Текст книги "Друг (СИ)"

Автор книги: Марат Дочкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

Глава 16

Во время совместной утренней пятничной молитвы, в которой участвовала бо́льшая часть войска альморавидов, со стороны лагеря союзников поднялся шум движения и гам голосов. Однако никто из воинов не двинулся с места, хотя утренняя молитва и не полуденная джума (37). У Мушкилы сильно засвербело любопытство в… Короче, он почувствовал неприятности.

Мушкила считал важным поддерживать репутацию в глазах марабута и его сына, поэтому старался приходить на салят. Просто стоял, стараясь попасть на глаза марабута. Это было несложно, обычно марабут сам искал его глазами. Конечно, никаких ракаатов (38) Мушкила не исполнял.

Теперь же Мушкила, пятясь «тихим шагом», свалил на окраину лагеря, где мог увидеть выстраивающиеся в боевые порядки войска союзников. Немусульман в войсках эмира было очень много, а остальные андалузские мусульмане продемонстрировали, что любят жизнь больше, чем своего бога. И неудивительно, с высоты пологого холма, на котором располагался лагерь альморавидов, было видно, что конные боевые порядки франков быстро приближались, угрожая лагерю союзников.

Франки обманули. Коварство врага не вызвало возмущения у Мушкилы. Скорее, удовлетворение, потому что чего-то такого он и ожидал, когда услышал о трёхдневном перемирии. Сейчас его больше интересовало, насколько случайно лагерь союзников располагался так, что прикрывал лагерь альморавидов?

Как только утренняя молитва закончилась, воины устремились вооружаться. От союзников прибыли гонцы, но потребности в этом не было. Ситуация была очевидной. Инициатива в сражении перешла к франкам. Если у Сира ибн Абу Бакра и Давуда ибн Айша, полководцев эмира Юсуфа ибн Ташфина были планы на сражение, то они могли их без сожалений спрятать обозному верблюду в задницу.

Мушкила пришлось обежать обоз, состоящий из верблюдов, чтобы выйти к кострищу десятка Мустафы. Мушкила не любил верблюдов, они слишком плохо пахли. Впрочем, верблюды тоже не любили Мушкилу, но драться с такими верзилами жеребец опасался. И рядом старался не пробегать.

Воины появились одновременно с Мушкилой. Конь от нетерпения стал зубами трепать завязки тюка, в который был упакован его доспех.

– Погоди, Мушкила, попону в пыли изваляешь! – остановил жеребца Мустафа. – Я сам.

Мушкила остановился, но стоять спокойно не мог, перебирая ногами. Конская кровь бурлила, требуя движения.

Наконец, Мустафа добрался до снаряжения коня. Мушкила уставился на уже облачившегося Виноруза, который в свою очередь наблюдал за ним. Заметив настойчивое внимание коня, Виноруз крякнул и взялся за копьё стоящего рядом сына. Взглянув на сына, он показал ему движением головы на коня, отдавая безмолвный приказ помочь. Молодой воин выпустил копьё, оставшееся в руках отца, и подошёл к Мустафе. Вдвоём они споро навесили на Мушкилу его новый доспех. Во время облачения в доспех Мушкила унял свой «танец» и стоял, терпеливо и неподвижно, ожидая конечного результата, словно аристократ, одеваемый слугами. Вот мужчины закончили и отступили на пару шагов, ища глазами упущения. Мушкила перебрал ногами, подпрыгнул на задних, потом на передних, встал на дыбы, и, удостоверившись, что всё в порядке, кивнул воинам. Его кивок был исполнен медленно и с изяществом, что скорее походил на поклон благодарности. Мужчины поняли это по-разному. Мустафа «услышал» благодарность и коротко кивнул в ответ, а вот молодой воин почтительно поклонился в ответ. Смешков не последовало, всё выглядело так органично, что никто не усмотрел в этом ничего несуразного. А может быть, воины соблюдали своё обещание не насмешничать? В любом случае всем было не до смеха. Ожидали Мунатаса, который должен был получить распоряжения касательно места отряда в построении. Если такое построение будет – шум оружия и вопли уже объявили о начале битвы, к которому войско альморавидов опаздывало.

