Текст книги "Рассвет на закате"

Автор книги: Марджори Иток

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Глава 15

Неожиданно Элинор снова испугалась. Ей захотелось оказаться в своем городке, хотя Бонфорд уже держал путь домой.

Она почувствовала, что почва ушла из-под ее ног, и она беспомощно барахтается в трясине. Ей необходимо, чтобы между Марвином, Тони и Бонфордом наступила полная ясность, причем изложенная в четкой форме черным по белому. Сейчас она опять потеряла уверенность, что именно так и будет.

Бентон о чем-то рассказывал. Господи, ей необходимо собраться с мыслями.

Собрав остатки спокойствия, она спросила:

– Что, простите? Я задумалась.

Он слегка улыбнулся и, оторвав свою руку от руля, махнул в сторону дороги. Оголенные, изящно изогнутые ветви высоких деревьев, растущих вдоль обочин, почти касались хрупкого голубого неба. Их корни были похоронены в покрытой листьями почве и спрятаны в зарослях алого сумаха и ежевики, дикой лозы и паслена. На склоне холма деревья множились, и сосчитать их уже было невозможно. И он повторил:

– «Темны деревья прекрасного сада, но выполнить мне обещания надо. И в сотни миль я проделаю путь, прежде чем можно мне будет уснуть». Это написал знаменитый поэт Роберт Фрост[26]26
  Роберт Ли Фрост (1874(5)—1963) – знаменитый американский поэт. В основном его стихи были посвящены ломке некогда цельного сельского мира, утрате живого, гармоничного контакта между человеком и природой.


[Закрыть]. Хорошо сказано, прямо про меня. Потому что все это мне предстоит.

– Длинный путь, прежде чем вы заснете? – Она попыталась улыбнуться.

– И выполнение обещаний. – Он адресовал ей короткий, но пронзительный взгляд из-под тяжелых серебристых бровей. – Я всегда держу слово, леди. Запомните это. Но, черт возьми! – Он посмотрел на часы. – Мне надо поторапливаться. Ведь до дома ехать пять Часов.

Она была тронута его словами. Но о каких обещаниях он говорил? И кому он их дал?

Может ли она действительно верить ему?

Но все, что она произнесла вслух, было:

– Простите. Я думаю, что мне следовало бы управиться на аукционе побыстрее.

– Нет, нет, вовсе нет. Черт возьми, вы не могли ускорить ход аукциона. И нам обоим это известно. Просто я подумал, что у меня еще есть время, и мы можем заехать куда-нибудь перекусить.

Как его слова отличались от высокопарного, напыщенного слога Тони, приглашающего ее в ресторан. «Сказано от души», – подумала Элинор и торопливо проговорила:

– Я и не думала об этом. Как-нибудь в следующий раз. Я имею в виду, когда вы вернетесь. – И тут она испугалась того, что услышала в собственном голосе: она была маленькой девочкой, которая клянчит лакомство.

Он повернул голову и взглянул на нее. Элинор еще больше смешалась. Его взгляд был испытующим.

И она торопливо продолжила:

– Я хочу сказать, что раз Мэтт болен и ничего не оформлено… – И осеклась. Мысль о нетерпеливой дамочке была еще хуже, чем образ капризной девчонки. Она крепко взяла себя в руки и решила действовать как разумный взрослый человек, а не сумасшедший подросток. – Простите. Не надо мне было так говорить. Я не могу советовать вам, что вам делать.

Бентон посмотрел на дорогу, на ярко-желтые тополя, на оранжевое солнце, блестевшее сквозь истрепанные листья, и на далекую голубую ленту реки и грубовато сказал:

– Конечно, можете, черт возьми! Вы имеете полное право: вы такой же участник дела о наследстве, как и я. Да, я вернусь. Так скоро, насколько будет возможно. И в этот промежуток времени вы будете вести дела в магазине тети, словно она находится рядом с вами, вы будете продолжать, как делали все прежде. Договорились? Я недолго буду отсутствовать – недели три, не больше. А потом, когда Мэтт – как его там? – снова встанет на ноги, мы посмотрим на всю картину в целом и решим, что делать дальше. О’кей? Решено?

