под скомканными одеялами, и свалилась на холодный пол. Она перекатилась, вскочила на ноги с необычайной легкостью, повернула замок, который на удачу подался под ее рукой, открыла дверь, навалившись на нее, и, стремительно перелетев через коридор, тяжело столкнулась с дверным косяком. Она очутилась прямо в объятиях могучих рук, прижатая к прикрытой шелком мужской груди. Они оба закружились, исполняя какой-то странный танец в кромешном мраке коридора, пока она всхлипывала и бормотала. Наконец ему удалось остановить этот танец, прижавшись спиной к холодной стене. Тут снова зажегся свет. Элинор огляделась, еще раз взвизгнула, отлепилась от партнера по танцу и отскочила к противоположной стороне коридорчика, схватив бронзовую статуэтку со столика у стены и размахивая ею над своей головой с угрожающим видом, словно растрепанная Валькирия с копьем. Сквозь сжатые зубы она произнесла:

– Вы отвратительная умственно отсталая деревенщина!

– Проклятье, опустите вниз эту штуку! Может быть, в следующий раз вы выслушаете меня, – сказал он.

– Это вы послушайте меня! Еще один шаг, и я раскрою вашу толстую башку, как стручок гороха!

– О, ради Бога!

Он отступил к стене позади себя и уложил огромные руки в излюбленную позицию – скрестив их на груди. Он смотрел на нее, нахмурившись, и выглядел таким же грозным, как погода за стенами дома. Элинор оглянулась, и в ее голубых глазах, которые потемнели от гнева, мелькнул страх перед мраком царящей на улице ночной бури.

Чрезмерно спокойным голосом он продолжал:

– Я сказал – опустите статуэтку, пока никто не пострадал – и вы можете быть чертовски уверены, что если уж кто-то и пострадает, то уж не я. Мне жаль, Чарли напугал вас. Если бы вы выслушали меня…

– Кто такой Чарли? – спросила она, застыв от ужаса при мысли, что их может оказаться двое, и крепче сжала статуэтку.

– Моя собака.

Этот чудовищный бегемот, который залез к ней в кровать? Она сварливо сказала:

– Да вы шутите!

Мужчина пожал плечами, заглянул через ее плечо в освещенную спальню и тихонько свистнул. На огромных мохнатых лапах со скорбной мордой и поджатым хвостом здоровенный коричневый с белым сенбернар вышел из ее спальни и с унылым видом грузно уселся на пол у ног Бентона Бонфорда. Элинор задохнулась от изумления и опустила статуэтку.

– Вы не можете утверждать, что я не пытался предупредить вас, – невозмутимо сказал Бентон Бонфорд.

У Элинор кончилось терпение, и она воскликнула:

– Предупредить о чем?

– О вероятности того, что он сидит под вашей кроватью.

– Под моей…

– Именно. Я выпустил его из комнаты, когда снова поднялся наверх с вашими, между прочим, туфлями, пальто и сумкой, которые лежат сейчас перед вами на стуле и которые я обнаружил, когда закрывал окно в кладовке, – ведь вы забыли их. Помните первую вспышку молнии, когда мы еще были внизу? Это привело его в ужас. Я знал, что так и будет. Он панически боится грозы. Моя кровать слишком низкая, чтобы он мог залезть под нее, вот он и выбрал вашу. Вы теперь понимаете, что Чарли – суеверный подлиза и трус, так ведь, старик? Посмотрите, он весь дрожит. Вы, глупая женщина, до смерти напугали его.

– Да я сама… – произнесла она и умолкла.

Элинор открыла рот, словно рыба, вытащенная из воды, и к своему ужасу обнаружила, что ее защита целиком и полностью сломлена – результат последних четырех дней, – когда ей требовалось все ее мужество. Крупные слезы потекли по бледным щекам, отчего на ее губах возник солоноватый привкус.

Бентон Бонфорд хрипло сказал:

– Прекратите это!

Элинор закрыла руками свое мокрое лицо, покачала растрепанной головой и промямлила:

– Простите, я не могу. Не смотрите, просто уйдите.

