Текст книги "Друг (СИ)"

Автор книги: Марат Дочкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Глава 7

Довольный жизнью Мушкила с закрытыми глазами благосклонно принимал заботу Мустафы. Тот обрабатывал ему кровоточащие места укусов, полученные во время ночного сражения. От мази рану щипало, но Мушкила терпел, по своему опыту зная, что эта пахучая субстанция отпугивает и защищает от насекомых, которые уже слетелись на запах крови. В паре мест конкуренты прокусили-таки шкуру на шее. Мустафа выговаривал коню:

– Ну куда тебе (новое слово)⁈ Тебе же три года всего! Куда ты лезешь, (новое слово)?

БАМ! В голове Мушкилы булыжник разлетелся на мелкие «камушки», раскрывая часть смысла. Процесс разрушения «камня» оказался болезненным, тело коня прострелило болью, но лишь на мгновение. Мушкила вздрогнул и резко распахнул глаза. Мустафа успокаивающе погладил коня по части шеи, уцелевшей в ночных схватках за главенство в табуне. Мустафа был прав, и Мушкила не собирался в них участвовать, не ощущал ещё в себе внутренней готовности. Но любопытство и заложенные природой желания заставили подойти слишком близко, в результате чего его сочли за претендента. Ему бы ретироваться, но его новое не лошадиное самосознание взбунтовалось против такого. И теперь Мушкила прислушивался к новым для себя ощущениям, он словно вырос, стал видеть дальше, понимать больше…

– Ийогого! Хр-р-р!

– Терпи! Почти закончил!

Однако Мушкила заорал не от боли, а от возмущения. Распавшийся булыжник открыл смысл некоторых слов двуногих. Он понял, что имел в виду аглид, поливая его копыта мочой несколько ночей назад. Не всё полностью, но что-то про то ли своих сыновей, то ли про сыновей Мушкилы, про его кобылу-мать и его родословную. В деталях не разобрать, но в целом это определённо было оскорбление. Может ли лошадь оскорбляться? Ещё как! Но аглид оскорблял его, как-будто он был двуногим. Значит, и мстить Мушкила будет как двуногий. Только надо подумать как.

Мушкила сорвался с места, не дождавшись конца санобработки. Он заметил сунувшегося к его кобылам конкурента и поспешил отогнать. Раздосадованный Мустафа кричал ему вслед, но Мушкила его не слышал, полностью отдавшись зову природы. Конкурент, заметив Мушкилу, мгновенно потерял интерес к течным кобылам и отбежал в сторону. Отогнав конкурента, Мушкила направился к кобылам.

Мустафа с изумлением наблюдал картину лошадиного соития. К нему подошёл зевающий воин из другого десятка.

– Ты бы видел, как он других жеребцов ночью валял! Никогда такого не видел, чисто борец! – засмеялся воин. – Полночи выясняли кто сильнее.

Возню жеребцов Мустафа слышал, конечно, но предположить, что его трёхлетка будет во всём этом всерьёз участвовать, он не мог.

Секрет побед его коня был прост. Мушкила освоил борцовский приём двуногих, оказавшийся ультимативным в лошадином мире. Только вот жеребцы успевали кусать его в область шеи, но противопоставить ему ничего не могли, раз за разом оказываясь на земле.

В последнее время Мушкила стал завидовать наличию верхних ног у двуногих. У него так разыгралось воображение, что он представлял себя лошадью с верхней частью тела двуногого вместо лошадиной шеи и головы. Борьбу двуногих он во множестве наблюдал в общем военном лагере. Амазихи народ горячий, и в скоплении тысяч мужчин возникновение конфликтов неизбежно. Альморавиды запрещали любые драки в войске, но не запрещали поединки без оружия. Как бы тренировочные, чтобы горячие головы могли выпустить пар. Увечить, само собой, тоже запрещалось. Так что любопытствующий жеребец насмотрелся борцовских ухваток и заметил те, которые двуногие могли использовать, даже если у них были бы копыта на верхних ногах. Только вот передние ноги коня никак не хотели двигаться как ноги двуногих, но творческая переработка пары ухваток превратила Мушкилу в крайне опасного коня и сексуального террориста в лошадином мире.

