Текст книги "Рассвет на закате"

Автор книги: Марджори Иток

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

Глава 23

Когда ее путешествие к городской площади фактически закончилось, уже миновало шесть часов. Уличные фонари, осыпанные снегом, напоминали засахаренные леденцы, а часы на здании городского суда походили на бледную луну, которая еле светила сквозь плотную белую завесу.

Словно неустрашимый исследователь Арктики, Элинор упорно прокладывала тропу в густом снегу, опустив голову и волоча сумку. С другой стороны, под мышкой она держала Тилли.

Послышался глухой рокот за спиной: это оказался полицейский автомобиль. Дон высунул голову из окошка:

– Эй, Элли, вас подвезти?

Она покачала головой, стряхивая снежинки:

– Нет, спасибо. Я всего лишь иду в магазин. И останусь там.

– А то я подвез бы вас. Похоже, все скоро занесет.

– Телефонная связь прервана?

– Конечно. А вы что, ждете звонка?

– Нет, но это досадно.

– А вы как думали! – угрюмо проронил он и медленно поехал дальше.

Элинор достала ключи, открыла парадную дверь и вошла внутрь магазина.

В задней комнате горел свет, отбрасывая неясные тени на плетеный диванчик, стоявший на месте белтеровского.

– Эй! Я уже пришла! – громко сказала Элинор. Она скинула сапоги, стряхнув с них снег, и в нос ей ударили запахи жареного цыпленка и свежего кофе.

Появился Бен, его тень четко вырисовывалась на фоне освещенного дверного проема.

– Какого черта, где вас носило?

– Я шла пешком.

– Пешком она шла!

– А вы на улицу давно выходили? На машине почти не проехать. И телефон не работает.

– Знаю. Я пытался до вас дозвониться. – Он встретил Элинор на полпути, взял сумку и мокрые сапоги и взглянул на пурпурную корову в ее руке. – А это что?

– Не что, а кто, – сказала Элинор. Когда они оказались в теплой заставленной мебелью рабочей комнате, она протянула перед собой керамическую корову и сказала: – Это Тилли. Тилли, познакомься с Беном и Мэри Энн. А вон там, спрятавшись за цыплячью ножку, сидит муж Мэри Энн, Леонард.

Леонард помахал цыплячьей ногой и воскликнул:

– Привет!

– Ты прямо как ребенок, – сказала Мэри Энн, обращаясь к мужу. Она раскрывала пачку салфеток. – Он не мог больше ждать. Просто умирал с голоду. Привет, Тилли! Ты милашка!

– Она еще завоюет ваши сердца.

– Надеюсь, что нет, – сказал Бен, придвигая кресло к праздничному столу. После тридцати лет работы с Джулией Бен не собирался менять свои вкусы. – Давайте начинать. Я в это время уже заканчиваю ужин.

Еда была приготовлена, как для пикника, но настоящим «гвоздем программы» стали шоколадный торт из трех коржей и превосходное шампанское.

– И как это вы догадались, – сказала Элинор, смахивая со свитера крошки, – что я намерена восполнить потерю веса, сброшенного мной в больнице?

– Приятно видеть, что вы кушаете с аппетитом, – твердо заявила Мэри Энн. – И правильно делаете. А вот мужчинам почему-то нравится глодать цыплячьи кости. Вы намерены остаться здесь на ночь, Элли? Может, Леонард отвезет вас домой?

– Я остаюсь, – сказала Элинор. – А вам лучше ехать. Столько снега намело. Спасибо за обед и за подарки. – Мэри Энн одобрительно взглянула в сторону флакона духов «Эвиан» и шелкового шарфа. Ее мама всегда говорила, что получить хороший шарф – всегда кстати. – Бен, поехали с нами. Мы вас подбросим до дому.

– Спасибо. Идите разогревать мотор, – ответил Бен. – Мне нужно кое-что вручить Элинор лично.

После того как Мэри Энн с мужем вышли на заледенелую улицу, он протянул руку к ящику уэлшевского буфета. Элинор, которая сидела на китайском садовом табурете, увидела, как Бен вынимает что-то, обернутое коричневой бумагой.