Ее ответ сопровождался глухим шлепком, поскольку Бонфорд повернулся и врезал своим кулачищем по стене. Результатом удара оказалась неглубокая выемка на старых обоях и испуганное выражение, которое появилось на и без того перекошенной морде Чарли. Сам же Бентон Бонфорд сжимал и разжимал свой кулак, тяжело дыша. Не глядя на Элинор, он произнес:

– Когда вы закроете дверь, придвиньте к ней стул, я вам советую.

И затем, поскольку Элинор таращилась на него, не двигаясь, повернув к нему мокрое лицо, он посмотрел на нее и сказал напряженным строгим голосом:

– Черт возьми, дамочка, у меня не было женщины вот уже восемь недель. Мне уже шестой десяток, но я уверен, что это еще не конец жизни. Вы что, не понимаете, как сексуально выглядите?

И тогда – разве она успела бы заметить это в своем яростном прыжке из кровати, – она обнаружила, что верх ее широкой пижамы расстегнут, булавка потерялась, и в отчаянном порыве к своему воображаемому убежищу она не заметила, как широкие штаны свалились с нее и теперь лежали на полу, и самое страшное, что от ее глубокого вздоха пижамная куртка разошлась, и ее грудь была почти полностью обнажена.

Вдруг Элинор поняла, и это было, как вспышка молнии, что еще никогда не видела более красивого мужчину, начиная с его могучей выпуклой груди, покрытой серебристыми волосками, и заканчивая длинными мускулистыми ногами; он был в светлых плавках и больше всего на свете походил на Геракла, а его жена, наверное, сошла с ума…

Перед ней открылась головокружительная опасность, с которой ей раньше не приходилось сталкиваться ни в круговерти своего короткого замужества, ни в период редких увлечений ее вдовьих лет, и вообще за всю ее жизнь.

Снова сверкнула молния, приглушив свет до неясных сумерек, но что-то совершенно новое возникло между усталым мужчиной и измотанной женщиной, стоящими в коридоре, заставляя их зажмуриться. Если бы он протянул к ней руки или она сделала бы это, то произошло бы неизбежное. Но в этот момент свет окончательно погас, и к хриплому, затрудненному дыханию двух человек присоединилось жалобное повизгивание испуганной собаки, и очарование пропало.

Мужчина невнятно пробормотал:

– О, Господи! – и наклонился во мраке, чтобы успокоить съежившегося пса, забившегося в пространство между стеной и ногами хозяина.

Женщина не сказала ничего.

Глава 7

Буря утихала. Ветки сосны больше не хлестали по крыше, лишь тихо шелестели. Ветер все еще играл с хрупкими подсохшими листьями сикамор, гоняя их по старой деревянной веранде, но через оголенные ветки деревьев уже время от времени проглядывала луна. Воздух был сырой и холодный. Он проникал в комнату через приоткрытое окно, принося с собой запах влажной коры и сырой земли.

Элинор растянулась на кровати, уставившись в лепную розетку на потолке спальни. Мысль о том, чтобы заснуть, теперь была просто смешна. Нервы, как натянутая струна: если кто-нибудь коснется, зазвенят.

«Опять надо приспосабливаться. Ну что за мужчина! Она вела себя, как робкая школьница. Господи! Ну почему ее мысли устремлялись в одном направлении?»

Элинор подумала, что Тони взволновал ее; она сопротивлялась, но он разбудил ее. И так уж вышло, что из всех людей подвернулся племянник, чтобы закончить дело.

«Это несправедливо, – подумала она, – что Провидение веками диктует свою неумолимую волю. Это не должно случиться со мной, если только я сама не выберу это. Но я не выберу, я слишком стара для такой бессмыслицы».

Она перевернулась и увидела отблеск света на статуэтке, которую поставила на ночной столик. Великолепный бронзовый мустанг, вставший на дыбы, казалось, бил копытами по воздуху. Она почти слышала его дыхание, вырывавшееся из раздувающихся ноздрей.

Жеребец. Ей все время попадались на глаза жеребцы. Неважно, какого возраста.

Тут она сама фыркнула и почувствовала себя лучше, пока сквозь шум ветра, шелест листьев и колышущихся занавесок она не различила настойчивый стук в свою незапертую дверь.