Хотя чего тут размышлять, их место на фланге. В этом Мушкила не сомневался и оказался прав. Пешие воины амазихов выстроились в глубокую фалангу, а по флангам расположились конные отряды. Говорить о фаланге в этом случае можно лишь условно. Амазихи для пехоты использовали многорядный сплошной длинный строй, напоминавшей фалангу, но формально таковой не являлся. Всадников у франков было много, и задача кавалерии была не допустить вражеских всадников в тыл фаланги. Место отряду реграга выпало на левом фланге. Командовал войском этого лагеря каид Давуд, его Мушкила видел, когда отряд пробегал по тылу фаланги на своё место. У амазихов не принято военачальнику находится в первых рядах, как у тех же франков. Командиры амазихов держались позади. Мушкиле хотелось бы увидеть эмира Юсуфа, но, видимо, он находился в другом лагере, вместе с каидом Сиром. Афар рассказывал, что эмир уже глубокий восьмидесятилетний старец. Наверное, не такой уж и «глубокий», раз ходит в военные походы.

Тем временем франки вовсю потрошили порядки союзников, и надолго тех не хватило. Часть андалузцев потекли прочь под прикрытием виноградников в сторону города Бадахос. Лишь севильцы аль-Мутамида стойко держались, сохраняя строй. Тяжёлая конница франков местами вклинивалась в ряды севильцев, но те пока ещё купировали такие прорывы, латая ряды резервами из глубины построения, хотя и несли большие потери.

Застучали барабаны альморавидов. Это звучал приказ на выдвижение. Амазихи быстрым шагом пошли вперёд, фланговая конница неспешно двинулась следом, чуть отставая. Коннице для атаки необходим иметь место для разгона.

До момента, когда амазихи Давуда добрались до лагеря союзников, в нём оставались преимущественно севильцы. Остальные смелые и гордые андалузцы разделились. Честные лежали на земле, пропитывая поле кровью, а умные бежали сквозь виноградники прочь. Эмир аль-Мутамид, что характерно, тоже в почтенном возрасте воин, сидел на коне в центре пешего построения севильцев и зычным голосом командовал. Рядом стояли четыре рослых телохранителя с большими щитами, которые прикрывали эмира от дротиков и стрел. Щиты им приходилось время от времени менять, обладающих сильным броском, и желающих достать эмира среди франков хватало.

С подходом амазихов франкам пришлось немного потесниться, и кольцо окружения вокруг севильцев было разорвано. Но к франкам тоже подошла подмога, и сражение закипело с новой силой.

Фаланга амазихов подошла так, что севильцы стали её левым флангом. По началу франки, обтекающие севильцев в полукольцо, оставили в покое севильцев и отступили. Но с приходом резерва предприняли обход построения севильцев, чтобы атаковать фалангу амазихов с тыла. Естественно, на их пути встала конница левого фланга.

Считается, что коню опаснее пешие воины, чем всадники. Мол, всадники не бьют целенаправленно лошадей. Наверное, в этом есть доля истины, но причина не в любви всадников к лошадям, а в том, что при конном бое наибольшей опасностью представляется всадник. Такие злобные скоты, как Мушкила встречаются редко. Если отвлёкся на удар по лошади, то незамедлительно получишь ответ от всадника. А вот пехотинцам легче дотянуться до коня, чем до всадника, да и товарищ рядом прикроет.

Мушкила этим «иммунитетом» пользовался. Тараня корпусом, толкая крупом, лишая равновесия коней противника и их всадников, Мушкила вертелся гиеной в стае волков, где его зубами служило оружие Мустафы. Но это не значит, что он действовал в одиночку. Амплитуда атаки Мушкилы была довольно большой, что создавало широкий коридор, в который клином вошёл его десяток, а следом ещё два, подпирая Мустафу на остриё клина и добивая недобитых или пропущенных Мустафой франков. Африканские кони были повыше местных, хотя и «стройнее». Конский доспех придавал Мушкиле недостающей массивности в силовой борьбе, а в скорости он местных лошадок и так превосходил. Благодаря Мустафе на Мушкиле его десяток отрезал «голову» атакующего отряда франкской конницы в несколько десятков всадников, которая тут же была разорвана со всех сторон за счёт локального перевеса амазихов в численности. Зато десятку Мустафы пришлось несладко. Его ситуация была лучше, чем та, в которую угодил вражеский авангард хотя бы потому, что окружения не было. Однако франки напирали. Более того, успешные действия, а главное, мощный конь в дорогом доспехе делали его в глазах франков знатным воином, а значит, желанной целью. Ведь в случае военной удачи в схватке это будет и почёт, и богатый трофей. Может, не каждый воин франков ощущал себя достаточно уверенно, чтобы потягаться со знатным воином альморавидов, но в тяжёлой коннице короля Леона хватало смелых и умелых доблестных рыцарей, которых словно магнитом притягивало к Мустафе.