– Сюда-то мы ее и спрятали, – сказал он, посмеиваясь. – Ну, вот и подарок.

Элинор в замешательстве сказала:

– Спрятали? Почему, Бен?

Бен пожал плечами. Какое это имеет значение теперь?

– Слишком много чертовски любопытной публики, – сказал он, ничего не поясняя. – Вот. Открывайте. – И почти робко добавил: – Это от Джулии и от меня.

Пальцы Элинор скользнули по узелкам тесемки. Бен, не говоря ни слова, извлек большой старый складной нож и разрезал узлы. Она сказала:

– От Джулии?

– Она купила картину перед смертью. В магазине Мондейна. Она хотела вручить вам ее в день рождения. И я осуществил то, что она задумала. Не плачьте, черт возьми, а то я тоже заплачу.

Элинор смахнула слезы тыльной стороной ладони и осторожно сняла коричневую обертку. Под ней оказалась картина, вставленная в простую рамку из темного дерева, изображавшая женщину с кошкой, сидящих возле окна. Изображение было выдержано в голубых тонах. В углу стояла подпись автора: Пикассо.

Элинор судорожно вздохнула, и слезы высохли сами собой. Она начала:

– Но где Джулия…

Бен прервал ее.

– Не спрашивайте, – непререкаемо сказал он. – Вам только и надо знать, что Джулия хотела, чтобы картина была у вас.

– Какая красивая! Мне она очень нравится. И я сохраню ее навсегда.

Элинор поставила картину на стол у стены. Она не могла оторвать от нее глаз.

Иллюзия, нежели изображение. И тем не менее от картины исходило ощущение безмятежности, покоя и дремоты.

Элинор рассмеялась и мягко произнесла:

– На месте кошки на картине мог бы оказаться Томасин. – На кошачьей спине тоже были полоски.

– Томасин не похож на эту кошку, – сказал Бен. Он натягивал свое старое потертое пальто.

Элинор встала, подошла к старику, обвила руками его шею и поцеловала.

– Спасибо.

Бен обнял ее, поцеловав в щеку.

– Вы мне почти родня, – сказал он растроганно. – Хотя у меня никого никогда не было. Но знаете, мы с Джулией оба хотели обрадовать вас.

– Ах, Бен, родной вы мой! – нежно ответила Элинор. – Я люблю вас. Спокойной ночи.

Элинор заперла за Беном дверь и услышала, как скрипит снег под колесами отъезжающего автомобиля. Появился Томасин и потерся о ее лодыжки. Она взяла его на руки и зарылась мокрым лицом в пушистый мех.

Спустя минуту она отпустила кота по его настойчивому требованию, и он исчез в выставочном зале, задрав хвост, в направлении некоего секретного места отдыха.

А для нее пришла пора разобраться в себе.

Элинор вздохнула, потирая затылок, и почувствовала, что ужасно устала. Что и говорить, день выдался суматошный.

Она расстелила одеяло на кровати в маленькой кладовой, приготовила тюбик зубной пасты, щетку и крем для кожи, затем прошла в маленький туалет.

Глядя на свое лицо в забрызганное зубной пастой зеркало, она трезвым голосом сказала:

– С днем рождения! Ну что, еще бокал шампанского? Или лучше ляжем?

На улице завывал ветер, и время от времени до Элинор доносился стук неплотно прикрытой фрамуги. Элинор поежилась, включила свет и прошлепала по холодному полу застывшими ногами в рабочую комнату. Там она остановилась, посмотрела на Пикассо и нежно коснулась рамки. Милая Джулия! Милый Бен!

Она выключила электричество и, ориентируясь на пятно света, пошла обратно в кладовую, где было уютно и тепло, но ее все равно била дрожь, пока она раздевалась и тянулась к сумке. Затем она замерла. Проклятье! Она забыла. Во что же ей переодеться?

Все-таки магазин не то место, чтобы спать, в чем мать родила.