* * *

Тлемсен – торговый город, расположенный на стыке приморской равнины и предгорья атласских гор. Через него проходили караванные пути в Фес, Сиджильмассу, а далее в Гану и Сонгай. Но город славился не только торговлей, но и своими ткачами.

Мунатас и Мустафа сидели на корточках, Мустафа палочкой рисовал на сухой земле:

– Вот здесь от Тлимсена на юг через горы уходит караванная тропа, она ведёт в Сиджильмассу на реке Зиз. Вот тут, за перевалом на плато, есть оазис. Ручей там начинается и течёт через горы к морю. Только долина этого ручья неудобная для пути – ноги лошадям переломаем. От оазиса тропа поворачивает на закат, а на полдень идёт тропа в Канем. Но ей нечасто пользуются, это очень сложный, длинный и опасный путь. Туда раз в год большой караван уходит, вряд ли больше. Думаю, этот оазис больше всего нам подходит.

– Большое там селение?

Мустафа неопределённо пожал плечами:

– Не меньше нашего. Караваны там частые гости, народу может быть много. Караван-сарай там к селению пристроен, но проходов в касар (16) из него нет.

Аглид, невзирая на происки каида, намеревался взять своё в этом военном походе. Для этого требовалось ограбить кого-то побогаче. Даже если это будет караван. Альморавиды торговцев трогать запрещали, но всякое случается во время войны. Чаще всего торговцы имели возможность откупиться. Аглид с воинами готов согласиться наполовину. Им хватит, и это будет большой удачей. Только вот вряд ли в такое время им попадётся торговый караван. Купцы хитрее феньков, кто мог уже убрался из Тлемсена. Большое селение оазиса отряду аглида было не по зубам, но он готов был рискнуть в расчёте на то, что бо́льшая часть воинов должна была уйти в собираемое властителем Тлемсена войско.

Аглид встал и вышел в центр стоянки отряда, встал рядом с колодцем. Покосился на него. Местность была пустынной и маловодной. Чтобы двигаться быстро, отряду приходилось пользоваться караванными путями, которые прокладывались между источниками воды.

– Воины! Самое вкусное мясо – мясо, вырванное из пасти льва! Мы нападём на оазис… Мустафа, как он называется?

– Себу, – подсказал Мустафа, снаряжая Мушкилу к походу.

– Себу стоит на торговой тропе, богатое селение. Это опасная добыча, больше нас самих, – воины захмыкали, поняв, что аглид их подначивает, – но при удаче нам не стыдно будет возвращаться домой.

Воины одобрительно зашумели. Риск их не пугал, а приманить удачу – забота вождя. Аглид снова покосился на колодец:

– И вот ещё, это уже третий засраный колодец, так что поганец точно среди нас. Когда я найду этого шутника, я лично вспорю ему брюхо, вытащу кишки наружу и так оставлю умирать! Понятно?

Воины смущённо притихли переглядываясь. Мустафа охватил Мушкилу за шею и шепнул ему в ухо:

– Это тебя тоже касается.

Мушкила прянул ухом, скосил глазом на Мустафу и фыркнул отвернувшись.

Больше источники никто не портил.

* * *

Удача аглиду не изменила. К оазису Себу подошли в темноте, как и рассчитывали. В этом была заслуга Мустафы, знакомого с местностью. Разведку не проводили, расчёт был на внезапный наскок. Аглид сомневался в том, что его разведчикам удастся переиграть местных в окрестности их селения. Если зеннеты будут настороже, усилят охрану касара, а то и сами в него переберутся. Даже десяток воинов станет серьёзным препятствием для проникновения в касар. Касар – это хранилище в первую очередь, агадир – зернохранилище. Пристроенные к агадиру жилые касбы-дома и караван-сарай уже превращал укрепление в касар. В агадире люди не жили, обычно. Со слов Мустафы касар был всё же небольшим, это был агадир с караван-сараем.

