Текст книги "Рассвет на закате"

Автор книги: Марджори Иток

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

Глава 25

Элинор поспешно отдернула руку назад, и этот жест выдал ее вину.

Его глаза горели, словно раскаленные янтарные угли. Рот перекосился в усмешке:

– Это кольцо Мондейна, не так ли?

Надо было отвечать. Трудно, но надо было сказать правду. Она опустила руку.

– Да… Но, пожалуйста, с того момента, как ты уехал, случилось столько…

– Я тебе вот что скажу…

– Бентон, послушай…

– Нет, ты послушай, черт возьми! Ты ведь знала, что я не такой, как этот негодяй. И ты знала, что я думаю на его счет.

– Но тебя считали погибшим. И ты даже не представляешь, как все было. Так будь же добрее!

– Добрее, черт возьми?! Но я зол. Ведь ты, наверное, собиралась завалиться с ним в постель?

Кровь отхлынула от лица Элинор, и оно стало похоже на восковое. Она медленно встала на колени, затем поднялась на ноги, запахнув потертую рубашку, чтобы спрятаться от холодного дуновения сквозняка. И убийственно спокойно сказала:

– Я не стану опускаться до ответа на подобные вопросы. Спокойной ночи, Бентон.

Ей было некуда идти, кроме как в торговый зал. Проклятая собака заняла ее кровать, а на кресле она не собиралась устраиваться, в рубашке, которую невозможно застегнуть. Да еще напротив Бентона. Ее уже и так соблазнили сегодня, не хватало только, чтобы ее изнасиловали.

В ее воспаленном мозгу засела мысль о Бентоне, наполовину прикрытом одеялом: его огромное тело опиралось на руку с выпуклыми буграми мускулов, его глаза были похожи на глаза василиска.

Где-то в глубине ее сознания вертелись слова: василиск – огромная легендарная ящерица, взгляд которой смертелен.

Точно.

Ее озябшие босые ноги достигли темного и тихого торгового зала. Уличные фонари далеко впереди, видневшиеся через оконные стекла и сквозь завесу падающего снега, делали комнату похожей на подземелье гномов с длинными застывшими странными тенями. Ноги Элинор коснулись восхитительной мягкости восточного ковра, который лежал в том месте, где его раньше не было. Она споткнулась, схватилась за тростниковый подлокотник плетеного диванчика и, сориентировавшись, уныло подумала: «Это подойдет».

Элинор наощупь нашла сложенный плед, который среди других был уложен на специальной полке, обернула его вокруг себя и вытянулась на холодном сиденье софы, подложив голую руку под голову и подогнув колени, чтобы хоть немного согреться. Ее зубы стучали, она сжала их и заставила себя закрыть глаза. Но не потому, что на них навернулись слезы. Слез не было. Ей было слишком больно, чтобы плакать.

От пледа слегка пахло нафталином, и Элинор чувствовала грубые стежки ткани там, где она касалась ее щеки. Ей до боли захотелось узнать, о чем думала женщина, ткавшая плед сто лет назад. Времена меняются, а женское сердце остается прежним. Век сменяется веком, а причина боли в женской душе по-прежнему зовется: «Мужчина».

«Что же ты сделал, Господи? Я надеюсь, что ты слушаешь. Я не жду, что ты изменишь что-нибудь, потому что я понимаю, что все это – часть твоего плана. Но все-таки ты поступил плохо и мне верится, что тебе немного стыдно и что ты протянешь нам руку помощи, чтобы хотя бы отчасти поправить дело. Но я думаю, что ты не поможешь. В конце концов, ты ведь тоже мужчина».

Из рабочей комнаты не доносилось ни звука, ни шороха. Она отчаянно попыталась заставить себя задуматься над тем, что ждет ее в холодном свете дня.

Бумаги Мэтта, о которых он говорил, – это, наверное, конверт, данный ей Мартой, и он сейчас лежит в ее сумке. Почему она не распечатала его?

Но что случилось бы, если бы она его распечатала? Магазин не принадлежал бы Джилл Бонфорд.

Джилл Бонфорд здесь не хозяйка. Это хорошо. И по поводу отношения Бентона к Джилл сомнений не возникает. Так что Тони напрасно расточал свой шарм, хотя ей думается, что особенно много он не старался.