Элинор осмотрелась, заглянула в паковочные корзины, на полки, уставленные поломанными вещицами и старой кухонной утварью. На задней стенке были вбиты гвозди, на которых висели садовые инструменты, старенький рабочий комбинезон Бена, ее собственный комбинезон, свитер Джулии и рубашка. «Вот оно, – подумала она, – это прекрасно подойдет. Спасибо тебе, Бен, за твою голубую рубашку!»

Но надев ее на себя, она поняла: рубашку носил не Бен. Полы доставали до колен, рукава были очень длинными, а воротник огромный.

«О, Господи, ведь это рубашка Бентона!»

Элинор не могла снять ее. Приложив воротник к лицу, она почувствовала его запах, и он наполнил ее душу волнами боли и радости. Конечно, конечно, любая женщина в свой день рождения имеет право на фантазии.

Нет, не имеет. Она не может позволить себе фантазии. Ситуация складывалась слишком критически; ей требовались рассудок и логика, а не убаюкивающие предательские мечты об умершем человеке. Скажи это вслух, Элинор: «Он умер».

Ей не требуется снимать рубашку. Ей просто надо прописать себе лекарство – противоядие против нелепых иллюзий. А лекарство было только одно.

Повернувшись к корзине, в которой лежала ее сумка, она порылась в ней, равнодушно взглянув на конверт, который дала ей Марта, нашла плоскую бархатную коробочку и открыла ее, надев великолепное кольцо – подарок Тони – на палец.

Вот что ей поможет.

Элинор скользнула в постель, натянула одеяло до подбородка и сказала: это только лишь рубашка, просто рубашка, для тепла. Она высунула руку из-под одеяла, стряхнула длинный рукав, пошевелила пальцами, и кольцо заблестело, засверкало в слабом свете лампы.

Красивое кольцо. Но что оно принесет ей?

В ее жизни станет больше притворства, больше обмана. Ты лицемерка, Элинор! Ты мечтаешь о Бентоне и принимаешь матримониальное предложение человека, которому никогда не доверяла.

Ну и что! Зато это поможет выжить. Как бы то ни было, она убрала руку под одеяло и заставила себя закрыть глаза. Спи, черт тебя возьми! Уже довольно скоро наступит утро, а немолодые леди нуждаются в отдыхе.

Непостижимо, но ей удалось уснуть. Наверное, причиной тому послужило шампанское, а может быть, усталость, которая, словно снежные комья, наваливалась на нее. Но она задремала и все глубже и глубже стала проваливаться в небытие.

Но рассудок не всегда контролирует человеческие желания. Она заснула. Ей снился Бентон – Бентон в своем свитере со свинками и фермерской кепке, он входил в дверь, стряхивал снег с ботинок и говорил: «Чарли, проклятье, я тоже устал. Пошевеливайся!»

Чарли. Чарли? Почему он называет ее Чарли?

Элинор распахнула глаза и убедилась, что, конечно же, это был сон. Она лежит в маленькой кладовой, укрытая до самых ушей одеялами, а за окном ветер поет свою заунывную песню, а свет из рабочей комнаты бросает слабые блики на комбинезон Бена.

Она издала слабый приглушенный стон, снова прикрыла глаза и, словно крот, зарывающийся в нору, попыталась погрузиться в полное забытье. Потекли слезы, рубашка намокла, а на подушке возникли маленькие мокрые пятна.

Проклятье!

И одна мысль маленькой иголкой свербила ее мозг: «Мне кажется, что я погасила свет в рабочей комнате».

Ну, значит, ты этого не сделала, ты, дурочка. Ты превратилась в такой отвратительный сгусток жалости к самой себе, что даже не знаешь, что делаешь.

Но она точно выключила свет. И тем не менее свет горит снова.

Элинор заставила себя повторить вслух мысль, которая вертелась в ее голове, и осознать ее.

В магазине кто-то есть!

Бен. Конечно же. Он просто не поехал домой.

Элинор было решила окликнуть его, но замерла.

А что если это не Бен? Что если это Тони? И он ищет ее?

У него есть ключ. Утреннее происшествие уже показало ей, что у него должен быть ключ.