Так оно и оказалось. К тому же агадир оказался одноэтажным. Только с одной стороны зеннеты начали надстраивать второй ярус горф – ячеек хранения, которые принадлежали отдельным семьям.

Отряд разделился на три части. Аглид Мунатас возглавил захват караван-сарая, который оказался не пуст. Мустафе аглид доверил сложную задачу – захватить касар. Ну а третьей большей части его войска, присоединившихся к походу подчинённых родов реграга было доверено навести шороху на округу, чтобы не дать зеннетам в селении организовать скоординированное сопротивление. Задумка аглида оказалась удачная. Естественной реакцией зеннетов было броситься в касар, но шум ликования воинов аглида, захвативших небольшой купеческий караван, сбил их с толку. Решив, что касар захвачен и повсюду множество врагов, многие поспешили укрыться в окружающей ночи.

В караван-сарае оказался запоздавший купец из Тлемсена с четырьмя охранниками и слугами. То, что купец из Тлемсена, аглид мог лишь предположить, поскольку его охрана сразу оказала сопротивление и её вместе с купцом и слугами забили дротиками. Но откуда он мог здесь оказаться с грузом десяти вьюков отборных египетских тканей? Явно дал дёру из Тлемсена, но не успел.

У Мустафы с самого начала дела пошли не так весело, как у его аглида. Один подчинённый десяток Мустафа направил к воротам в касар. Взять они их не могли. Ворота в касар были узкими, низкими и расположены за загибом стены. Выбить крепкую деревянную дверь, вымоченную в солёной воде, было нереально. Но их задача была перехватывать спешащих на помощь защитникам и, оставаясь в резерве, дожидаться открытия ворот десятком Мустафы. Мустафа со своими людьми забрался на стену касара с той стороны, где был всего один ярус. Ему даже не понадобились запасённые лестницы из тонких пальмовых стволов, он просто подпрыгнул с седла Мушкилы. Касар был расположен на пригорке, так что в этом была заслуга Мушкилы, сумевшего взобраться по каменистому склону до самой стены. А дальше Мустафе не повезло. Опередив своих воинов, он… провалился сквозь тростниковую крышу строения, потеряв при этом своё оружие – копьё и два дротика. Тростниковая плоская крыша – обычное дело для строений как у амазихов, так и у зеннетов. Народы родственные, только у зеннетов язык «кривой», хотя понять можно. Особенно, приставив кинжал к горлу. Но в горфах крышу строили сводом. Если бы Мустафа оказался таким образом в горфе-складе, то выбираться ему пришлось бы тем же путём. Горфы запирались на замок снаружи. Ну или выбивать дверь. Наверное, он упал в караулку, где обитала охрана. И вот здесь воинская удача развернулась всей красой к Мустафе. В комнате никого не оказалось, охрана касара, привлечённая шумом нападения, доносившегося со стороны караван-сарая, была уже на ногах у ворот и во дворе. На шум падающего Мустафы они тоже не обратили внимание, потому что в это время его соратники заняли крышу одной из сторон касара и метали дротики в воинов сверху. Один из защитников ретировался в дверной проём обратно и попал на кинжал Мустафы. У Мустафы оставался ещё меч, но в таком стеснённом пространстве толку от длинного кинжала было больше.

Схватив дротики «потерпевшего», Мустафа выглянул наружу и, сориентировавшись, перебежал в соседний проём, ведущий к воротам. Не ожидавшие такого скорого прорыва двое защитников ворот даже не обернулись и бесславно пали, поражённые в спины. Мустафа разблокировал засов и открыл дверь-ворота ожидавшему десятку реграга. Численное преимущество нападающих стало троекратным, а преимущества защитного сооружения у защитников более не было. Наоборот, двор был смертельно опасен из-за летящих сверху дротиков, а вот достать снизу метателей было почти невозможно. Они умело прятались, подступая ближе к краю крыши лишь для броска дротика или копья. Ворвавшийся десяток реграга по очереди загасил все очаги сопротивления.

Воины по очереди выражали своё восхищение находчивости и хитрости Мустафы, а он осмотрительно не возражал, принимаю похвалу как должное.