Но что бы там ни происходило с Тони, его ожидает неприятный сюрприз. И не один.

А вот она опять осталась без работы. Опять.

Да еще этот псевдо-Пикассо. Она и представить себе не могла, что будет использовать его против Тони, чтобы получить работу. Слишком много она переняла от Джулии, чтобы опуститься до этого. Нет, Пикассо – это проблема только Тони.

«И она существует у него уже некоторое время», – подумала она без всякого сочувствия.

А воспоминание о Тони в постели с Джилл вернуло ее к тоскливым мыслям о теплом, жадном теле Бентона, прижавшегося к ней, и она заставила себя подавить это чувство, иначе, без всякого сомнения, она побежит назад в рабочую комнату, скажет все, что он хочет, сделает все, лишь бы вновь оказаться в его объятиях.

Нет, надо держать себя в руках.

Ее била дрожь от холода и от напряжения. Плетеный диванчик слегка потрескивал, и она до боли сжала челюсти, чтобы зубы не стучали.

Внезапно она почувствовала легкое прикосновение к своим ногам. Это Томасин спрыгнул откуда-то сверху. Он переместился по ее скрюченному телу, прислонился своей мохнатой усатой мордочкой к ее щеке и вопросительно мяукнул.

Она приподняла плед и пустила его под одеяло. Он прижался к ней, и Элинор обняла его мягкое теплое тельце озябшими руками.

Глухо, словно из далекого края, до нее донесся бой часов. Куранты на здании суда пробили три.

До утра оставалась целая вечность. Если, конечно, утро настанет. Если ей удастся дожить до утра и не заработать двустороннее воспаление легких. Она поняла, что статистика смертности от разбитого сердца очень низка.

Тут ей в нос ударил давно знакомый запах. Дым.

Бентон курил.

Значит, он тоже не спит.

Помимо воли ей вспомнился другой день, другое место. Он возник перед ней и сказал: «Надо поговорить. Наденьте на себя побольше одежды».

Но на этот раз все будет не так. Он не придет. Теперь все изменилось. Он слишком туп, чтобы понять, что неправ. А она слишком горда, чтобы объясняться.

Она должна быть гордой. Больше ей ничего не остается.

Шаги.

Он ходит туда-сюда.

Отрывочные слова, слова нетерпения. Пришел Чарли и попросился на улицу.

Она четко представила себе эту картину. И услышала ворчание: «Давай быстрей, черт возьми!»

Опять хождение из угла в угол.

И снова тишина.

У нее даже уши заболели от напряжения.

И вдруг с внезапным гневом она спрятала голову под одеяло и прижалась щекой к кошачьему боку. Господи! Она ведет себя, словно малый ребенок в ожидании Санта Клауса.

Маленький обиженный ребенок в ожидании того, что он придет.

Ну что ж, прости, малыш. Он не придет.

Даже из-под одеяла она услышала шум. Шорох одежды.

Бентон одевается. Почему?

Она поняла, почему: раздался звук открываемой двери, а затем она захлопнулась. Бентон ушел.

Он действительно ушел.

Элинор показалось, что она слышит шум отъезжающего «пикапа». Она была уверена, что это так… но уже не имело значения для нее. Больше не имело.

Она снова осталась одна Вот что было важно.

Часы пробили четыре. Затем пять.

Ветер на улице утих, снег падал бесшумно, и ей казалось, что магазин похож на душную, облепленную тиной раковину. Элинор полностью была отрезана от остального мира, от людей, уютно прижавшихся к своим любимым в своих домах.

А вот она скрючилась на неудобной кушетке в комнате, наполненной тенями, прижавшись к спящему коту весом в двадцать фунтов.

Она этого не заслуживает. Нисколько не заслуживает. Она не сделала ничего плохого. Так куда же, черт возьми, подевались ее чувство собственного достоинства, ее гордость и стремление к независимости?

Да к черту все это! Она пережила смерть Бобби и Джулии, и ей еще много предстоит пережить до конца своих дней.

Нужно справиться с обстоятельствами еще раз.

Элинор опустила босую ногу на холодную поверхность мягкой дорожки и встала. Обернувшись старым пледом и прижимая к себе пушистого Томасина, Элинор прошлепала обратно в теплую ярко освещенную рабочую комнату.