Вот она и получила, по крайней мере, три недели, чтобы потрудиться во имя собственного спасения, ибо во главе угла по-прежнему находится его выгода, а не ее.

Она сказала:

– Все ясно. Спасибо.

– Этого недостаточно.

«Ого!»

– Чего недостаточно?

– Одного «спасибо».

Она сказала немного натянутым тоном:

– Что вы еще вообразили? – Она почти произнесла: «Что вы еще вообразили, тупица?» – но эпитет она придержала при себе.

И все-таки ее замешательство не укрылось от него. Он с изумлением обернулся к ней, увидел ее лицо и рассмеялся, издав громкое грудное «хо-хо-хо».

– И это тоже, – осклабился он ей, – мы оставим на потом. И вообще – это только в проекте. Только в случае продуктивного сотрудничества. Ну что вы покраснели, вы меня, наверное, неправильно поняли. Сейчас объясню, в чем дело.

– Так пожалуйста, – сказала она, сжав зубы, – проясните ситуацию.

Он свернул в переулок, держа свою ручищу на спинке сидения и глядя в заднее окошко. После ловкого маневра «пикап» аккуратно остановился возле грузовой платформы.

Затем Бентон выключил зажигание, но руку не убрал. Она лежала очень близко, что смущало Элинор. Элинор коснулась замка на дверце «пикапа», и тут его ладонь оторвалась от руля и легла на ее запястье.

– Подождите, – сказал он. – Послушайте-ка меня минутку. Я постараюсь не досаждать вам. Ну вот. Я не знаю о ваших отношениях с Мондейном, но я не собираюсь совать в это свой нос. Но я хочу, чтобы вы поняли одно: мне он не нравится. И я не хочу, чтобы он на все наложил лапу в мое отсутствие. И я чертей на рога поставлю, если что. О’кей?

Он был так близко. Элинор ощутила смесь запахов улицы, табака и мужчины. Выбритый подбородок, сильные челюсти и брови, сведенные в почти прямую линию над ясными глазами, очаровывали ее. Он смотрел на нее неотрывно и испытующе. Она вздохнула – неглубоко и тихо.

И тут Бентон разрушил чары. Он сказал:

– У вас есть две ноги. Так стойте на них прочно.

Его реплика больно ранила ее. Не отстранив его руку, она открыла дверцу, избавилась от опасного соседства, и, выскользнув наружу, твердо встала на ноги.

Она не знала, что он в действительности имел в виду. Может быть, ухаживания Тони? То ли он попросту говорил о ее работе во время его отсутствия?

– Это, – сказала она, – я могу. Вот, посмотрите на меня.

Может быть, ее голос прозвучал холоднее, мрачнее. Он вздохнул, шлепнул обеими ладонями по рулевому колесу и обронил ее излюбленное хлесткое словцо.

– Я не сказал вам, что не силен в этих вещах, – продолжил он. – Так что я все изгадил вместо того, чтобы выразить свою мысль яснее. Извините. Мне жаль. В любом случае давайте остановимся на достигнутом, пока я не справлюсь с делами. Где вы хотите выгрузить покупки?

Муж Мэри Энн прохлаждался в старом кресле Джулии. Он подошел и предложил свою помощь, и вдвоем они выволокли сундук и шкаф из фургона и втащили их в рабочую комнату. Бентон вернулся к Элинор, которая механически разглаживала потрепанные одеяла, которыми были обернуты покупки. Он снова взглянул на часы.

– Поеду и заберу шины.

Она было начала:

– Нет, вам не надо…

– Я поеду, – перебил он ее, – Билл сказал, что заменит одну покрышку, раз уж они с Мэри Энн здесь вдвоем. А вы нужны в магазине? Если нет, то встретимся у тети Джулии.

Она была к этому готова: его отъезд слегка затянулся, и она была рада. Беспомощно осознавая, что из огня, да в полымя, Элинор сказала:

– Договорились. – И посмотрела, как он ли хо подал машину назад, держа на руле лишь одну руку, развернулся и поехал вперед по переулку.

Муж Мэри Энн произнес как бы невзначай:

– Отличный парень.

Неужели все подряд должны сообщать ей об этом?

Она сказала:

– Да. – И этим ограничилась.

Затем Элинор сообщила Мэри Энн, куда она направляется, села в свой автомобиль и уехала.