В крепость через узкий проход протиснулся Мушкила. Именно протиснулся, хотя проход для коня был достаточно широк, кроме двух поворотов, где Мушкиле пришлось именно протискиваться, выгибая позвоночник. Особенности фортификации.

Мушкила обходил двор, косил глазом на Мустафу и при этом обиженно оттопыривал нижнюю губу.

– А вы видели, как мой Мушкила меня к самой стене поднёс? – Мустафа сообразил, что означает демонстративное поведение его коня, и поспешил поделиться славой. – Вот это конь! С таким и лестниц не нужно для штурма стен!

Воины одобрительно загалдели, а Мушкила, преобразившись, надел на редкость «спесивую личину» и остановился попозировать. Но позировал недолго, заинтересовавшись дверью в горфу. Точнее, его внимание привлёк замок. Замки были почти на всех дверях. Мушкила развернулся и лягнул копытом. Чуть сдвинулся и лягнул ещё раз, на этот раз метя в район петли. Затем развернулся и в упор разглядывал дверь. Выбить он её не мог, хотя явно пытался. Дверь открывалась наружу.

Мустафа спохватился:

– А верно! За дело, парни, надо посмотреть, за что мы здесь дрались!

Один из воинов выломал замок на двери в горфу, которую пытался высадить Мушкила. Зайдя внутрь, он через некоторое время выглянул и закричал:

– Ариф! А твой Мушкила ещё знает, где его добыча лежит! Тут пара попон. Смотри какая!

Воин развернул на руках попону, верх которой состоял из богато расшитой хлопковой ткани, а нижний слой из мягкой шерстяной ткани.

– Твоя доля, Мушкила! – воин со смехом перебросил попону через спину коня, перед седлом.

* * *

Аглид задумчиво разглядывал груду добычи. Как «кормящийся с кончика копья» он не строил сложных планов. Планирование вообще не было сильной стороной амазихов. Вот и Мунатас, даром что аглид, до этого момента все свои умственные способности направлял на поиск и захват добычи, а теперь понял, что отхватил слишком большой кусок, который не то, что удержать в «зубах», но и, возможно, унести не сможет. Добыча для племени реграга была богатой. Здесь и запасы зерна из агадира, финики, даже оливкое масло. Нашлось много железного оружия. В агадире нашлось и целая груда женских украшений, простеньких, но желанных нетребовательными жёнами реграга. У купца помимо египетских тканей с собой оказалась немалая казна в восемь сотен серебряных дирхемов. Ещё и скот, который реграга согнали с ближайшей округи, брошенный бежавшими хозяевами. Прочую домашнюю утварь даже не считали – мелочь. Всё равно не унести. Даже на верблюдах, которых в оазисе нашлось полтора десятка. Но верблюд – животное капризное и упрямое, привычное к хозяину и к другому человеку привыкает долго. Реграга больше специалисты по лошадям. А вот их не было. Или убегающие зеннеты прихватили их с собой.

Успех наступил полный и сокрушительный, хоть закрывай военную кампанию и сваливай домой. Только вот свалить им не дадут. Это аглид отчётливо понимал. В округе слишком много зеннетов, да и Тлемсен в одном дневном переходе за перевалом. Наверняка зеннеты сейчас собирают силы и им в этой местности никак не скрыть свою малочисленность от разведчиков-наблюдателей зеннетов. Надо уходить также стремительно, как и пришли.

Как главе семьи ему было жалко оставлять продовольственное изобилие, способное кормить их селение целый год. А особенно жалко оставлять скот – главное богатство для амазихов. У реграга не было ненависти к зеннетам, поэтому они не стали сжигать зерно, разливать масло или резать скот. Оставили как есть, забив торбы и седельные сумки, накормили коней зерном, съели несколько молодых барашков и ещё десяток связали и забросили на спины вьючным лошадям. Но самое ценное и лёгкое, конечно, забрали. После полудня следующего дня отряд покинул захваченный касар. Аглид вёл отряд назад на закат, чтобы соединиться с другими отрядами, после чего он отправит десяток Мустафы с грузом тканей и оружия в родную деревню. Мустафе он доверял больше, чем родственникам. Остальное разделили между воинами.