Сразу трое франкских всадников устремились к Мустафе, сводя свои линии атаки в одну точку, в которой с упреждением должен был, по их мнению, оказаться Мустафа. Мушкиле ничего не оставалось, как рвануть навстречу между левым и средним, прижимаясь к среднему – сразу три копейных удара Мустафе не отразить. Таким действием Мушкила выключал на время правого воина, тот просто не поспевал для того, чтобы атаковать одновременно с товарищами. Он вообще превращался из атакующего в догоняющего, а значит, доставался товарищам Мустафы по оружию.

Перед сшибкой Мушкила припрыгнул на дыбы с низко опущенной головой. Ему самому не хотелось получить копьё в шею, не прикрытую нагрудником, а вот на голове у него был массивный налобник, который даже копьём пробить нереально. Им, а точнее бронированной головой он и постарался отвести древко копья от Мустафы, предоставив тому самостоятельно блокировать удар франка слева. Тем более что врагу приходилось бить с неудобной стороны, а у Мустафы, наоборот, на левой руке висел щит. Копья Мустафа лишился уже в начале схватки и в правой руке сейчас сжимал прямой меч.

Понял ли его манёвр Мустафа? Нет. Мустафа вообще не думал, он был полностью поглощён битвой. Или выживанием? Ариф действовал на чистых рефлексах, но действовал именно так, как и хотел от него Мушкила. Отбив щитом, выставленным под углом, наконечник копья слева, бесхитростно направленный прямо в корпус, он тут же незамедлительно, одновременно с опусканием Мушкилы с дыбы на передние копыта нанёс хлёсткий удар мечом сверху наискось по среднему воину. Франк действовал молодцом, не попав копьём из-за вертлявого вражьего коня по всаднику, он удар не пропустил, успев прикрыться своим норманнским (39) щитом. Только сила удара, сложенная с массой коня и всадника, просто развалила его деревянный клеёный щит пополам, перерубив руку и промяв металлический шлем. Для меча такой удар не прошёл бесследно. И ладно бы зарубины, меч слегка согнулся, хотя и не сломался.

Проскочив эту троицу, Мушкила с Мустафой тут же столкнулись с ещё двумя франками. Только в этот раз левый был несколько ближе из-за более высокой скорости. Оставлять его сбоку Мушкила просто не успевал, поэтому он встретил вражеского коня грудью на силовой приём. Его налобник имел в районе лба короткий металлический наконечник в виде рога, а на кончике морды – приподнятый загнутый вверх край. Травмы неправоверному коню при таком столкновении обеспечены. Франкский конь просто стёк вниз перед попятившимся от встречного удара Мушкилой. А вот Мустафе пришлось отмахиваться от налетевшего справа отставшего рыцаря. Согнутый меч подвёл, сломавшись от соприкосновения с копьём, и не смог отвести удар полностью. Копьё прошло под вытянутой навстречу рукой, сжимающей рукоять обломавшегося меча, и миновав пластины брони, способные остановить удар копья, пробило кольчугу в области подмышки. Ударом Мустафу вырвало из седла вбок. При этом франк не сразу выпустил застрявшее копьё, закрутив своим продолжающим движением Мустафу. От такого движения правая нога Мустафы выскользнула из стремени, а левая вывалилась при падении естественным образом.

Обрадованный франк не успел даже выхватить свой меч, объезжая Мушкилу сзади, как попал открытым боком под молниеносный убийственный дуплет задних копыт. Кольчуга без пластин на боку от «заброневого» действия лошадиных копыт Мушкилы не спасала практически никак. Франк вылетел из седла, но его ноги остались зажатыми в стременах, он потянул за собой и завалил набок свою лошадь. Что его убило франк, задыхаясь от булькающей крови в лёгких, так и не понял.