Она не заметила, что Бентон слишком много времени потратил лишь на то, чтобы забрать покрышки. Она заехала по пути в закусочную, взяла пару гамбургеров и двойную порцию жареного картофеля, миновала контору «Транс Америкен», где подзарядила аккумулятор, проехала по четырем переулкам, четыре раза ждала зеленого сигнала у светофора, но к моменту ее приезда домой он еще не появился.

Но когда Элинор начала подниматься по ступенькам заднего крыльца, Бентон Бонфорд затормозил у дома и пошел к ней, отмахиваясь от сухих листьев. Он что-то радостно насвистывал и, протянув руку, опередил ее и открыл дверь.

– Четыре с половиной доллара за установку и два за монтаж, – сказал он, имея в виду покрышки. – Я положил счет на письменный стол в магазине. Осторожно, Чарли разбросал еду. Я допустил промах, держу пари: я забыл оставить ему что-нибудь.

Она обошла беспорядок, учиненный Чарли. Он разлил масло, и пол был скользким.

– Все в порядке. Я сейчас возьмусь за метлу. Вам помочь?

– Нет, спасибо, я путешествую налегке.

Бентон прошел мимо нее и вошел в холл. Она крикнула ему вслед:

– Я взяла вам гамбургеры.

– Вы мудрая женщина. Придется мне вернуться побыстрее.

Она поставила сумку на стол рядом с помятой шляпой и принялась сгребать в кучку круглые сухарики. Некоторые из них были изгрызены до размеров игральных костей, некоторые напоминали формой теннисные мячики. Как мило! Среднему американцу – любителю животных просто слабо купить такую глупую животину.

«Однако случается, – угрюмо подумала она о слове “слабо”,– встретить и такое».

После того как сухари были сметены в одно место, Элинор механически принялась вытирать пол, ни о чем не думая.

Бентон спустился вниз. Его сопровождал застенчиво поглядывающий сенбернар, который явно получил взбучку, и от топота шести могучих ног в буфете зазвенела посуда.

– Вот! – приказал Бентон собаке, распахнув ногой дверь. Затем улыбнулся Элинор. – Я должен извиниться за то, – сказал он, ставя холщовую дорожную сумку на стол рядом со шляпой и удерживая беспорядочно скомканные рубашки и джинсы, которые держал под мышкой, – что моя собака сделала свой выбор и из двух наших кроватей выбрала вашу. Так что извините за то, что осталась шерсть. Ему, конечно, лучше знать, но я должен признать, что вкус у него отменный. У вас есть какой-нибудь пакет, куда я мог бы сложить свои грязные вещи?

– Позади вас.

Бентон повернулся, наступил на собранные в кучку собачьи объедки, поскользнулся, тщетно попытался удержать равновесие, хватаясь за бесплотный воздух, а его рубашки и джинсы прочертили в воздухе крылатую параболу и плюхнулись на пол. Элинор попыталась помочь, но с таким же результатом лыжник мог бы попытаться остановить снежный обвал. Она повалилась прямо на него, а на ее голову каким-то образом приземлились пара джинсов и помятая тенниска. Оба они издали «Уф!» с различным оттенком. Они принялись возиться и барахтаться, сводя на нет усилия друг друга. На пороге возник Чарли. Он зачарованно таращился на них некоторое время, а потом присоединился к всеобщему веселью, облизывая всякую оголенную поверхность, какая попадалась ему, своим шершавым языком.

Элинор ахнула и уткнулась лицом прямо в грудь Бентона. Бентон, указывая на пса, сказал:

– Проклятье, пошел вон, тупица!

Элинор и Бентон рассмеялись.

– Шевелись, буйвол! Отцепись! Если уж здесь положено целоваться, то я сам займусь этим, о’кей? По правде говоря, – добавил он, – я так думаю.

Элинор почувствовала, что его могучая рука скользит по ее волосам, заставляя повернуть голову. Туманным взором она скользнула по губам Бентона всего в нескольких дюймах от ее лица, прежде чем он сомкнул их и прекратил смеяться.