И, однако, она должна пойти и посмотреть. Может быть, его смутило то, что она застала их с Джилл в постели?

Но из рабочей комнаты по-прежнему не доносилось ни звука – ничего, кроме вздохов ледяного ветра да хлопанья фрамуги.

И еще она расслышала кое-что. Шорох, шевеление.

Томасин. Конечно, это Томасин.

Но Томасин не умеет включать свет.

И вдруг что-то огромное мелькнуло перед ее затуманенным взором за дверью слабо освещенной рабочей комнаты. Что-то огромное, но невысокое. С мохнатыми ушами и бархатными печальными карими глазами. Оно посмотрело на нее и сказало: «Гав!» – словно здороваясь, и засеменило через комнату к ней.

В конце концов, это всего лишь сон.

И во сне она прошептала: «Чарли!» Она вцепилась в густой мех, уткнулась в него мокрым лицом и почувствовала, как шершавый язык слизывает соленые слезы с ее щек.

И тут ее осенило, словно вспышка света пронеслась в ее голове: «Бентон умер, но никто не говорил, что и Чарли умер».

Если это реальность, если это не сон, то откуда взялся Чарли?

Медленно-медленно Элинор соскользнула босой ногой по холодному полу, а ее сердце гулко стучало в груди, словно птица в клетке, отчаянно бьющая крыльями. Она встала, отпустив собаку, которая вопросительно смотрела на нее. И, словно в трансе, пошла в рабочую комнату.

Сенбернар за ее спиной еще раз сказал: «Гав!» На этот раз он выражал не приветствие, а одобрение.

Элинор остановилась и оглянулась.

Чарли уже вспрыгнул на ее кровать и свернулся клубком. Когда она уставилась на него, он повозился, положил голову на лапы и закрыл глаза.

Чарли был верен себе.

Это был не сон. Это была реальность.

Но, если Чарли реальность, значит…

– Господи, помоги мне! – прошептала она и побежала к двери.

На этот раз Элинор не медлила. Она летела как на крыльях.

Глава 24

Между столом и буфетом на полу лежал клетчатый спальный мешок. На нем вместо одеяла был постелен еще один спальный мешок. Между ними располагалась какая-то огромная масса. На спинке кресла висели шерстяная рубашка и охотничий плащ, с которого стекали на пол струйки растаявшего снега. Тяжелые промокшие незашнурованные ботинки, словно усталые солдаты, стояли у двери.

Но Элинор мало что заметила, кроме очертаний человеческого тела да огромной руки, подложенной под голову с густой седой шевелюрой.

Она медленно опустилась на колени и очень нежно коснулась его, отказываясь верить в происходящее. По щекам Элинор тихо текли слезы. Соленая капля упала на его голое плечо, и она вытерла ее дрожащей рукой, не желая разбудить его. Она просто хотела дать себе волю насладиться тем, что она видит его, что она чувствует, как он дышит. Элинор думала: «Дорогой Боже, это чудо, что он дышит, что он жив…»

Но Бентон уже почувствовал ее прикосновение. Открыв глаза, он повернулся, оперся на локоть, узнал ее и сварливо сказал:

– Где вас черти носили? – Элинор задохнулась. В этой вспышке был он весь: его тревога, беспокойство и тоска. Он протянул руки, привлек ее к себе, прижал к своей груди, хрипло шепча, уткнувшись в ее теплую шею: – Я не мог найти тебя, машины у дома не было, здесь тоже, и я не знал, где еще тебя искать, куда идти, проклятье, ну что ты за женщина, почему не можешь сидеть в каком-нибудь одном месте?

Если бы только он знал, как она хотела навсегда остаться здесь, в его объятиях, спрятавшись под уютный спальный мешок и прижавшись к его могучему телу!

А Бентон хрипло шептал между поцелуями, между жадными прикосновениями губ:

– О, моя дорогая, я люблю тебя, я скучал по тебе, я готов был пройти через адский огонь, лишь бы узнать…

Она знала, что сейчас не время задавать вопросы, сейчас время любви, которую он излучал, которая изливалась на нее в его хриплом голосе, в его губах, в его страстном теле, и она должна принять эту любовь и отдать ему свою.