Покидая оазис, многие оборачивались, кусая губы. Так жалко было оставлять блеющее вдогонку нечаянно свалившееся богатство.

16 – Касар (ксар) – саманно-каменные дома, выстроенные вплотную друг к другу и образующие закрытый периметр-укрепление. Наружные стены окон и дверей не имели. Иногда строения не образовывали полностью закрытый периметр и тогда его закрывали невысокой стеной. Здание чаще всего в один этаж, но бывали и в два, и в три этажа.

Глава 8

Отряд реграга остановился на ночь у караванной стоянки. На стоянке, если кто и жил, то при приближении отряда сдёрнул со всеми пожитками. Скорее всего, стоянка была времянкой. Хабар был тут же уложен в одной из хижин, а отряд расположился между ними, запалив в отрытой яме костёр. Яму дополнительно обложили камнями, чтобы не светился издалека в темноте. У стоянки протекал ручей, который уже почти пересох в это время года, и три саманные хижины, покрытых крышей из сухих фиговых листьев. Воды в ручье еле-еле хватило напоить коней. Вода Мушкиле не понравилась, но жажда мучила сильно после дневного перехода. Вожак двуногих Мунатас гнал отряд на пределе, так что за оставшиеся полдня всадники преодолели дневной караванный переход и достигли этой стоянки.

Мушкила тренировал «тихий шаг». Ночь стояла безлунная. Жеребец уже успел немного отдохнуть, да он и не устал. Его груз был сильно легче Мустафы, поэтому благодаря восстановлению водного баланса в организме за пару часов конь восстановил свои физические кондиции. По ночам Мушкила часто маялся от своих мыслей, приносящих ему причудливые идеи. Эти идеи он и проверял по ночам, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания со стороны двуногих. Почему-то других лошадей он не стеснялся.

Вот, например, хищники умеют передвигаться тихо. Даже двуногие умеют, не все, но умеют. Наблюдательному Мушкиле секрет был ясен, но оказалось, что это не так просто. Его ноги просто не привыкли к мягкой походке, жёстко ставя копыто на землю. Вот Мушкила и тренировал по ночам бесшумную походку. Сначала передвигая ногами по одному. Поверьте, уже это сложная задача! При этом аккуратно подводя к земле передний край (носок) копыта, как только земля нащупывалась, то копыто аккуратно ставилось всей плоскостью. И так нога за ногой, копыто за копытом. Медленно, но это работало – у колодцев же не попался?

Или вот лягаться в сторону. Тоже оказалось непросто. Однако если сосредоточиться, то оказалось возможно. Только неудобно и сильно не получается. Вообще, чем больше Мушкила задумывался не о кобылах и не о хлебе насущном, чем больше вытворял необычные для коня шкоды, тем сильнее крутились камни в его голове, выдавая горький вкус новых знаний, а иногда и чистого понимания, если какой-то из камней разрушался. Понимание языка двуногих тоже способствовало получению новых знаний. Мушкила понимал практически всё, о чём говорили двуногие, но не всё понимал в полной мере. В последнее время его интересовали разговоры о боге. Поначалу Мушкила понял таким образом, что бог – это самый главный вождь у двуногих, но он где-то далеко. Как можно быть вожаком табуна, если ты своего табуна в глаза не видел, было непонятно, но камни подсказывали, что такое может быть у двуногих. Огромное скопление двуногих в военном лагере только подтвердили эти мысли. Но вот что странно: двуногие разговаривали со своим вожаком-богом, даже если его не видели. Многие делали это каждый день или чаще. Двуногие приписывали вожаку-богу чудесные возможности. Эта тема интересовала Мушкилу. И его камни тоже интересовала, но только когда двуногие подразумевали одного далёкого бога. Иногда двуногие обращались как будто к богу, но просили кто дождя, кто защиты стада от хищников, кто-то просил отвести бурю. В таких случаях камни молчали, им было неинтересно. Мушкила это так понял.