А затем она почувствовала его поцелуй. В первое мгновение он был как бы случайным, теплым и приятным. Она не поняла, когда он изменился. Элинор знала, что Бентон не может ощутить, как отчаянно бьется ее сердце и вздымается грудь. Рубашка и толстый свитер служили отменной преградой для этого. Но что-то переменилось, и она очутилась в колыбели из его могучих рук и услышала, как Бентон прошептал ей на ухо, касаясь ее губ и скользнув по шее к открытому вороту рубашки:

– О, Господи!

Элинор вцепилась в него как безумная, когда он с трудом попытался встать, желая почувствовать, как каждая клеточка ее тела прижимается к нему.

Полы ее рубашки распахнулись. Рука Бентона скользила по теплой голой спине Элинор, лаская ее, нашла застежку на бюстгальтере и расстегнула ее. У него перехватило дух, когда он коснулся нежной атласной плоти, по которой так изголодался. Его другая рука уже начала стягивать свитер и рубашку; пальцы его были теплыми, и Элинор чувствовала, как они дрожат.

И вдруг она почувствовала, что Бентона словно окатили ледяной водой.

Сердце оборвалось в ее груди.

Он замер и опустил свитер обратно. Но не отпустил Элинор. Он все еще крепко обнимал ее, и она по-прежнему чувствовала его напряженное желание, прижимаясь к нему бедрами.

Бентон шевельнул губами, почти касаясь ее щеки:

– Надо остановиться. Я не знаю, что из этого выйдет. Может быть, и ничего. Но если все-таки что-нибудь настоящее возникло между нами, Элинор Райт, то начать все надо по высшему классу, а не на середине кухонного пола в доме моей тетки. Но, конечно, – продолжил он, переходя на шепот, – я поцелую вас снова. Еще раз. – Бентон сделал это, оборвав свои слова и жадно впившись в ее губы. – О, проклятье! Проклятье, проклятье, проклятье! – торопливо сказал он, убирая руки, но сжимая ее ладони и заставляя Элинор взглянуть на него, чтобы она могла видеть боль в его глазах. Бентон сдвинул брови и сказал все тем же прерывистым шепотом: – Это может оказаться слишком важным. Я должен знать меру, детка. И должен понять, что к чему. Я уже обжигался, детка. И я знаю, что женщины могут отлично притворяться, имея дело с мужчиной, от которого хотят чего-нибудь добиться. Больше я себя провести не дам.

– Вы считаете, что я притворялась?

– Я думаю, что вы не знаете, что делаете. Я думаю, что мы оба пытаемся выжить. Я думаю, что никому из нас не нужна еще одна глубокая рана. Я думаю… – И его голос изменился, словно он пытался рассмеяться, – …что мне чертовски хорошо с вами, но что мне надо ехать.

– Но ведь вы вернетесь?

Притворство это или нет, но жалоба в ее голосе наполнила радостью его истосковавшееся сердце. Он торжественно ответил:

– Верно, как и то, что папа римский – католик. – Бентон поцеловал ее еще раз, коснувшись губами растрепанных серебристых шелковых волос на макушке. Затем он отпустил ее, отступил назад и сказал: – Пакет для одежды. Вот с чего все началось.

– Ваша собака всему причина, – сказала Элинор, но повернулась и сняла пакет с вешалки.

Она спокойно смотрела, как он подбирает свою раскиданную одежду и убирает ее. Она мысленно приказывала себе успокоиться, но в ее глупой голове напевал какой-то безумный возбужденный голосок – скорее, триумфальный голосок.

Он подобрал свою кепку с пола, также уложил ее в сумку и напялил на голову шляпу.

– Униформа для путешествий, – сказал он и перестал улыбаться. – Проклятье! Я не понимаю, отчего, но мне не хочется уезжать.

– Я понимаю в этом не больше вашего, но мне тоже не хочется, чтобы вы уезжали.

Элинор сказала это тихо и просто, безо всяких уловок.

Они посмотрели друг на друга, не говоря ни слова, потому что не знали, что сказать.

Он взял свою сумку и сказал собаке, тихонько притулившейся у открытой двери:

– Пошли, Чарли.

Оба они забрались в красный «пикап», причем сенбернар расположился всей своей внушительной массой на пассажирском сиденье с таким видом, словно он вернулся в родной дом.

Внезапно Элинор сказала:

– Ой! Банни Бургеры!