И он тоже думал лишь о том, что они снова вместе, они половинки единого целого. Коснувшись губами ее теплой шеи, он прошептал:

– Тема для размышления: мы все время оказываемся на полу.

А Элинор тихо ответила:

– Но чем плохи полы?

В то же самое время она устремилась навстречу его ласке, чтобы обвиться вокруг его тела, прижаться губами к его шевелюре, дрожа от желания, позволить ему жадно целовать свою грудь. Он целовал ее, и у нее перехватило дыхание от нежности, от того, что она скорее чувствовала, нежели слышала, как он расстегивает пуговицы свой рубашки, и его прерывистое дыхание горячо овевает ее атласную кожу. В голове Элинор пронеслось: «Боже, как это хорошо, когда любишь, сколько нежности!» И она стала все глубже погружаться в райские глубины, скользить все дальше и дальше, пока ее не обмыли теплые ласковые волны пресыщения.

Он не отпустил ее, не дал ей уйти. Бентон прижимал ее к своему могучему телу, словно в порыве неутоленной, неукротимой страсти. Даже если бы Элинор сомневалась, хотела отстраниться, то не смогла бы сделать этого, так силен был ее собственный порыв, так жадно она стремилась к нему навстречу. Она была счастлива оказаться рядом с этим огромным мужчиной, прижаться щекой к мягким волоскам на его груди, вслушаться, как гулкие удары его сердца становятся все спокойнее, и чувствовать, что его рука по-прежнему ласкает ее грудь, но уже более осторожно и нежно.

Бентон прошептал в ее ухо так тихо, что она еле расслышала:

– Прости, мне жаль…

Она в истоме пробормотала:

– А мне нет. И тебе нелепо извиняться.

Он поцеловал ее в ухо и продолжал:

– Нет, я не прошу прощения за то, что мы занимались любовью, – глупая, я никогда не жалею об этом, – но я парень консервативный и хотел бы, чтобы мы делали это медленно, в чистой постели, и я наслаждался бы каждым сантиметром твоего тела, каждой минутой, проведенной с тобой. А теперь посмотри на нас…

Элинор подняла голову, ткнулась губами в его подбородок и спросила:

– А что, разве это в последний раз?

Бентон рассмеялся, прижался к ее растрепанным волосам и произнес:

– Ты права. – И еще он сказал: – Господи, как я люблю тебя! Я даже сам не верю, насколько я тебя люблю.

Элинор обняла его и, ощутив, что он жив, дышит и лежит рядом, все вспомнила. Она сказала:

– Но ведь писали, что ты умер.

– Но тем не менее я жив. Я не знал, что обо мне сообщали в газетах, да если бы и знал, то не смог бы ничего сделать, ведь я был отрезан от мира.

– Ты говоришь о самолете?

– Я никогда не летел на этом самолете. Меня там и в помине не было. Знаешь… – Элинор увидела, как над ней сверкнули его глаза, когда он пытался подобрать нужные слова. – Знаешь, детка, у наших проводников была провизия, и оба они отравились. И мы с Иваном, это секретарь делегации русских, решили отправить их в самолете вместо себя, а сами остались в лагере, решив подождать, когда за нами вернутся. Но никто не возвращался. И тут пошел снег, Господи, что за снег повалил! И хуже того, у нас почти не осталось припасов. Так что ждать мы не стали и решили добираться самостоятельно. Я сносно хожу на лыжах, да и Иван не слабак. На дорогу нам еды хватило. А вообще голод в такой ситуации может сыграть такую же роковую роль, как и все остальное. Но, милая, нам и в голову не пришло, что нас считают погибшими. – Бентон обнял ее и прижал к себе, поцеловав в ухо. – Каждую ночь, проведенную в пути, я думал о тебе. Я мечтал, Господи, как я мечтал о теплой постели, о хрустящих простынях, о тихой музыке…

Она поцеловала его в подбородок.

– У нас еще все впереди. Ну и что же было дальше?