Мушкила оглянулся на Мустафу. Тот лежал, слабеющей рукой обхватив древко копья, вошедшего подмышку практически на длину наконечника. Из развороченной раны обильно текла кровь. Мустафа посмотрел на приблизившегося коня. Его губы что-то шептали, но перекрытое бармицей лицо не позволяло разобрать. Да и не умел Мушкила читать по губам двуногих. Вокруг стоял такой гвалт, чтобы перекрыть его пришлось бы кричать. Мушкила попытался поддеть пастью край ворота кольчуги, но мешала круговая бармица. Тогда он прикусил зубами кольчужное полотно бармицы и потянул вверх, как бы приглашая подняться, но от этого движения Мустафа заорал от боли. Тогда жеребец лёг рядом, слегка набок, чтобы Мустафа мог втянуть себя на седло, но Мустафа лишь слабо потрепыхался. Похоже, наконечник копья что-то серьёзно повредил внутри, лишая Мустафу способности нормально двигаться. В этот момент проносившийся мимо всадник задел копытом своего коня лежащее на земле древко копья, и Мустафа снова заорал от боли. Мушкила вскочил со злобным хрипом, но за обидчиком не кинулся. Остался охранять Мустафу.

Жеребец подвинул копытом щит поближе к Мустафе, как бы предлагая укрыться. Больше попыток увезти Мустафу Мушкила не предпринимал. Он встал над раненным, исступлённо гоняя всех, кто мог бы наступить на него или торчащее из тела копьё.

Столпотворение вокруг стало усиливаться, появилась пехота. Франки смешались с севильцами и амазихами. В круг защиты, создаваемый Мушкилой вокруг Мустафы, уже старались не соваться. Граница смерти была чётко очерчена стонущими ранеными и мёртвыми воинами обеих сторон. Время от времени горячие головы пробовали проткнуть Мушкилу копьём, но тот умело пользовался своим конским доспехом, не подставляя незащищённые места. Конечно, перед слаженными действиями строя Мушкила не устоял бы, но битва превратилась в мешанину индивидуальных и групповых боёв. На Мушкилу нападали в основном одиночки или малые группы, но и те быстро бросали бессмысленные атаки жеребца, лишившегося всадника.

Наконец, поблизости снова застучали барабаны и к сражающимся подступили ряды чёрных нумидийцев эмира Юсуфа. Их барабаны вызвали вопли разочарования среди уже предвкушавших победу франков.

Мушкила стоял над телом Мустафы, широко расставив ноги и с ужасом глядя на ощетинившиеся длинными копьями плотные ряды накатывающихся нумидийцев. Только вот его ужаса нумидийцы и не видели. Перед ними в кругу наваленных по периметру поверженных врагов стоял конь в доспехе, покрытом кровью. Его золотистая попона отливала бордовым от пропитавшейся крови. Конь стоял широко расставив крепкие ноги и, угрожающее наклонив бронированную голову, выставил вперёд металлический рог, словно бык. Металлический рог тоже был в крови, а в прорези налобника сверкали злобой налитые чёрной кровью глаза.

Нумидийцы не сговариваясь, слегка раздвинули строй, обтекая коня. При этом они невольно нарушили зону отчуждения, выстроенную Мушкилой, – слишком плотным был их строй, но конь не бросился на них. Не смог сразу выбрать цель, да и опасался оставить без защиты Мустафу.

После нумидийцев поле боя от живых врагов очистилось, и Мушкила сунулся проверять Мустафу. Губами и зубами он стянул бармицу с лица Мустафы. Наткнувшись на его застывший взгляд, Мушкила тоже застыл. Потом запрокинул голову и переливисто… заплакал.

В это время с другой стороны в тыл франкам вышла конница альморавидов из второго лагеря под предводительством каида Сира ибн Абу Бакра. Всадники франков стали выходить из боя. Пешим даже бежать не удалось. Пленных не брали. Из их голов потом сложат пирамиды по восточной традиции.

Для многих битва при Заллаке оказалась тяжёлой и длинной. Однако всё кончилось ещё до полудня.