Она вбежала в дом, схватила сумку и протянула ему. Он опустил окно, высунулся и сказал:

– Спасибо. Я позвоню. Обещаю. Какой номер телефона?

Элинор дала ему домашний номер и еще телефон магазина. Взяв маркер с истрепанным наконечником, он вытянул руку и написал цифры на потолке.

– Вот, – сказал он, закрывая маркер и убирая его в бардачок. – Вы в этом списке идете даже перед «Интернациональным ремонтом уборочных машин» и «Обслуживанием ферм и полей». И можете мне поверить, Элинор Райт, это очень важные номера. До свидания.

– До свидания. Будьте осторожны на дороге.

Она сказала эти слова в тысячный раз, но еще никогда в них не крылось так много.

– О’кей. А вы не беспокойтесь. Я вернусь так скоро, как смогу.

– Хорошо.

– А еще не забудьте того, что я сказал насчет этого Мондейна.

«Господи Боже мой, да она вообще забыла о Тони».

Она тихо сказала:

– Думаю, вам не стоит волноваться на этот счет.

Его губы искривились. Довольно забавный тип улыбки. Он завел мотор. И уехал.

Последнее, что она видела, это был Чарли с развевающимися ушами и лапами на приборной доске. Они свернули направо и поехали вниз по улице, осыпаемые листьями в бледном сумеречном свете фонарей.

Потом Элинор развернулась и пошла назад в непривычно тихий дом.

Собачья еда снова была разбросана по полу. Она взяла метлу, подмела и убрала метлу на место.

И только потом поняла: она отдала ему оба Банни Бургера. Ну и ладно. На самом деле она не голодна. Проклятье! Кухня теперь казалась ей слишком обширной. Она вышла из нее, прошла по тихому темному холлу и поднялась по ступенькам.

Кровать он заправил. Чистюля. А еще открыл окно, но в комнате все еще пахло дымом. Она не закрыла его, вошла в свою комнату, увидела скомканное вышитое покрывало, машинально переступила через него.

И тут она заметила потрепанную картонную коробку с торчащей из-под крышки смятой бумагой и записку, приклеенную сбоку. Записка была написана черным фломастером и гласила: «Я не могу понять, почему вам она понадобилась, но раз уж вы хотите ее, то я хотел, чтобы вы это получили».

Завернутая в смятую бумагу, во всей своей пурпурной красе перед ней была керамическая корова.

Глава 16

Корова смотрела на Элинор своими застенчивыми керамическими глазами из-под длинных ресниц и по-прежнему говорила свое молчаливое «му». Элинор оглянулась назад, не зная, плакать ей или смеяться.

Она очень осторожно подняла вещицу и поставила на свой ночной столик рядом с изящной лампой. В обычной ситуации подобный контраст вызвал бы у нее скрежет зубовный. Теперь же Элинор просто села на край кровати и уставилась на корову с лицом жертвы первоапрельской шутки.

– Ну, Тилли, – сказала она вслух и таким образом наделила фигурку именем. – Вот мы с тобой и остались вдвоем. И некому на это пожаловаться.

«Прости, Мэри Энн, я найду для тебя что-нибудь другое. Обещаю».

Старинные часы мелодично пробили семь, и это испугало ее. Ей казалось, что должно было быть, по крайней мере, за полночь – если вообще не наступило новое столетие. В дополнение к бою часов раздался пронзительный телефонный звонок в холле.

– Я сейчас вернусь, – сказала Элинор корове и пошла ответить.

Елейный голос Энтони Мондейна виновато произнес:

– Здравствуйте, дорогая. Вы не подумали, что я провалился сквозь землю?

Элинор вообще о нем не вспоминала.

Скорчив гримасу, она ответила:

– Нет, по правде говоря. День был насыщенный.

– Дорогая, вы не простудились?

Тут Элинор и сама услышала в своем голосе хрипотцу, возникшую под стремительным, готовым прорваться наружу потоком слез. Когда она начала говорить, хрипотца не исчезла, она не поборола ее и в этот момент, Элинор установила свое алиби:

– Не знаю. Возможно.

– А я-то уже подумал, что это – проявление страсти при звуке моего голоса. Но теперь я допускаю, что ошибся.