– Я строил планы, принять предложение правительства или вложить деньги в ферму Крейнов, построить там дом, оставить за тобой антикварный магазин… – Тут Элинор замерла. Он сказал: – Что? В чем дело? Я сказал что-то не то?

Она очнулась от воспоминаний и сказала тихим дрожащим голосом:

– Джилл здесь.

– Джилл? Моя бывшая жена? Здесь?

– Она все еще твоя жена.

Он пророкотал:

– Черт возьми, это не так!

Но Элинор даже не прислушалась, ее снова захватили воспоминания.

– Бент, это было ужасно. Джилл чуть не сравняла магазин с землей, она продала мебельный гарнитур Белтера и вообще пыталась все распродать, требовала наличные, обижала наших старых клиентов и вообще была полной сукой.

– Это ей хорошо удается, – спокойно вставил он. – Но вот что я скажу насчет всего остального. Первое: она моя бывшая жена. Меня не волнует, что она наплела тебе. Еще до своего появления здесь я подал документы на развод. И все было улажено окончательно. У моего адвоката есть все бумаги, а значит, они есть и у нее.

Элинор задохнулась, вспомнив о визите шерифа, который искал Джилл. «Господи, Бент прав. Джилл их получила. Она все знала. И устроила так, чтобы огрести наличные и смыться, пока все не раскрылось».

Бентон продолжал:

– А вот насчет магазина я не понимаю. Что она говорила насчет магазина?

– Что она твоя наследница. Все принадлежит ей.

– Черта лысого! Извиняюсь за выражение. Какого черта делал Мэтт Логан, если он позволил ей совершать такие действия?! Тебе нужен новый адвокат, детка.

Теперь уже она повернулась и оперлась на локоть, отчего округлости под ее рубашкой стали еще соблазнительнее. Бент наклонил голову, чтобы коснуться губами ее груди, и был раздосадован, почувствовав, что ее рука слегка тянет его за волосы, стараясь приподнять лицо.

У нее были темно-голубые глаза и прекрасный рисунок бровей.

Элинор сказала:

– Мэтт умер. Несколько недель назад. В ночь, когда ты уехал, с ним случился сердечный приступ.

Бентон ответил своим тихим грудным голосом:

– О, Господи! Теперь я понимаю, почему ты ничего не знаешь. Но я оставил бумаги, подписал их, заверил у нотариуса и отдал ему. Он стоял там в своей пижаме, положил бумаги на стол и сказал, что передаст их назавтра своему партнеру. Что случилось? Что, никто во всем городе не прочел их, никто даже не посмотрел?

Элинор едва удалось прервать гневный поток его слов, спросив:

– Чего я не знаю?

– Того, что я заехал в его дом и мы оформили бумаги, в которых говорится, что ты мой полноправный партнер и в случае моей смерти ты становишься владельцем магазина! – Ее лицо застыло, превратилось в маску сплошной боли. Бентон сел, снова обняв ее, принялся ее укачивать и приговаривать: – Бедная девочка, бедный ребенок, что тебе пришлось пережить! Магазин твой, Элинор, он всегда был твоим…

– Тогда почему ты мне ничего не сказал?

– Потому что я… – Тут он осекся. В самом деле – почему? Серьезных причин не было – только личные, ребяческие. – Я не знаю, – страдальчески ответил он, – наверное, потому, что я сомневался. Ты. Я. Я так быстро втюрился в тебя, и, мне кажется я не мог осознать, правильно ли все это. Мне нужен был туз в кармане, какой-нибудь козырь.

И разве кому-нибудь из них могла прийти в голову мысль о том, что умрет Мэтт, что Бентона объявят погибшим, что заявится Джилл Бонфорд и захочет извлечь максимально быструю выгоду для себя?

«Господи, – подумала Элинор, – Бентон жив, он здесь, я в его объятиях, и он любит меня! Как я могу сердиться на него? Больше ничего в этом мире не может ранить меня».

Она тихо сказала:

– Теперь все будет хорошо. Так и должно было быть.