Она застыла. С другой стороны двери раздался глубокий голос, который сказал:

– Я уверен, что вы не спите. Господь свидетель, я тоже. Вставайте и наденьте на себя побольше одежды. Нам надо поговорить. Я буду внизу, в кухне.

– Я не думаю, что нам есть о чем разговаривать в два часа ночи.

– Не ведите себя, как ослица. Нам обо всем надо поговорить. Не беспокойтесь, я уже надел на себя брюки. Кстати, Чарли составит нам компанию. Вставайте, я приготовлю кофе.

Элинор недоверчиво прислушалась, как его подкованные башмаки глухо стучат по ступенькам, сопровождаемые негромким шлепаньем, которое, вероятно, выдавало присутствие сенбернара.

Пытался ли он открыть дверь? Что за беспокойный человек! И какой эгоист: не дождался ее ответа и ушел в уверенности, что она послушается.

«Пожалей себя, Элинор. Останься в постели, подожди до завтра, когда к нам присоединится Мэтт Логан, чтобы найти в разговоре с этим ужасным человеком нужные слова».

Однако, может быть, в этом и было дело. Завтра появятся Мэтт Логан, и, вероятно, Тони Мондейн, и одному Богу известно, кто еще, и только в конце этой очереди найдется место племяннику Джулии. Может быть, это единственный шанс поговорить приватно, с глазу на глаз. Представить ситуацию с собственной позиции, без всякого давления со стороны закона.

Элинор поднялась с постели. Побольше одежды, так он сказал.

Она порылась с угрюмым видом в своем гардеробе, выудила бесформенный фланелевый костюм для бега трусцой бутылочного цвета и огромные пушистые комнатные туфли. Сойдет.

Она зашаркала к двери в своей неуклюжей обуви, затем внезапно, повинуясь необъяснимому импульсу, вернулась назад, взяла пару бигуди и укрепила их на макушке при помощи заколок для волос. Вот так. «Вернись, красотка», – пропела она своему бледному отражению в зеркале и пошла вниз по ступенькам.

Кухня была ярко освещена, и слабый аромат свежесваренного кофе долетел до Элинор. Задняя дверь была открыта, за ней мелькал Чарли, победно помахивая своим пушистым, похожим на знамя, хвостом. Он околачивался вблизи дома, удостаивая своим вниманием ствол каждой сосны. Бентон Бонфорд, вытянув ноги, развалился на стуле, держа в руке чашку с кофе. Поверх выцветших джинсов был надет огромный свитер, орнамент на котором представлял собой вереницу свинок. Взмахнув кружкой, он указал ей на кофеварку:

– Наливайте. Я нашел только кофе без кофеина, но что мне нужно сегодня, так это тихая бухта во время шторма. О’кей, Чарли, заходи.

Она не обратила внимания на замечание племянника по поводу кофе без кофеина, воспринимая его как очередную мужскую глупость. Ополоснув чашку для себя, она налила кофе и осторожно отхлебнула. Это действительно был кофе, все правильно. Да, конечно. Вот только чем он отмерял его, не миской ли для фруктов?

Бентон осклабился.

– Кофе по моему рецепту, – сказал он. – Слишком густой, чтобы расплескать, довольно жидкий, чтобы удобно было размешивать. Прошу садиться.

Возможно, его последние слова и запоздали, но она послушалась. В конце концов, мяч для дальнейшей игры был в его руках. Элинор уселась на бентвудовский стул и придвинулась к столу.

Бентон Бонфорд закрыл дверь и велел своей похожей на гору собаке лечь на пол. Пес повиновался, с упреком взглянув на хозяина исподлобья и плюхнувшись так, что в буфете зазвенела посуда. Затем Бонфорд, в свою очередь, сел к столу. Старый бентвуд выдержал: он был достаточно крепок.

«Если, конечно, ему не придет в голову откинуться на спинку, – подумала Элинор. – Клей держать не будет. Я, конечно, буду при этом отмщена, но расколотый бентвудовский стул – слишком высокая цена за такое удовольствие».