На этот раз в ее голосе прибавилось бодрости:

– Вы правы.

– Большое спасибо. – Теперь он понизил голос. – Вы одна?

– Нет, Тилли здесь. Но она не могла сказать это. Да.

– А где же сельскохозяйственный подарочек стране?

– Уехал домой.

– Домой! – Ей было приятно слышать внезапную тревогу, возникшую в его голосе. – Проклятье! А меня с вами не было. Что случилось? Он собирается продавать магазин?

– Не знаю.

– Не знаете? Почему, ради всех святых?

– Мэтт заболел, а у Бентона какие-то неприятности, которые вынудили его спешно уехать домой. Он вернется.

– Когда?

– Когда сможет. Или когда Мэтту станет лучше.

– А пока?

– Магазином буду заниматься я.

– Бедное дитя!

Тем не менее он испытал облегчение. Элинор поняла его.

Она нахмурилась: «Господи, – подумала она, – право на меня оспаривают двое мужчин, и я не понимаю, почему каждый из них это делает. Единственное, в чем я уверена, что причина не в моей молодости и красоте. Я не желаю быть мячиком в их игре. Меня это бесит. Почему я просто не могу влюбиться? Но, Господи, только не в Тони. В Бентона. Лучше уж в ковбоя на тракторе… Правда, как ночь растворяется в дневном свете, так и я могу раствориться в Бентоне, словно легкомысленная школьница, которая отдается капитану футбольной команды, уступая его силе и мужественности. Может, так оно и есть. Разве нет?»

– Элинор, Элинор, вы все еще слушаете меня?

Она вздрогнула и отвлеклась от своих мыслей.

– О, простите. Мне показалось, что я слышу, как кто-то звонит в дверь.

Снова ложь. Вот что борьба за выживание делает с порядочным человеком. Всякая мораль летит к чертям.

– Элинор, вы действительно неважно себя чувствуете. Может быть, будет лучше, если я приеду сегодня?

– О нет, Тони, правда. Я в порядке. Я ездила сегодня на аукцион и думаю, что слишком долго была на свежем воздухе.

– Чушь. Все это – реакция на происходящее. Смерть Джулии и все остальные сложности наконец доконали вас. Почему бы вам не выпить чего-нибудь горячего и не отправиться в постель? В одиночестве, конечно.

Почему это «конечно»? Почему ты так самонадеян, Энтони, и считаешь, что ты единственный мужчина, с которым я могу отправиться в постель, и, следовательно, раз тебя здесь нет, то я должна спать в одиночестве?

Элинор прервала свои гневные мысли. «Господи, – в замешательстве подумала она, – я сегодня просто психованная».

Она вздохнула и сказала вслух:

– Неплохая мысль.

– Это превосходная мысль. Это вдохновение. В конце концов, у меня всегда возникают превосходные и вдохновенные идеи. К тому же у меня еще есть дела с представителем «Сотбис» и я должен задержаться.

Он слегка повернулся и улыбнулся при виде гибких форм, лишь полуприкрытых одеялом на его огромной кровати.

Миранда ничего общего с «Сотбис» не имеет, но если уж она в городе, то он не упустит этот шанс. Разве колибри пролетит мимо цветка с медовым нектаром? Ведь, в конце концов, пока деревенщины нет поблизости, магазин будет в распоряжении Элинор. К тому же старикашка сказал, что если он обнаружит какую-нибудь живопись, то даст Тони знать. За деньги, конечно.

Не подозревая о его истинном отношении к ней, Элинор испытывала лишь облегчение. В данный момент ее совершенно не привлекала перспектива присутствия Тони Мондейна. Она сказала:

– Тони, я в порядке. Я ценю вашу заботу, правда. Но вам совершенно ни к чему ехать сюда из-за меня.

– А по какой еще причине я могу появиться в этом провинциальном городишке?

Элинор улыбнулась, услышав похотливые нотки в его голосе. «Ты приедешь, – подумала она, – потому что ты хочешь что-то получить, очень хочешь. И если предмет твоего вожделения я, то я не вижу в этом выгоду ни для себя, ни для тебя. Ты играл со мной в любовь и понял, что мне было приятно. Я могу признаться себе. Но я не думаю, что мне стоит продолжать игру».