37 – Джума – пятничный полуденный намаз зухр, является обязательной коллективной молитвой для мусульман (свободных и здоровых мужчин). Оставление джума допустимо только по форс-мажорным обстоятельствам. Путники не обязаны.

38 – Ракаат – ритуальный комплекс слов и действий, составляющих молитву при намазе. Повторяется от двух до четырёх раз.

39 – Норманнский щит треугольный или каплевидный, удобен для всадника. Имеет скандинавское происхождение. Викингов в Испании знали не только от франков, в IX-X веках они грабили Севилью, Лиссабон, Галисию, Сантьяго.

Глава 17

Переведя дух, севильцы приступили к закреплению результатов битвы – мародёрке. Они же первыми добрались до того места, где Мушкила охранял место падения Мустафы. Мушкила время от времени тонко и протяжно ржал, и в этот момент звуки, которые он издавал, сильно походили на плач. Но воздух в лёгких заканчивался и хрип в концовке уходил на низкие частоты, что пробирало двуногих до внутренностей словно трубы из ада.

Сунувшиеся ближе севильцы чуть было за это не поплатились. Обезумевший Мушкила уже плохо различал своих и чужих, но инстинкт самосохранения не утратил. Только это спасло воинов, сумевших сбиться в тесную группу, ощенившуюся копьями. Мушкила на копья не полез и вернулся охранять тело Мушкилы.

Странные громкие звуки привлеки и их командира – эмира аль-Мутамида. Он подъехал к воинам на коне.

– Что здесь у вас происходит? Кто так выл?

– Сиятельный! Вон тот жеребец, похоже, охраняет тело своего убитого всадника и не подпускает к нему никого! Иногда воет так, что нутро пробирает!

– Оставьте его! Пусть успокоится, – пожалел коня эмир Севильи, приглядевшись к конскому доспеху. – Я, кажется, узнаю его. Его хозяин отважно бился, я видел. Не вздумайте его ранить.Такой конь стоит целое состояние.

Ещё спустя некоторое время на поле боя вернулись выжившие реграга. Альморавиды не стали преследовать бежавших за Альфонсо франков, а его лагерь достался всадникам лемтуна каида Сира. Воинам реграга там были не рады, и они решили вернуться к своим законным трофеям.

Конечно, трофеи всё равно будут делиться, но вопрос кем и как?

Старый хитрован Виноруз выжил. Выжил и его сын, хотя и был ранен. Ранен был и Мунатас. Кончик копья рассёк лоб над глазом до виска. От самого же отряда опять осталась пара дюжин.

Узнал ли Мушкила своих реграга, было непонятно. Вроде бы он прислушивался к их голосам и подпускал ближе, чем севильцев, но стоило им перешагнуть кольцо трупов и ступить на ровную круглую площадку, которую оберегал Мушкила, как жеребец немедленно демонстрировал атаку, отгоняя двуногих.

– Позовите Афара, сына марабута Юсуфа. Они ладили, – нашёл выход Виноруз.

Мунатас шевельнул рукой, подтверждая приказ. Головой он старался не двигать – рассечение до кости подсказывало, что содержимому головы тоже досталось от скользящего удара. Рана уже не кровила, но при движении простреливало болью.

Афар прискакал на кобыле довольно быстро. У него с марабутом было много работы, но оставить своего друга он тоже не мог. Отец был недоволен, но останавливать всё же не стал.

Виноруз перехватил Афара:

– Осторожнее, малец! Мушкила не в себе. Нас не признаёт. Надо бы забрать тело Мустафы, но конь не даёт.

– Может, жив ещё? – выразил надежду юноша.

– Какое там! Видишь, как копьё торчит. Думаю, Мустафа давно уже мёртв. Эти сказывают – выл жеребец страшно, – кивнул Виноруз в сторону севильцев, собирающих «урожай».

Действительно, Мушкила больше не плакал и, кажется, начал успокаиваться. По крайней мере, услышав голос Афара позволил ему подойти и даже осмотреть тело Мустафы. Сын марабута бегло осмотрел тело, встал и что-то сказала коню. Отчего тот снова жалобно взвыл, но агрессии уже не проявлял.