Однако он сидел тихо и спокойно, обеими руками держа свою чашку. Она заметила, что на груди его огромного свитера свинки держат в своих рыльцах маргаритки. Затем она перевела взгляд на его руки. Они были достаточно велики, чтобы кружка почти полностью исчезла в его ладонях, они были покрыты рыжеватыми волосками и легкими веснушками и определенно имели трудовые мозоли. Рабочие руки.

Волей-неволей она подумала о Тони Мондейне. У него тоже были руки, умеющие все. А еще – тяжелые, худые и загорелые. И ловкие. Опытные.

Тут она почувствовала, что хандра пропала и ее щеки заливает румянец. Она в замешательстве подумала: «О, пожалуйста, не смей краснеть перед ним».

Но Бентон Бонфорд не смотрел на нее. Вовсе нет. Казалось, его глаза навсегда приклеились к другим, которые возникали на поверхности кофе в его кружке, когда он дул, лениво и монотонно.

Часы в холле мелодично пробили два или уже три, Элинор не поняла, потому что он внезапно скорчил гримасу, сдвинув белые брови, и очень осторожно сказал:

– Я думал… Там, – и он кивнул в сторону лестницы, – я думал, что… что я, наверное, выглядел больше… чем ослом.

«Больше! – подумала про себя Элинор. – Намного больше!» – Но вслух она ничего не сказала, сосредоточившись на очередном глотке жидкой густой глины, которую он называл кофе, и позволяя ему попасться в собственную ловушку.

– Логан – это ведь адвокат, правильно? – назвал мне ваше имя и сказал, что ответственность за бизнес лежит на вас. Вы говорите, что живете здесь, в этом доме, что определенно ставит вас на верхнюю ступеньку в жизни моей тети Джулии. И неважно, сделали ли вы что-нибудь, чтобы уладить дела, или нет, – это к делу не относится.

Заметил ли он ее внезапный резкий вздох из-за возрастающего гнева, ибо предел ее терпению почти настал, или же он искренне пытался разобраться в делах?

Он продолжал:

– Моя тетя Джулия не выносила дураков. Так ведь?

Поджав губы, Элинор ответила:

– Да.

– Значит, вы дружили много лет?

– Да.

– Вы были партнерами?

– Думаю, что да.

– Почему?

Отчаянно пытаясь успокоиться, Элинор через силу ответила:

– Потому что так она мне сказала. Потому что мы на равных занимались всеми делами.

– И делили этот дом.

Все. С нее достаточно. Она холодно ответила:

– Только с тех пор, как умер мой сын. Я потеряла собственный дом и все остальное, что имела, из-за медицинских счетов. Джулия взяла меня к себе. Она была… она была одной из самых достойных женщин в мире.

– Да, я тоже помню это.

– Вам следовало бы…

– Я не видел ее с тех пор, как мне минуло десять.

– Она не изменилась. – Внезапно, вопреки ее воле, у Элинор хлынули слезы. Отвернув лицо к окну, отпивая из чашки, которая все равно тряслась в ее руках, неважно, что она отчаянно сжимала ее, она произнесла голосом, в котором чувствовались слезы: – Проклятый город! Проклятые людишки с канализацией вместо мозгов! Что они пытаются сделать? Неужели им непонятно, что мне тяжело уже от того, что она умерла, а они еще навязывают свою ложь!

Ее ответ побудил его подняться, взять кофеварку и подлить в ее чашку кофе так же, как и в свою. Очень спокойно, почти сочувственно, Бентон сказал ей:

– Не волнуйтесь насчет них. Просто помогите мне разобраться, и тогда мы выпутаемся. Договорились?

Элинор сглотнула, вздохнула, взяла бумажное полотенце, протянутое им, чтобы промокнуть свои предательские глаза.

– Хорошо.

Он снова сел, и стул скрипнул.

– Так. Она имела в виду, что сделала вас партнером. Она обращалась с вами, как с партнером.

– Да.

– Но официально, на бумаге, вы им не были.

– Нет. Мэтт говорит… говорит, что она… никогда не давала распоряжений на этот счет.