Все, что она сказала вслух, было:

– В любом случае спасибо за то, что позвонили, Тони. Спокойной ночи. – Элинор повесила трубку и пошла прочь.

Он вернется. Хоть и не сегодня, но скоро. Потому что ему что-то нужно. Вероятно, магазин. Без сомнения – магазин. Джулия знала, что предприятие имеет потенциал. Но Джулия о нем не заботилась. А вот Тони это заботит.

Но на данный момент он должен понять одну вещь, важную для нее: магазин она ему не отдаст, так что если ему вновь вздумается заняться очковтирательством, то на здоровье. И удачи ему с Бентоном Бонфордом.

Длинный холл был тихим и темным. Слишком тихим и слишком темным, наполненным обманчивыми тенями. Великан и его могучий пес уехали. И, что хуже всего, Джулия тоже оставила ее, и сегодня сильнее, чем прежде, Элинор до боли нуждалась в звуке ее голоса, в ее улыбке. Она поднялась по лестнице, надела свой толстый немодный халат, шлепанцы и снова прошаркала в кухню.

Там не с кем поговорить. Элинор остановилась. Она вернулась наверх и прошла в свою комнату. Она взяла пурпурную корову и опять спустилась вниз. Она поставила корову на стол так, чтобы ее было видно, если стоять у плиты.

– Тилли, – сказала Элинор, – хорошо, что хоть ты у меня есть. Кто-то должен меня выслушать.

Разбив яйца, она взбила их и механически поджарила омлет на остатке молока. Затем она присела к столу и посмотрела на Тилли, прямо в ее керамические глаза с длинными ресницами.

– Я хочу, чтобы Бентон вернулся, – произнесла Элинор. – Итак, я – ветреная школьница. Ну и что? А еще мне идет шестой десяток, и пусть в мире происходит что угодно, но я хочу вновь встретиться с Бентоном Бонфордом. Я не могу объяснить, но это правда. И более того, при нашей встрече не все будет зависеть от меня. Вот так, Тилли. Можешь запомнить мои признания и промычать.

Элинор съела свой омлет, поставила посуду в моечную машину, сунула корову под мышку и опять направилась наверх, но тут она услышала телефонный звонок.

Она не решалась ответить. Ей не хотелось снова разговаривать с Тони. Затем ее посетила внезапная сумасшедшая мысль, что это звонит Бентон. И она рванулась к телефону по холодному полу, на котором плясали отблески витражей.

Элинор сняла трубку и, запыхавшись, сказала:

– Алло?

Оказалось, что звонит Бен. Ей следовало бы насторожиться, когда он произнес:

– Привет, милая! – Бен высказывал свои нежные чувства к ней, только когда находился в стрессовом состоянии.

Она ответила:

– Привет, Бенджамин! – И стала ждать, что он ей скажет.

– Плохие новости, – промолвил Бен.

– Что случилось?

– Мэтт умер. Сердечный приступ. Жена нашла его в прихожей.

Элинор понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить сказанное. И необъяснимый гнев захлестнул ее. Это должно прекратиться! Две смерти. А она ведь сделана не из железа.

– Элли! Элли, почему вы замолчали?

– Где Марта? – тихо спросила Элинор.

– Сейчас она дома. Но их дочь появится здесь только через пару часов.

– Я прямо сейчас иду туда. Спасибо, Бен.

Ей надо было пройти всего два квартала. Элинор натянула на себя свитер и слаксы, взяла сумку и вышла за дверь. Она шагала по ковру из сухих листьев, ветер трепал ее одежду и путал волосы. На подъездной дорожке у дома Мэтта стояли две машины. Элинор открыла дверь и чуть не столкнулась с Мартой.

Поверх ее растрепанной седой головы Элинор спросила стоящего рядом соседа с непроницаемым лицом:

– Как это случилось?

Он качнул головой.

– Мы думаем, что у него был клиент, потому что на столе Мэтта разложены бумаги. В любом случае похоже, что, когда клиент ушел, Мэтт закрыл дверь и пошел назад в спальню. Тут-то и случился удар.

Элинор взглянула в сторону холла на дверь маленького кабинета, где прибиралась жена соседа, раскладывая по ящикам и коробкам бумаги и вещи. Жена Мэтта вздохнула и сказала с отчаянием:

– Мне не следовало бы оставлять его одного. Но он сказал, чтобы я не беспокоилась, поскольку это простуда.