Афар дал знак рукой ожидавшим реграга, и те с опаской стали подходить. Легонько толкая в шею ладонью, Афар стал тянуть Мушкилу в сторону, давая воинам забрать тело. Копьё вынули, тело подняли и уставились на юношу, при этом не переставая держать в поле зрения опасного жеребца. Афар снова что-то сказал коню на ухо и, повернувшись к воинам, велел:

– Грузите на коня!

Тело Мустафы перекинули через седло, и процессия медленно пошла к палатке марабута. Мушкила послушно шёл следом за Афаром, но медленно и вяло, еле передвигая ноги. Зная характер своего друга, спешащий к другим оставленным раненым Афар подавил в себе желание взять жеребца под уздцы. Следом шли те воины, которым требовалась помощь целителя. Остальные остались на поле собирать тела павших товарищей и трофеи.

* * *

По мусульманскому обычаю Мустафу похоронили в этот же день до заката. Однако следующие два дня Мунатас не мог встать. То есть встать-то мог, но не мог потом стоять – шатало. Отлёживался. Вечером поднялся жар, но рана стала заживать, и через три дня он почувствовал себя лучше, чтобы как раз поучаствовать в процедуре дележа добычи. Тогда же стало известно о дальнейших планах. Альморавиды возвращались в Магриб.

Мунатас был только рад этому. С франков получилось взять очень даже неплохо. В добычу попали хорошее оружие, снаряжение, шатёр, ткани, серебро, мулы и кони. Однако отряд Мунатаса уже не представлял собой полноценную боевую единицу – многие выжившие воины оказались ранены. В целом потери корпуса каида Давуда, пришедшему на помощь аль-Мутамиду, оказались ощутимо высокими. У альморавидов не оставалось ни сил, ни других причин продолжать поход. Бегство союзников показало их реальную цену, а отвоёвывать за них новые территории дураков не было. Ведь по уговору платой за помощь альморавидам доставался лишь Альхесирас.

К марабуту Мунатас попал лишь на четвёртый день. Марабут к тому времени всё, что мог сделать для раненых, уже сделал. Оставалось лишь ухаживать за выжившими и молиться. За этим занятием Мунатас и застал марабута Юсуфа. Прерывать его молитву было крайне невежливо, поэтому аглид Мунатас встал неподалёку, но так, чтобы марабут мог его видеть. Это сработало, марабут довольно быстро свернулся и поднялся на ноги, шагнув навстречу военному вождю реграга. Марабут, как полагается, пригласил гостя в шатёр. Погода стояла ветреная и по-осеннему прохладная.

– Заодно посмотрю твою рану, уважаемый Мунатас! – предложил свои услуги марабут, на что аглид согласился. Поначалу показавшаяся пустяковой рана чуть не свела его в могилу, потому пусть. Прострелы в голову Мунатаса уже не беспокоили, но вот подташнивало его основательно.

– Но я пришёл к тебе, хазрат, не за этим, – начал переходить к сути визита аглид.

– Хочешь забрать коня? – догадался марабут. – Сейчас позову Афара.

– Я хочу, чтобы ты его купил, – заявил Мунатас.

Марабут, к этому времени снявший повязку и осматривавший рану, изумлённо посмотрел Мунатасу в глаза, даже отшагнув назад.

Мунатас молчал и спокойно высматривал наличие интереса к сделке на лице марабута.

– Почему же ты хочешь, чтобы я его купил? – марабут вернулся к своему занятию с раной аглида, демонстрируя всего лишь вежливый интерес. Как будто всего лишь поддерживая беседу.

Аглид удовлетворённо отметил про себя, что интерес имеется, и он не ошибся.

– Тому две причины, хазрат. В своё время каид Маххамед ибн Тинагмар, он сейчас наместник Тлемсена, очень хотел купить Мушкилу у Мустафы. Так сильно, что, даже когда тот отказал ему, Маххамед намекнул о готовности выкупить коня у меня. После смерти Мустафы.

– Вот как… – протянул марабут. Действительно, история выглядела непристойной. Двойное дно слишком очевидно.

– К тому же каид доставил нам некоторые неприятности. Словом, я бы не хотел возвращаться в Магриб с Мушкилой. Отказать такому человеку я не могу, а продавать ему такого коня после всего я не хочу. Неправильно это.