Если бы Элинор посмотрела на него, то заметила бы слабую улыбку, возникшую в уголках его губ и морщинки в уголках его глаз.

– Чего и следовало ожидать. Я никогда не получаю рождественских подарков раньше июля. Ну ладно. И тут внезапно объявляюсь я. Законный наследник. А вы, кажется, остаетесь ни с чем.

– Да.

Что еще она могла сказать? И чего он ждал? Что она начнет ныть: ой, пожалуйста, добрый дяденька, или бросится на пол и примется обнимать его колени?

Элинор не собиралась делать ни того, ни другого. Тут ручища Бентона отделилась от чашки, сжалась в кулак и внезапно ударила по крышке стола, отчего обе чашки подпрыгнули.

– Черт побери! – загрохотал Бентон Бонфорд гневно. – Мне что, никто не мог сказать об этом?

– Но ведь вы не спрашивали?

– А что я должен был спрашивать? Индюк в телефоне сказал мне только, что моя тетка умерла. Я унаследовал ее антикварный магазин, что побудило меня ринуться сюда. Теперь я могу признать, что времечко у меня выдалось жаркое, если учесть мою супругу Джилл, которая смылась в Лас-Вегас, восемьдесят акров цветущей кукурузы, свиней, оставшихся без присмотра, и то, что я только что сошел с самолета, прибывшего из России. Несмотря ни на что я приехал, даже не распаковав вещи. Взял Чарли и пустился в путь. Так что я не слишком, как могло показаться, разволновался из-за того, что в магазине была вечеринка. А она была?

Элинор покачала головой, глядя на него полными слез глазами:

– Нет! И опять-таки вы не спросили.

– Правда. И за это я приношу извинения. Но вот за то, что я запер дом, я не стану извиняться, хоть у меня и в мыслях не было не впускать вас. Просто я не одобряю, когда двери дома остаются нараспашку.

– Двери нараспашку. Но я не…

– Значит, был кто-то еще. Парадная дверь была полуоткрыта.

Он решил, что не стоит говорить ей, что в момент, когда он переступал порог с парадного входа, кто-то выскользнул через заднюю дверь. Она и так выглядела расстроенной.

– Ну ладно. Я здесь с самыми честными намерениями, хоть уже виновен в том, что попал впросак дважды. И, Элинор Райт, я приехал не за тем – это было сказано очень осторожно, – чтобы обижать сирот или грабить вдов. Без всякого сомнения, мы можем договориться.

Элинор глубоко вздохнула. Именно это она и надеялась услышать. И этот здоровяк сидел здесь, глядя на нее, и ждал ответа.

Она опять вздохнула. И осторожно сказала:

– Я думаю, мы сможем. Я… я надеюсь, что так и будет.

Бентон Бонфорд эхом отозвался на ее вздох, надув щеки. Светало, и раздавалось робкое чириканье утренних птичек. Чарли пошевелился и перевернулся на спину, задрав все четыре лапы и выпятив свой белый горностаевый живот. Бонфорд пошлепал его ногой в потрепанном ботинке размером с коробку для обуви Элинор. Через полуоткрытое окно доносился звенящий шелест сухих листьев, которые ветер гонял по крыльцу. Она поежилась. Он протянула длинную руку и закрыл окно.

– Вот так. От дождя стало еще холоднее.

– Да. Это шум приближающейся зимы.

– Перемены. Держу пари, что вы не любите перемены, так ведь? Даже если они касаются времен года.

Элинор начала было возражать, затем честно ответила:

– Нет. Полагаю, что нет. Слишком много в моей жизни было страшных перемен. В конце концов, устаешь от них.

Он кивнул. Вытянув длинную ногу, он порылся в кармане штанов и выудил начатую пачку резинки.

– Хотите?

– Нет, спасибо.

– Предполагается, что это удержит меня от курения.

– И как, помогает?

– Только тогда, когда у меня нет сигарет, как сейчас. У вас случайно не найдется?

– Нет. Джулия никогда не курила. А я бросила.

– И остались в живых? – Он адресовал ей кривую улыбку, пожимая плечами.

– Пока что я жива.