– Марта, вы не могли знать. Этого нельзя было предвидеть. – Элинор погладила ее по поникшей седой голове. – Давайте-ка идите и прилягте. Я разбужу вас, когда приедет ваша дочь.

Элинор вместе с женой соседа отвела убитую горем женщину в кровать и дала ей валиум с теплым молоком.

Осторожно прикрыв за собой дверь, соседка сказала:

– У него точно был клиент. Я видела фургон, который отъехал от дома, а Мэтт помахал ему вслед. Но тогда с ним все было в порядке.

Элинор кивнула. В глазах щипало, а все тело болело.

«Только не Мэтт. Это не могло случиться с Мэттом. И не так скоро после Джулии».

Глупая мысль. Джулия тут ни при чем. Ей следует взять себя в руки, а то ей будет еще хуже, чем Марте.

Они прошли в чистенькую зеленую с белым кухню, где пили кофе двое других соседей. И все бессознательно прислушивались в ожидании шума мотора на подъездной дорожке.

Машина подъехала около половины одиннадцатого. Дочь Мэтта торопливо вошла в дом в сопровождении мужа, двоих внуков Мэтта и священника. Элинор тактично ретировалась.

Но снова оказавшись в одиночестве во мраке ночи, где даже луна не светила, она пошла медленно, шаркая по безлюдным тротуарам, сунув руки глубоко в накладные карманы.

Она испугалась, что жизнь, которая долгие годы текла без перемен и потрясений, внезапно повернула на сто восемьдесят градусов, что не просто пугало ее, а вселяло ужас.

Элинор остановилась на дорожке перед домом Джулии, который со своими покрытыми мелом стенами и башенками теперь казался ей похожим на замок с привидениями.

А когда-то в благословенные времена он стал ее домом. Ее родным домом. А что теперь? И даже если все осталось по-прежнему, то надолго ли?

Элинор устало обошла дом, сняла мокасины, чтобы ее шаги не издавали звонкого стаккато на изношенных бетонных плитках, поднялась по ступенькам и вошла в теплую кухню. В подвале гудела отопительная система, раньше этот звук был для нее символом уюта, а теперь ей казалось, что какой-то чужак беспрестанно и тревожно стучит в барабан.

Что за чушь! Ей надо взять себя в руки.

Она не хочет больше кофе; она чувствовала себя слишком разбитой.

Пурпурная корова стояла там, где Элинор оставила ее, – у телефона, безобразная до великолепия, неуклюжая пародия.

Элинор взяла ее и пробормотала:

– Ты и я, детка. – И пошла в постель.

День, наставший после бессонной ночи, был не лучше, и все печальные эмоции этого дня распространились на последующую неделю.

Обязательства, связанные с похоронами Мэтта, оказались бесконечными. Тони выразил свои соболезнования и прислал массу цветов, но сам не приехал.

Бентон не позвонил.

Уже прошло пять дней, а от него не было ни слуху ни духу.

На десятый день, когда она уныло похоронила всякую надежду и еле-еле справлялась с каждодневными делами, пришло письмо-жалоба: «Где вас черти носят? Я звонил уже четыре раза, и нигде никто не отвечал, а с проклятыми автоответчиками я разговаривать не хочу! Охота назначена на следующий уик-энд, так что я скоро приеду, и тогда берегитесь. Можете быть уверены, что я вас крепко отшлепаю, если к моему появлению вас не окажется дома».

По необъяснимой причине вдруг засияло солнце и светило, не переставая, пока не настал Понедельник. В этот день, что-то про себя напевая, налив свежий кофе в свою высокую чашку и усевшись у стола в бледном мареве холодного ноябрьского утра, Элинор развернула газету, сделала глоток, оперлась на локти, чтобы лучше видеть, поскольку очки снова были потеряны, и всмотрелась в заголовки.

В горах разыгралась неожиданная метель. Самолет потерпел катастрофу. Среди пассажиров были представители сельскохозяйственной делегации из России и двое американцев. Характер катастрофы указывает на то, что все погибли.

Одним из американцев был Бентон Бонфорд.