Он поцеловал ее нежно, осторожно, прижал ее лицо к своей груди и уткнулся подбородком в ее мягкие серебристые волосы. Так они посидели несколько минут в полной тишине. Счастливые. Вместе.

– А где Чарли?

– В моей кровати.

Бентон засмеялся.

– Тебе придется согласиться, что он всегда выбирает самое удобное место.

Не отрывая лица от ее волос, он медленно оглядел комнату.

– Я вижу, что реставрация уэлшевского буфета все еще не закончена.

– Да. Бен не хотел, чтобы Джилл продала его.

– Ах так! А откуда картина?

– Подарок Бена и Джулии. Она купила ее перед смертью, но я только что получила ее. Это Пикассо.

– Я видел ее раньше. Совсем недавно.

– Ты не мог видеть ее. Я же сказала: я только что получила ее. Бен спрятал ее, когда умерла Джулия. А они купили у Тони, и я очень сильно сомневаюсь, дорогой, что ты посещал магазин Тони.

– Ты права. – Но складка между его бровей не исчезла. – Подлинный Пикассо?

– Конечно. – Она повернулась, взглянула на него и увидела, что он хмурится. – Ты можешь думать о Тони все что угодно, Бент, но копиями он не занимается.

Бентон поводил челюстью из стороны в сторону и задумчиво ответил:

– Хочешь поспорим?

– Бентон, не будь занудой.

– Да почему же я зануда, мой миленький цыпленок? Ты помнишь, я говорил тебе, что, будучи в России, я останавливался у одного парня на даче? И у него там куча живописи, которую он заполучил во время Второй мировой войны?

– Да, но…

– Никаких «но». Одни факты. Твой Пикассо, детка, висел на стене в ногах моей кровати, и я целых три дня смотрел на него. – Он повернул голову в сторону и прикрыл глаза. – Проверь меня. На спине кошки семь полосок. Правильно? А пятнышко в верхнем углу – это, наверное, драпировка? А прямо слева от его подписи есть три маленьких тонких линии, похожих на… на усы мышонка? – Она не отвечала. Он продолжал: – Правильно?

Ее губы сжались. Она заставила себя ответить:

– Правильно.

Бентон открыл глаза и посмотрел на нее. На ее лице была такая боль, что он почувствовал угрызения совести и сказал:

– О, Элинор, детка, прости. Я идиот. Надо было мне держать мой проклятый язык за зубами.

Она через силу покачала головой, и ее серебристые волосы упали на щеку.

Элинор сдавленно сказала:

– Нет. Не надо. Просто я доверяла Тони. Ему все доверяли. У него великолепная репутация… Я… я просто не понимаю.

Бентон вздохнул и скрипнул зубами:

– Я не ошибся. Мне очень жаль. Но я не ошибся.

– Но почему?

Элинор была так расстроена, так убита. Бентон осторожно сказал:

– Говорят, что каждый человек имеет свою цену.

– Но ведь Тони это совершенно не нужно. Рисковать карьерой из-за какой-то подделки. Бент, это ведь правда: это может его разорить. Я могу разорить его прямо сейчас!

И тут ее осенило. Он заметил это: Элинор отшатнулась, и лицо ее страшно побледнело. Она сдавленно прошептала:

– Господи, так вот в чем дело!

Вот почему она была ему нужна. Вот почему он целыми часами вертелся здесь, пытался подружиться с людьми, которых раньше презирал, вот почему губы его были теплыми, когда он поцеловал ее. Он вошел не с улицы. Тони был здесь и искал картину, когда она пришла. Вот почему он говорил о Пикассо, зная, что она любит Винслоу Хомера[31]31
  Винслоу Хомер (1836–1910) – выдающийся американский художник, писал картины, где изображал сцены из жизни простого народа на фоне прекрасной природы.


[Закрыть]. Вот почему он покупает магазин и пытается купить ее.

Элинор яростно боролась с гневом и жалостью, глаза ее были закрыты, и она приложила обе руки к разгоряченному лицу.

И тут она услышала голос Бентона, услышала в нем гнев, тяжелую слепую ярость.

Он сказал:

– Что у тебя за чертово кольцо?