Бентон вытянул пластик жвачки и отправил его в рот.

– Кажется, я не видел в доме ни одной пепельницы. Ну ладно. И что же изменилось?

– Простите?

– Вы сказали, что в вашей жизни произошли страшные перемены.

Время для исповеди настало, что ли? Ну ладно, большого вреда не будет, если она не много расскажет ему. В конце концов, ведь он произнес магические слова «мы договоримся». Может быть, если он узнает о ней побольше, им обоим будет легче. Она определенно не собиралась метать перед ним бисер, но и упрямиться не стоило.

Элинор отпила кофе, обнаружив, что он остыл, но ей не хотелось просить добавки.

– Думаю, что особенно говорить нечего. Мои родители развелись, и никто не хотел заниматься мной. Так что я рано вылетела из гнезда, – сказала она. – В шестнадцать лет я вышла замуж. Потом мой муж погиб в аварии на мотоцикле, а сын заболел рассеянным склерозом. Те небольшие средства, которые у меня были, ушли на его лечение. Тогда Джулия предложила мне работу. А когда год назад мой сын умер, приютила меня у себя. Она пожалела меня.

– Но недостаточно, чтобы сделать вас партнером. Я думал, что много знаю о своей тетке. Вы должны были заслужить партнерство.

– Нам легко было работать вместе. И я научилась любить антикварный бизнес. И, честно говоря, это единственное, что я умею.

Элинор улыбнулась, она почувствовала, что это замечание имеет большое значение. Ей надо выиграть хоть что-то, хотя бы для того, чтобы выжить. Если, конечно, человек, сидящий перед ней, позволит ей вести дела. Так ли уж много она просит?

Но, казалось, что его мысли витали где-то далеко. Вдруг он медленно произнес:

– Пьяный водитель задавил моих жену и сына.

Он застал ее врасплох, и она неосторожно сказала:

– О, но я думала… – Затем остановилась в смущении.

Кривая улыбка была ответом на ее слова.

– Много лет назад. Джилл – моя вторая жена. Обе стороны допустили ошибку. Я думал, что ей понравится ферма, а она думала, что, раз я фермер, значит, у меня много денег.

– О!

Элинор сказала это очень тихо. Он улыбнулся, заметив ее затруднение, и рукой пригладил свои белые волосы.

– Вы определенно не особенно много знаете обо мне.

«Да я вообще о тебе ничего не слышала до прошлой недели», – подумала Элинор.

Но сказать это вслух было слишком трудно. Она покачала головой:

– Нет, не особенно.

– Дедушка Бонфорд оставил мне ферму. Хорошую. Я берегу ее. Выращиваю свиней, немного рогатого скота, сею зерновые. А теперь я оказался между молотом и наковальней, потому что правительство штата намерено заложить искусственное озеро для отдыха, и в результате большая часть моей территории будет затоплена.

– О, Господи! Вы будете продавать?

– Нет. Не сейчас. Но я стараюсь смотреть на вещи шире. Все-таки мне почти шестьдесят лет, и мне некому оставить все это.

Бентон щедро отхлебнул кофе, и по его лицу Элинор определила, что и в его чашке он холодный. Он пробормотал:

– Проклятье! – и снова потянулся к кофеварке. – Еще хотите? – Элинор покачала головой, и тогда он налил себе, поставил кофеварку и устало улыбнулся ей. – Хотите услышать окончание моей истории?

– Почему нет? Ведь мою вы слышали.

– Я отправился в Россию вместе с группой других свиноводов на то, что они называли консультацией. Там такой бардак, что чувствуешь себя больным, особенно страдает желудок. И, когда я вернулся домой, оказалось, что моя женушку удрала, а моя единственная тетка умерла. Теперь я – преуспевающий фермер, который может признать, что не испытывает почти никакой зависимости от банка. А еще я должен признать, что, когда мне сказали, что магазин тети Джулии принадлежит мне, я даже заподозрил какую-то ошибку. Я, – закончил он спокойно, – никогда ничего не слышал об Элинор Райт. Я лишь однажды виделся с теткой, и она была в магазине одна. Кажется, это было сто лет назад.