Однажды Мушкиле пришла мысль, что камни в его голове появились благодаря богу двуногих. Двуногие часто говорили об испытаниях, которых присылает им бог. Может это испытание для Мушкилы? Камни на эту мысли отреагировали таким жужжанием и круговертью, что у Мушкилы ноги на ходу запутались, он споткнулся, чем вызвал большую обеспокоенность Мустафы. Двуногий тщательно осмотрел его копыта и при этом разговаривал со своим богом. Как понял Мушкила, для разговора с богом у двуногих были отдельные слова. Их Мушкила даже немного стал понимать. Ничего сложного – они всё время одинаковые.

Хищников Мушкила не опасался. Местность была пустынная, а крупные хищники предпочитали места, где много добычи. К тому же крупный отряд двуногих распугал всю округу. По этой причине Мушкила отошёл достаточно далеко от стоянки и почуял двуногого. Чужого. На фоне земли вообще ничего не разглядеть, а рельеф был изрезанный. Двуногие плохо слышат, почти не чуют, но хорошо видят. Только не в темноте, поэтому Мушкила замер, справедливо полагая, что его не заметили. Впрочем, двуногий не слишком скрывался, он шёл и шёл от стоянки. Когда двуногий достаточно удалился, Мушкила последовал следом. Впереди на фоне более светлого ночного неба виднелись очертания холма. Двуногий пошёл в обход по склону, а Мушкила взобрался наверх, забирая в противоположную от двуногого сторону холма. Мушкила видел, как двуногие наблюдают за местностью с холмов, полностью не показываясь. Так и Мушкила поднялся на холм, но не до самой вершины, а только чтобы приподнять голову. Он по-прежнему ничего не видел на фоне тёмной земли, но зато отсюда явственно услышал запах множества верблюдов. У верблюда запах очень сильный и перебивает запахи двуногих, которые точно должны быть рядом, и их должно быть много. Просто так такое количество верблюдов в одном месте не собирается.

Двуногий, которого выслеживал Мушкила, дошёл до верблюдов, и оттуда послышались приглушённые голоса двуногих. Слова Мушкила не различал, но ему было незачем. В его голове целая горсть щебня, камней вдруг распалась в пыли, и он отчётливо понял, что на стоянку его двуногих готовится нападение. Мушкила аккуратно спустился с холма и далее, не скрываясь, порысил к стоянке, сдерживая скорость, чтобы не поломать в темноте ноги.

Оказавшись посреди стоянки, Мушкила громко заржал, призывая к оружию. Конечно же, его не сразу поняли. Реграга использовали своих коней как охранную сигнализацию, но Мушкила был конем с придурью, так что его сигналы могли означать всё что угодно. Тогда Мушкила растолкал Мустафу. Буквально копытами. Мустафа тупого отыгрывал недолго, поняв, что Мушкила что-то почуял. Пользуясь авторитетом арифа, он поднял свой десяток и выстроил между костром и хижиной. Глядя на него, стали браться за оружие и другие десятки. Очевидное уже отрицать было невозможно, другие лошади заволновались тоже, а через некоторое время люди сами расслышали рёв верблюдов.

– Верблюды! – заорал Мунатас. Но было уже поздно. Приём с верблюдами был распространён среди сахарских амазихов. На лагерь напускали стадо разозлённых верблюдов, которые дезорганизовывали его, а потом, пользуясь неразберихой в лагере, нападали и их погонщики. Реграга не успевали выстроить оборону и спрятать за хижины коней, чтобы верблюды не разогнали их по пустыне. Верблюды были уже близко.

В то время пока двуногие суетились, выстраивая оборону, Мушкила оказался у костра. На краю кострища лежали несколько заранее заготовленных факелов на случай, если ночью нужно будет дополнительное освещение. Мушкила пнул их копытом в огонь, подправил ещё и резко опустил копыто на ручку одного из факелов, который рычагом вокруг камня, взвился в воздух, слегка освещая округу и появившиеся морды верблюдов. Затем молниеносно тюкнул копытом ещё три раза, по числу оставшихся факелов и дал дёру к табуну, уводя его за собой в темноту.

Получилось идеально. Три факела полетели в сторону набегающих верблюдов. Эти скоты опасны не своей скоростью, хотя могли бегать довольно быстро, но не сравнить с лошадью. Верблюд опасен своей массой и упоротостью. Однако огня в морду боится даже Ужасный Ужас, что уж говорить про верблюдов. Летящие факелы шуганули головных верблюдов, в результате чего они слегка подвернули в сторону, скучились и замедлились. В итоге верблюжья лава затронула только часть лагеря с одной стороны, оставив после себя лишь двух «потерпевших».

А вот четвёртый факел полетел криво и вбок, аккурат на крышу хижины, состоящей исключительно из пожароопасных и хорошо высушенных материалов – листьев фиговой пальмы.

Следом за верблюдами на стоянку хлынул дождь дротиков из темноты. Стоянку огласили стоны отставших в побудке воинов, а также тех, кто пренебрёг своими кожаными щитами.

Из темноты стремительными тенями вылетели нападающие, которые заполнили стоянку, так как самые опытные воины реграга отступили за хижины, чтобы не попасть под верблюдов и укрыться от дротиков. Крыша хижины, в которую попал факел, уже прилично разгорелась, освещая округу, и это сыграло на руку реграга. Теперь они видели врага и могли ответить прицельно своими дротиками.

В этот момент по границе освещённого круга по тылам нападающих промчался табун лошадей, ведомый Мушкилой. Промчавшись по разреженным порядкам нападающих, кони сбили с ног пару десятков двуногих. Нападающих смутили не потери, а то, что в их тылу оказался конный отряд. Мало кто заметил, что кони были без всадников, а крики, попавших под копыта, замаскировали отсутствие криков атакующих.

В темноте не видно, кто отступает, а кто драпает, но, несмотря на численное превосходство нападающих, через некоторое время в сражении появилось явное преимущество реграга. Как-то быстро таяли силы нападающих, пока не иссякли совсем, скрывшись в окружающей темноте.

Как только контроль над стоянкой был восстановлен, командный рёв Мунатаса превратился в истеричный вопль: «Хижина! Хабар!». Как водится по закону подлости, полетевший криво факел угодил именно в ту хижину, в которой Мунатас приказал сложить весь захваченный хабар. К этому моменту крыша полыхала вовсю и находиться под ней было решительно невозможно – загорались волосы и борода. А воды не было. Копьями цепляли ближайшие тюки и вытаскивали.

Больше половины тюков с тканью сгорело, а те, что вытащили, оказались в разной степени подпорчены огнём. Оружие, бижутерия, даже серебряная не пострадала. Всё же пожар был скоротечным, а углей сухие листья кровли не давали.

Аглид Мунатас был в бешенстве. Сам факт кидания в верблюдов факелами незамеченным не прошёл, но вот кто это сделал? Расспросы арифов для выявления «героя» тоже ничего не дали.

– Ну и кто это сделал? – Мунатас сделал вид, что успокоился, хотя внутри всё кипело. Ясное дело, что если он будет демонстрировать ярость, то никто не сознается. Собственно, дураков не нашлось. Единственно, кто-то из молодых воинов возник:

– Это Мушкила!

Но Мунатас даже шагнуть в его сторону не успел, лишь повернулся. Молодого в мгновение ока дёрнули в задние ряды и оттуда послышался треск воспитательных тыков.

– Пустое, аглид! – тут же возразили ветераны-арифы. – Сплетен малой наслушался у костра. Мушкила нас раньше всех поднял, да и вон как с табуном прошёлся. Добрый конь у Мустафы.

– Да и без этой горящей крыши нам бы туго пришлось в темноте.

– Ага, считай, ткань на жизни поменяли.

– Ещё добудем, аглид!

Как не хотелось сорвать на ком-нибудь досаду за погоревший хабар, но противопоставлять себя мнению ветеранов аглид не стал.

* * *

Как рассвело, Мустафа прошёлся по стоянке и окрестностям и вернулся к аглиду:

– Может, вернёмся, аглид?

Настроение Мунатаса было на лице – чернее тучи. Он лишь взглянул на Мустафу, но аглид давно знал Мустафу, его жадность никогда не перевешивала осторожность. Поэтому ему и доверили десяток.