Спальные мешки исчезли. Потрескавшийся деревянный пол был влажным в том месте, где стояли ботинки. В воздухе стоял запах табачного дыма, а пепельница была переполнена выкуренными, смятыми и раскрошенными сигаретами.

Хорошо. Она знает, что Бентон ушел, ушел от нее в такую минуту. Если допустить, что они снова встретятся, то как они будут разговаривать друг с другом?

Какая там к черту может быть жизнь с мужчиной, который не в состоянии тебя выслушать?! Ей это не нужно.

У нее и так уже достаточно проблем.

Так что пусть Бент сам разбирается со своими делами. Он может даже – и тут на ее губах заиграла ироничная усмешка – продать все Тони. Если, конечно, Тони по-прежнему желает купить магазин.

Элинор протянула руку за сумкой и стала в ней рыться, чтобы достать документы о партнерстве. Она оставит их на столе, и его удар не попадет в цель.

Тут-то она и заметила конверт, лежащий рядом с Пикассо. Она взяла его, не в силах успокоить биение своего глупого сердца, и прочла: «Скажи своему дружку, что тот, кто делал копию, забыл о линии под подписью. На картине на даче линия была».

Звук, очень похожий на рыдание, сорвался с ее беспомощных губ. Томасин поднял голову с ее плеча и мяукнул.

Понимая, что испугала его, Элинор заставила себя успокоиться.

Кофе. Надо сварить кофе и одеться. Около семи придет Бен. И она скажет ему, что Бентон вернулся. Он будет счастлив. Жизнь продолжается.

Порыв холодного воздуха почти ударил ее, словно взрыв. Элинор обернулась, запахнув плед.

Дверь открылась, и в комнату влетели хлопья снега. На пороге стоял Бентон с сенбернаром.

В тот же миг Томасин превратился из сонного кота в бесстрашного воина. Единственно усилием мускулов под атласной шкуркой он сорвался с колен Элинор, вспрыгнул на стол, а затем элегантной параболой переместился на верхушку буфета, где сгруппировался, выгнул спину и зашипел, словно резиновый шар, из которого выпускают воздух.

Чарли в ответ оглянулся на черно-белый холод раннего утра перед рассветом и решил выбрать меньшее из зол. Держась поближе к противоположной стене, кося осторожным глазом, он обошел маленькую кладовую и исчез. Донеслись хруст снега и собачий вздох. Томасин на буфете тоже расслабился, обернул себя пушистым хвостом и снова заснул.

Ни Элинор, ни Бентон не обратили ни малейшего внимания на поведение животных.

Элинор, как статуя с всклокоченными седыми волосами, дважды обернутая старым пледом, не двигалась, только смотрела.

Бентон открыл облепленную снегом дверь, хлопнул ею снова, повернулся и прислонился к косяку, скрестив руки на груди, стоя в своей излюбленной позе.

И, по крайней мере, тридцать секунд стояла тишина. Целую вечность.

Сам Бентон был похож на снеговика. Его толстые штаны от колен до шнурков на ботинках были облеплены снегом. Маленькие сугробы красовались на его плечах и на фермерской шляпе. На пол струились веселые ручейки талой воды, сбегая по его волосам, на плечи и спину. Усталое и мрачное лицо покрывала щетина.

Он спокойно сказал:

– Я вышел и попытался напомнить тебе, что живу в двадцатом веке.

Элинор не ответила и не пошевелилась. Она лишь теребила старый плед и смотрела. Ее голубые глаза казались почти черными от какого-то неясного чувства, ему нельзя было дать определения, даже она не смогла бы ответить, что у нее творится внутри.

Бентон несколько раз очень глубоко вздохнул, грудь его вздымалась и опадала. Вокруг ботинок растекались лужи.

Все тем же осторожным тоном он продолжал:

– Знаешь, ты права. Отвечать на подобные вопросы действительно унизительно. – Элинор открыла рот. Он покачал головой, чтобы не дать ей прервать его, и холодные брызги полетели в разные стороны. – Нет. Выслушай меня. Выслушай, пока мысли в моей голове не перепутались. О’кей? – Едва дождавшись, пока она кивнет, Бентон продолжал все тем же тихим, страдальческим, почти хриплым голосом: – Элинор, я человек деревенский. Я фермер. И не могу измениться. Это невозможно. Это слишком большая часть меня. Я вырос в такой среде, где неоспоримо считается, что, как бы ни поступал мужчина, он всегда прав. Я знаю, что это не слишком-то хорошо. Я извиняюсь.