– Кажется, я припоминаю, что каид Маххамед действительно интересовался этим жеребцом, когда я был в лагере под Тлемсеном. Мустафа тогда был ранен и лежал в моей палатке, – марабут кивнул на просторную палатку рядом, в которой и сейчас располагались тяжелораненые.

– Вторая причина – мои люди… боятся этого коня, – горько усмехнулся аглид. – Они считают, что он джинн и что он чуть не утопил нас при переправе. Ну и болтают всякое. Короче, не хотят с ним плыть ещё раз.

Марабут нахмурился:

– Это глупости. Никакой он не джинн – это я тебе с уверенностью могу сказать.

– Странностей за ним много…

– Ещё каких… Однако я скорее поверю, что он малаик – ангел. Только не пойму, в чём его предназначение. Может он расула (40)? Но для кого! – последнее марабут бормотал тише, словно задумался.

– К тому же не завидую новому хозяину, если Мушкила его не примет. А вот твой сын единственный, кого он в седло допускал, кроме Мустафы, – религиозные вопросы Мунатасу были безразличны, он хотел продать коня.

Марабут очнулся от своих дум:

– Это же такие деньги, уважаемый! Да и зачем целителю и марабуту боевой конь?

– Э-э, хазрат, не прибедняйся! К тому же я не прошу расплатиться прямо сейчас, потом отдашь! Зато вон сам говоришь, что у тебя и джинн малаиком станет! – хитро улыбнулся аглид, не до конца разбирающийся в вопросе божественных и не очень сущностей.

В шатёр заглянул Афар, он слышал последнюю фразу отца про боевого коня и, разглядев Мунатаса, понял о чём, а точнее, о ком идёт речь.

– Отец?

– А, сын! Вот аглид Мунатас хочет, чтобы я купил Мушкилу. Только зачем нам боевой конь? Кстати, сколько ты за него хочешь, аглид?

Мунатас собирался просить двадцать золотых динаров, но в последний момент с удивлением для себя произнёс:

– Пятнадцать динаров, хазрат!

– Пятнадцать динаров! – в притворном изумлении повторил марабут.

Аглид расстроился. Торговаться с марабутом, упирая на исключительные боевые качества коня, было бессмысленно. Но ушибленная голова подсказала нетривиальный ход:

– А ты что скажешь, Афар? Ты же подружился с Мушкилой? Я больше не знаю никого, кого бы Мушкила принял. А он видел какой друг⁈ Будь рана Мустафы полегче – выжил бы, никого бы Мушкила не подпустил.

Юношу раздирал внутренний конфликт. Мальчишка внутри криком кричал: «Да! Хочу!», но сын понимал, что это будет поперёк воле отца. Он видел его нежелание расставаться с пятнадцатью динарами. Скорее всего, отец заговорил с ним о коне, чтобы найти повод вежливо отказаться, не обижая аглида. Умный юноша также прекрасно понял и ход аглида Мунатаса. Иначе никак не объяснить, зачем он стал спрашивать у Афара, ещё не ставшего мужчиной, да ещё и в присутствии отца. Дилемма, однако, как говорят ромеи.

«Раз аглид Мунатас использует такие приёмы, то и мне можно», – решил Афар под наблюдательным взглядом отца и высказался:

– Может, спросим у Мушкилы?

Аглид воспринял слова Афара как нелепую шутку и, усмехнувшись, перевёл взгляд на марабута. Однако тот сохранял серьёзное лицо. Было видно, что он воспринял слова сына серьёзно. Марабут задумался.

Мунатас снова повернулся к Афару:

– Спросить мы, конечно, можем, а как он нам ответит?

– Напишет, – пожал плечами юноша.

Лицо Мунатаса вытянулось и побледнело:

– Ты издеваешься надо мной, мальчик?

Афар только открыл рот, но вмешался марабут, пришедший в ходе коротких, но глубоких размышлений к некоторому выводу.

– Давай спросим. Позови его, сын.

Афар слегка поклонился и вышел, чтобы громко кликнуть коня уже на улице.

Лицо аглида стало покрываться пятнами гнева, он вскочил на ноги.