– Мы их тут положили прилично, там, – махнул рукой Мустафа, – Мушкила с братвой ещё две дюжины стоптали.

Аглид слабо улыбнулся шутке: «Братва, хех». Но ситуация была необычная, кони отдельно от людей не воевали, а здесь действительно как конный отряд по тылам врага прошёлся.

– Убитых похороним, раненых тут оставим, а сами вернёмся к касару. Штурмовать не будем, шуганём, пусть запираются, а сами соберём скот и обратно. Преследовать нас у них сил сейчас нет. Так, смельчаки по ночам часть овец поугоняют, да и шайтан с ними. Стадо отгоним в Уджду, там продадим. Там должно было войско пройти – скот в цене будет. Оттуда и раненых отправим домой, а сами догоним войско.

Аглид обдумывал новую аферу. В словах Мустафы был резон, новые силы кочевникам в ближайшие несколько дней не собрать, но и уверенности в правильной оценке «мобилизационного ресурса» у аглида не было. Однако куш был никак не меньше утерянного.

– Каид будет недоволен, – раздумывая, аглид почесал бороду.

– Уши каиду привезём в доказательство, что делом занимались. Опять же потрепало нас, раненные есть, довели до Уджды и вернулись, как смогли, – Мустафа понял, что аглид не возражает, а приглашает вместе обдумать. Манера у него такая была, выскажет возражение на предложение и смотрит, что предлагающий ответит.

– Дротиками долю отдадим, – решился аглид. Уши резать ему не хотелось. Опять же неизвестно, что скажет каид на такое доказательство. Почему-то Мунатас был уверен, каид может предположить, что это женские уши. А так продемонстрирует взятое трофейное оружие, косвенно показывающее численность противника, да заодно формальную долю с добычи отдаст каиду. По-честному он с ним делиться не станет после его последней выходки из-за коня.

Мустафа кивнул и повернулся идти по своим арифским делам, но аглид остановил его:

– Мустафа! Хорошо, что ты не продал своего коня! Добрый у тебя конь!

Мустафа расплылся в щербатой улыбке. Он был рад, что аглид не таит на него обиды за отказ продавать коня каиду. Мустафа же понимал, из-за кого они посланы шариться по нищим пустынным стоянкам, и чувствовал напряжение в отношениях со своим аглидом.

Для этого Мунатас и сказал свои слова. Что там с конём ещё поглядим, а терять доверительные отношения со своим десятником аглиду негоже.

Отряд Мунатаса потерял в ночном сражении дюжину бойцов убитыми и тяжело ранеными. Лёгкие раны никто не считал, если воины оставались «в строю». Причём в основном потери пришлись на подчинённые рода. Естественно, настоящих «кормящихся с кончика копья» среди них не было – родовое ополчение. Такой расклад доставлял Мунатасу тихое удовлетворение.

Такой наглости зеннеты от реграга не ожидали. Они выли со стен касара, но поделать ничего с реграга не могли. Их было слишком мало. Точнее, слишком мало среди них было воинов. Полагая, что отбились, они вернули свои стада к касару. У Себу был ручей, подпитывающий растительность оазиса. Даже кони вернулись. С табуном разобрался Мушкила.

Как только увидел табун, он всем видом стал показывать Мустафе, чтобы тот слазил. Тот смекнул, что верховодить в табунах Мушкила уже умеет, ночной бой тому примером, и пересел на заводную кобылу. Всех коней им не переловить, а вот табун с кобылами вполне. Мушкила, гарцуя, побежал захватывать власть в табуне. Вожак табуна встретил конкурента, как полагается, но четыре раза, извалявшись в пыли, был с позором изгнан. Это, конечно, не означало беспрекословного подчинения табуна, кобылы подчинятся не всякому агрессору, требовалось время, но и разбегаться не стали. Мушкила, изгнав вожака, не стал утверждаться и занялся другими делами. Чем вызвал недоумение и лёгкие пересуды в лошадином гареме. Так и слышалось в спину: «Э-э, мужчина!».