– Бентон…

– Подожди, черт возьми! Я еще не закончил. Я целых два часа топал по снегу, думая, и я намерен высказаться! – Он почти орал на нее. Но внезапно она поняла, что это ее не заботит. Бентон продолжал: – Я кое-что обещаю тебе, Элинор Райт. Если сегодня мы с тобой положили начало чему-то хорошему, неважно, что получится, то мы открываем новую книгу. С первой страницы. И я говорю не только о себе. Я говорю о нас обоих. Ты можешь мне пообещать, что и для тебя открыта новая книга?

Элинор едва могла пошевелить губами – так они дрожали. Но он расслышал ее шепот:

– Я обещаю.

– Мне кажется, я люблю тебя.

– Мне кажется, я тоже люблю тебя.

Он издал еле слышный вздох из глубины груди. И сказал:

– Если ты не уверена, то лучше тебе укрыться под этот проклятый плед.

Элинор сбросила плед.

И у него резко перехватило дух при виде Элинор, стоящей среди ярко освещенной комнаты. Плед бесформенной кучей лежал у ее ног; его потертая рубашка едва прикрывала ее белые плечи, а единственная пуговица не могла скрыть округлости ее груди. Она двинулась к нему навстречу, полы рубашки распахнулись, обнажая красоту и нежность ее кожи, и от этого зрелища у него закружилась голова.

Его одежда полетела на пол вслед за пледом, кепка приземлилась в углу. Он схватил ее в объятия, покрывая поцелуями ее шею, прижимаясь к ее груди, а она обвила его руками, вцепилась в его шевелюру и жадно впилась в его губы.

– О, проклятье! – пробормотал Бент, вдыхая теплые запахи ее тела. – Опять не в чистой постели, без музыки… Дорогая, пожалуйста, перестань обнимать меня так, если только ты хочешь, чтобы я занялся с тобой любовью прямо на полу…

– Что же, я готова… – прошептала она и обняла его еще крепче, желая еще глубже погрузиться, раствориться в густом, медовом теле, прижавшимся к ней, доверяя ему, задыхаясь от счастья принадлежать ему.

Тогда его рука скользнула с ее бедер на изгиб ее коленей, он поднял ее, перенес на кресло и сел, не выпуская свою гибкую ношу, прижатую к его груди.

– Господи! – благоговейно сказал он. – Только подумай, что с нами будет, когда мы наконец окажемся в постели. Ведь я старый человек. Я могу не выдержать этого.

– Тогда, наверное, настало время, – сурово сказала она, дыша в его спутанные седые волосы, – остановиться, или мы умрем прямо здесь. И что подумает Бен, когда придет сюда утром?

– Что мы умерли счастливыми.

Элинор тихо рассмеялась, поцеловала его в макушку, но все-таки соскользнула на пол и встала на ноги, высвободившись из его объятий.

– Лучше я оденусь. Иногда он приходит и к шести. Бентон…

– Элинор.

– Это будет непросто. Некоторые вещи.

– Если ты научишься жизни на ферме, я научусь разбираться в антиквариате.

– Я не о том. Я думаю, что как раз с этим будет просто. Я имела в виду Тони и Джилл.

Он резковато ответил:

– Джилл не имеет надо мной власти. А Тони может повлиять на тебя?

Элинор задумалась:

– Нет, не теперь. Если бы он купил магазин, тогда да. А еще он… он был очень добр. У меня были некоторые сложности… с медицинскими счетами. И он предложил мне их оплатить.

– И предложил тебе выйти за него замуж?

Вот оно.

Она попыталась ответить честно:

– Ну… некоторым образом.

Бентон опять взревел:

– Как можно сделать предложение женщине «некоторым образом»?

– Просто. Послушай.

– Да, мадам.

– Он не хотел надевать кольцо мне на палец. Он не хотел, чтобы Джилл видела. Или, может быть, кто-нибудь еще. И я не надевала его, вообще не надевала до тех пор… до сегодняшней ночи. По… по одной причине. Я думаю, – проговорила она торопливо, – что все это связано с Пикассо. Вспоминая прошлое, я многое поняла. Тони был, – теперь она прекрасно понимала, – напуган. И, держу пари, что кто-то еще в его магазине тоже. И он всеми силами старался избежать скандала.

Бентона это не слишком волновало, и он пожал плечами.

– Какая разница? Ты собираешься одеваться? Или мне помочь?

– Нет, – сказала Элинор и покраснела.

Бентон встал, прошелся по комнате, засунув руки глубоко в карманы, скрипя половицами и что-то насвистывая с отсутствующим видом.

– Элинор…

– Да?

– Если я расскажу тебе то, что мне самому кажется смешным, ты тоже будешь смеяться?

– Это что, тест на характер? – Голос Элинор звучал приглушенно; он доносился из пучины свитера.

– Может быть.

– Ну, попробуй.

– Когда я бродил ночью по снегу, то меня занесло в дом тети Джулии. И я обнаружил там Джилл в постели с Мондейном.

– Теперь я должна смеяться?

– Пока нет. Они увидели меня. Джилл закричала от страха. Думаю, она решила, что я привидение. Теперь можешь смеяться.

Элинор натягивала брюки и ни о чем не думала. Она послушно издала:

– Ха, ха.

Тут она взглянула на него, потому что Бентон стоял на пороге. И выражение его лица было угрюмым.

– Так вот почему ты здесь? – спросил он.

Она сделала широкий шаг и присела на краю койки, чтобы обуться.

– Нет, но я знала.

– Ты знала…

Он осекся и сжал кулаки.

Элинор торопливо сказала:

– Но мне плевать. Вот что важно. Тони собирался купить у Джилл магазин. И если он хотел таким образом добиться желаемого – то на здоровье. С Джилл я не смогла бы ужиться. Так что лучше было бы попытаться ужиться с Тони.

Его лицо все еще было напряжено.

– Предполагаю, что мне не следует интересоваться, каким образом ты планировала с ним ужиться.

– Ты осел! – сказала Элинор. – Отцепись! Я говорю о магазине. Ты же видел, что хотела сделать Джилл, а у меня не было шанса получить работу где-нибудь еще, к тому же я должна была позаботиться о Бене. Его пенсия просто мизерная. И если бы Тони уволил его, он наверняка оказался бы в доме для престарелых или где-нибудь еще. – При звуке ее гневного голоса появился Чарли, который положил ей на колено свою лохматую голову, предварительно обнюхав его. Она обняла его и заставила себя успокоиться. – Бент, – сказала она, – ты даже не представляешь себе, что здесь творилось. Пожалуйста, дай мне передохнуть. Я внезапно обнаружила, что мне негде жить, что доходы мои нестабильны, да еще навалились долги за лечение Бобби. И я справлялась со всем этим, как могла.

Бентон Бонфорд глубоко вздохнул и провел рукой по густым седым волосам.

– Да, – сказал он, и она поняла по тону его голоса, что он еще не до конца разобрался в ситуации, но спорить больше не намерен. Черт возьми всех этих мужчин! Он вздохнул и сказал: – Я перестраховался. Иначе этого бы не случилось. Ничего бы не случилось.

Она сказала:

– Да нет же. Правда. От тебя ничего не зависело. Все дело в том, что я слишком полагалась на других, позволяла им управлять моей жизнью. И единственный, кому следует выучить урок, – я. Ведь это моя жизнь. Следовательно, от меня она и зависит.

– Но что за великолепный выход – выйти замуж за Мондейна! – холодно заметил Бентон. Он кивнул своей массивной головой в сторону кольца, блестевшего радужным светом, когда она трепала Чарли по голове.

– Но я же не сказала, что выйду за него. Он вручил его мне и сказал, чтобы я не показывала его Джилл, а позже мы все обсудим. И до этой ночи я вообще его не надевала. Но, черт возьми, если бы ты знал, как я тогда тосковала и как старалась выкинуть тебя из головы! – Их глаза встретились. И помимо ее воли Элинор почувствовала слезы. Она встала, подошла к нему и обеими руками прикоснулась к его нахмуренному лицу. – Бентон, – сказала она. – Когда я узнала, что ты умер, я сама умерла. Через год или через два года – я не знаю, что бы я сделала. Но раны не зажили бы, Бент. – Она встала на цыпочки и потянулась к нему. – Полечи меня немного…

Глава 26

Режущий ухо скрип открываемой двери в рабочей комнате, с трудом поддававшейся из-за налипшего снега, едва ли обрадовал их. Особенно когда прозвучал визгливый голос:

– Господи, я же говорила тебе, это он, он жив, о проклятье, Бентон, зачем ты вернулся, ты же все испортил!

Рядом с пораженной Джилл Бонфорд стоял Тони с каменным лицом, он прятал уши в поднятый воротник своего тяжелого пальто и казался не таким испуганным, как Джилл, при виде Бентона Бонфорда собственной персоной. Когда Джилл так резко, что полы ее кожаного пальто взметнулись, повернулась к Энтони Мондейну и спрятала голову у него на плече, он автоматически обнял ее и резко сказал:

– Заткнись, Джилл, держи себя в руках! – В его темных глазах на застывшем лице горел красный огонек – тот самый опасный взгляд, с которым Элинор уже сталкивалась раньше. Почти бессознательно, увидев его, она придвинулась поближе к Бентону. Ее движение невозможно было истолковать неправильно.

Тони истолковал его правильно. Он сказал натянутым, звенящим голосом:

– Бонфорд, похоже, сведения о вашей смерти оказались слегка преувеличенными.

– Да.

Элинор почувствовала, как Бентон напрягся. Но он не пошевелился, и его лицо осталось невозмутимым.

Тони пробормотал:

– Надо же, везет человеку. – Потом он взглянул на белокурую головку, прислонившуюся к его плечу. – Должен заметить, что ваша супруга не чувствует себя особо счастливой.

– Это от того, что она мне уже не супруга.

– А… – Если одно слово может вместить в себя многие тома, то был как раз тот случай. Пришла очередь Джилл напрячься. И во взгляде, который она адресовала Тони, крылась тревога.

А Бентон почти радушно сказал в пустоту:

– Так что, если хотите, можете забирать ее. Она свободна.

Темные глаза Тони презрительно остановились на Элинор.

– А я думал, что нахожусь в процессе обретения кое-кого другого.

Элинор открыла рот, но давление руки Бентона помешало ей высказаться. Высказался он:

– Я думаю, что вы теперь понимаете, что процесс остановлен.

– Или приостановлен.

– Нет. Остановлен.

Но Тони смотрел мимо Бентона Бонфорда, словно его здесь и не было, и сказал, обращаясь непосредственно к Элинор:

– Мне предложили присоединиться к «Сотбис». Я хочу, чтобы вы были со мной, Элинор. Вы знаете, что я нуждаюсь в вас. Поразмыслите, дорогая. Ведь вы живете в одной вселенной со мной, а не с этим ковбоем на тракторе.

Внезапно Джилл подняла голову; она посмотрела на Тони, широко распахнув глаза. И грубо сказала:

– Однако.

Энтони спокойно ответил, не отводя глаз от женщины, стоявшей в другом углу комнаты:

– Элинор понимает.

Странно, но Элинор действительно понимала его. И еще она верила его словам – Тони действительно думал, что она нужна ему. И еще, вероятно, – усмехнулась она, к собственному изумлению, – он понял, что хочет ее.

Она очень тихо и спокойно произнесла:

– Тони, послушайте.

– Дорогая, когда я вас не слушал?

– Да никогда. А особенно когда голова ваша занята другим. И теперь вы тоже ведете себя, как осел. Слушайте меня, черт возьми. – Тони пожал плечами. Она сказала: – Вчера, в мой день рождения, Бен вручил мне Пикассо.

Было бы нелепицей, если бы Тони ответил: какого Пикассо? Он лишь переспросил:

– На самом деле? Господи! – И его глаза жадно окинули комнату. Увидев картину, он оттолкнул Джилл и рванулся к полотну. Очень быстро.

Но Бентон оказался проворнее. Элинор не ожидала, что такой грузный мужчина может передвигаться с такой быстротой. Он опередил Тони и прислонился к столу, словно невзначай.

Тони заметил конверт, лежащий возле картины. Обогнув Бентона, он схватил его и прочел записку. И тут стало видно, как он побледнел. Почти содрогнувшись, он вздохнул и сказал Бентону:

– А, вы видели того Пикассо во время вашей поездки в Россию.

– Да.

Их взгляды встретились.

Тони тихо выругался, злобно и грубо, встряхнув головой:

– Что за невероятная, нелепая неудача!

– Не совсем.

– Это было ошибкой. Элинор, вы ведь знаете, что лично я никогда бы не продал такую вещь Джулии.

Теперь уже Бентон качнул головой. Он сказал:

– Ошибкой было то, что вы продали картину. А вот подделка была намеренной.

– Бонфорд, ради Бога, чего вы хотите? Крови? Вы уже ее получили! Я шесть недель искал картину, – прошептал Мондейн.

Джилл так и стояла посреди комнаты, всеми забытая, покинутая, сбитая с толку и ничего не понимающая. Внезапно она тоже оказалась у стола, вклинившись между двумя мужчинами, плача и причитая:

– Да кому какое дело? Кому какое дело до какой-то дурацкой картины? Что теперь будет со мной? Бентон, у меня нет ни гроша. Я все истратила – деньги, которые смогла получить после продажи твоей фермы, и деньги от продажи мебели – все. Я ухожу. Но не ждите от меня, что я уйду с пустыми руками, и если вы заставите меня сделать так, то сами же пожалеете.

Бентон рассмеялся ей в лицо. Смех был искренним. Тони Мондейн посмотрел на него как на сумасшедшего, а Джилл – со страхом и неуверенностью.

– Конечно, мы и не ждем от тебя, что ты уберешься отсюда с пустыми руками, – сказал Бентон своей бывшей супруге. – Ведь ты уже кое-кому столько наобещала…

Он слегка наклонил белокурую головку Джилл и, смачно поцеловав, всунул злосчастного Пикассо в ее ослабевшие руки.

– Вот тебе, дорогая, бесценный шедевр. Сам Мондейн заплатит тебе за него кучу денег. Только попроси.

Энтони так и замер, словно его поразило молнией. И процедил сквозь сжатые зубы:

– Вы просто невообразимая сволочь.

Джилл перевела на Тони свои красивые глаза, и в них внезапно блеснуло лукавство.

– Это правда? Это так дорого стоит?

Бентон приветливо ответил вместо Тони:

– Конечно, милая. Для него – да.

– Как… как «Тайная вечеря» или «Мона Лиза»?

– Точно.

– И я могу продать ее музею?

– Сперва я потолковал бы с Мондейном. Наверное, он даст за нее большую цену.

– Правда, Тони?

Энтони Мондейн посмотрел на Бентона с безграничным отвращением.

– Правда, – процедил он сквозь зубы. – Моя дорогая, – обратился он к Джилл, – думаю, мы обсудим это за завтраком. Я не вижу никакого смысла дольше оставаться здесь.

– Подождите!

Внезапно Элинор возвратилась к жизни и торопливо двинулась через комнату, наталкиваясь на шкаф и китайскую горку.

– Вот, – сказала она, стягивая с пальца бриллиантово-сапфировое кольцо. – Вот, Джилл, кое-что еще. Это очень старая и очень ценная вещь.

Джилл Бонфорд уставилась на драгоценность в своей ладони, на голубые искорки сапфиров и на яркий огонек бриллианта.

– Господи! – тихо сказала она. – А камни не поддельные?

– Нет, конечно, – сказала Элинор. – Не правда ли, Тони?

Тони так крепко сжал губы, что был способен лишь кивнуть. Он так разозлился, что не мог дать волю языку. Джилл перевела настойчивые глаза на Элинор.

– Значит, вы хотите отдать его мне? Но зачем? Чтобы я никогда сюда не вернулась? Не волнуйтесь, это осиное гнездо привлекает меня не больше, чем прокисшее вино. Но все-таки я не понимаю, почему вы отдаете мне кольцо.

– Назовите это… – Элинор помялась, – назовите это страховкой. Это могло бы поддержать вас, пока вы… пока вы не устроитесь с жильем. Я уверена, что вам стоит иметь дело с Тони, он поможет. У него самые разнообразные связи, особенно в Сент-Луисе. Почему бы вам не попытать счастья там?

– Хорошо, – сказала Джилл Бонфорд и улыбнулась Тони Мондейну. – Может быть, так я и сделаю. – Она надела кольцо на гибкий пальчик, украшенный ярким блестящим маникюром. Затем, переложив картину под другую руку, она растопырила пальцы и залюбовалась разноцветными искрами драгоценных камней. – Хорошо. Раз уж вы оба повели себя столь великодушно, чтобы избавиться от меня, может, добавите что-нибудь еще?

– Нет, – одновременно сказали Элинор и Бентон. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись, словно озорные дети.

Тони Мондейн холодно сказал:

– Спасибо тебе, Господи, за твои маленькие милости. Хорошо. Вы выиграли. Я присмотрю за этим капризным ребенком, по крайней мере, первое время. Предполагаю, вы думаете, что я этого вполне заслуживаю.

– Скажем так, – тихо обронила Элинор, – вы стоите друг друга.

Она стояла рядом с Бентоном и чувствовала его, теплого и надежного.

Тони запахнул ворот своего пальто и дернул почти примерзшую дверь.

Снег наконец прошел. Розовые и перламутровые лучи утреннего солнца осветили сугробы в проулке. Черные скворцы, нахохлившись, сидели на ветках ив. По направлению к магазину одежды проехал фургон.

Жизнь продолжалась.

Тони поежился и сказал Джилл:

– Ступайте, дитя мое.

Джилл вздрогнула и сказала:

– Бррр!

Тони двинулся с места. Затем остановился.

Он оглянулся на двоих, оставшихся у стола, – огромного мужчину и женщину со спокойными голубыми глазами под короткой мягкой седой челкой. Его лицо скривилось, и он покачал головой и сказал:

– Не верю тому, что происходит со мной. – И затем, словно эти слова вырвались сами собой, он сказал: – А я мог бы полюбить вас.

Элинор улыбнулась и тихо ответила:

– А я не могла бы. – Их взгляды скрестились. И, повинуясь импульсу, она сказала: – Но все-таки удачи вам с «Сотбис»!

Элинор пожелала этого искренне, и он знал это. Он слегка взмахнул рукой, хлопнул дверью и исчез.

Двое оставшихся в комнате посмотрели друг на друга.

Бентон протянул руку и выключил лампу на столе. Слабые лучи утреннего солнца, проникнув сквозь занесенные снегом оконные стекла, коснулись медовой лакировки уэлшевского буфета, зеленых драконов на сиденье китайского фарфорового табурета и кричащего пурпура керамической коровы, по-прежнему издававшей свое молчаливое «му» с крышки стола.

Но Бентон не смотрел на корову. Он смотрел на Элинор, с печального лица которой давным-давно сошел румянец юности, оставив нежные мягкие линии зрелой женщины.

Он сказал ей тихо и нежно:

– Я не хочу становиться врагом ему. И надеюсь, не стал им.

Элинор качнула головой:

– Все в порядке… Тони умеет вовремя отступать. Я надеюсь, что в этой истории с подделкой он не зашел настолько далеко, что не сможет выкрутиться. Это могло бы разорить его и это отразилось бы на нас всех, ведь он имеет огромный вес в среде антикваров.

– Отразилось бы на всех?

– Да. На владельцах маленьких магазинов. Как «Антиквариат Бонфорд».

– Не имеешь ли ты в виду, что будешь по-прежнему с ним сотрудничать, что он вернется сюда когда-нибудь?

– Конечно, он вернется.

– Но будет намного лучше, если он не станет совать свой нос в твой магазин.

Лицо Бентона было грозным. Элинор вздохнула.

– Мальчишка, – сказала она. – А еще говорил, что понял, что живет в двадцатом веке.

Бентон еще сильнее нахмурился:

– Я и так уже зашел слишком далеко.

– Так сделай еще один шаг.

– Все-таки он мне очень не нравится. Кошмарный наглец.

– А вот это меня не пугает. Бентон, антикварный бизнес – это бизнес, как и любой другой. Ты берешь у компаньона то, что тебе нужно, и остальное тебя не интересует. Так Тони и поступает. Этому же училась я. Я буду покупать вещи даже у Марвина Коулса, если у него будет что-то, что меня заинтересует. – Его лицо не изменилось. И внезапно Элинор рассмеялась: – О, Бентон, какая интересная жизнь у нас впереди. Послушай, я упустила столько возможностей, отказавшись от Тони Мондейна. А ты только успел появиться, как через неделю я уже упала в твои руки, словно созревшее яблоко. Тебе это ни о чем не говорит?