– Погоди гневаться, уважаемый Мунатас! Никто не шутит над тобой. Я же говорил, что знаю о странностях этого коня и, видимо, побольше тебя!

Аглид от возмущения не мог подобрать слов, поэтому лишь указал рукой на место, где только что стоял Афар.

– Сын немного преувеличивает. Писать Мушкила не умеет, он же конь. Письмом это назвать сложно. Но разбирать его каракули Афар наловчился.

– Теперь и ты решил посмеяться надо мной? – выцедил сквозь зубы Мунатас.

– Сядь, уважаемый, я расскажу тебе удивительную историю. Клянусь Аллахом, говорю тебе чистую правду! – и марабут рассказал короткую версию истории обучения Афаром коня сначала чтению, а потом и письму.

– И ты утверждаешь, что он не джинн? – протянул недоверчиво аглид. Не надо думать, что аглид был атеистом. Просто он был не совсем мусульманином. То есть мусульманином он был лишь для вида, а внутри самым что ни на есть язычником. Концепция джинна присутствовала в обоих вероисповеданиях, потому вопрос был задан без двойного дна.

– Джинны не ходят на совместные молитвы, не читают Коран и уж точно, не слушают молча, когда им читают священные суры. Нет, это не джинн. Но и не конь, для коня он слишком разумен. Кони бывают очень умные, но не настолько, чтобы… – марабут не знал, как объяснить. – он понимает и знает то, что коню понимать невозможно. Даже не знаю, можно ли его продавать или покупать…

Аглид снова нахмурился. Слова Юсуфа он воспринял, как попытку хитрого марабута что-то выкроить.

Афар привёл Мушкилу. Жеребец стоял словно старый конь. В нём не чувствовалось бьющей энергии горячего молодого жеребца, он просто стоял, понуро разглядывая двуногих. Даже хвостом не отмахивался. Впрочем, не от кого, насекомых из-за прохладной погоды стало так мало, что они уже не беспокоили даже животных. На Мушкиле лежала его богато расшитая попона, которая, к сожалению, была покрыта бурыми пятнами. Засохшая кровь в речной воде без щёлока не отстиралась до конца.

Марабут жестом пригласил всех отойти. Они нашли место между палатками, где были меньше всего на виду других людей. Марабут меньше всего хотел, чтобы про него ходили слухи, будто он занимается гаданием с помощью коня, а «разговор» с Мушкилой сильно напоминал мистические обряды. Ни марабут, ни тем более Мунатас не решались начать разговор. Тогда инициативу взял в свои руки Афар, который сообщил Мушкиле, с чем пришёл Мунатас. Впрочем, марабут был уверен, что Афар уже рассказал коню и теперь заполняет паузу. Как только Афар замолчал на мгновение, марабут перебил его:

– Мушкила, какое твоё предназначение?

Марабут задал вопрос, который только что сформулировал для себя в разговоре с Мунатасом и ответ на который больше всего его волновал. Ведь если Мушкила малаик в обличии коня, то у него есть предназначение. Как известно, ангелы не врут.

Мушкила упёр взгляд в марабута, чуть повернув голову, чтобы смотреть на него одним левым глазом. Марабут уже знал, что Мушкила так лучше видит. Афар достал деревянную лопатку и протянул к пасти коня. Мушкила, сообразив, что от него требуется, со вздохом взял в пасть лопатку и пригнул голову к земле.

Дальше происходило странное действо, которое Мунатас видел впервые. Жеребец с палочкой в пасти водил её концом по земле, иногда даже не прикасаясь, а Афар считывал. Очевидно, что юноша ориентировался не на начертание на земле, а на движения кончика палочки, но понять это аглид, естественно, не мог. Он тоже не умел читать. Аглид и арабский знал посредственно, а букв алфавита вовсе не знал. Так что действо, с его точки зрения, весьма смахивало на колдовство: конь выводил таинственные знаки по земле, Афар произносил некоторые звуки, а потом озвучивал арабские слова. Арабские слова складывались в ответ. Афар иногда ошибался, и конь фырчал повторяя. Это видел марабут, но не мог увидеть Мунатас, которые не понимал сам процесс чтения или письма. В конце концов, Афар озвучил ответ Мушкилы: