Текст книги "Друг (СИ)"

Автор книги: Марат Дочкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Глава 14

Такая война Мушкиле нравилась. Никакой спешки, все постоянно двигались, но перемещались медленно. В дальние разъезды ходить не приходилось, а так как основная масса войска амазихов была пешей, то движение войска было медленным и необременительным для всадников. Свободного времени у Мушкилы образовалось в избытке. Лагерь сбора войск под Севильей расположили неблизко от города, да и горожане открыли внешний рынок за границами стен, чтобы заморским гостям не было причин соваться в город. В Севилью (27) можно было попасть только в составе свиты какого-нибудь каида.

Севилья располагалась в низменности на берегу судоходной реки и имела свой порт. Несмотря на летнюю жару, река давала необходимую влагу, и растительности было много, если не ходить пастись с табуном. Мушкила, пользуясь своей свободой, набирал необходимую организму клетчатку поодаль и при этом наводил потраву на сельскохозяйственные угодья местных, но из-за одинокого коня местные на конфликт не решались. Даже не особо гоняли его. Сытая жизнь превратила Мушкилу в статного красавца, а богатая сбруя говорила о принадлежности знатному воину. Крестьяне не хотели рисковать, ведь очевидно, что хозяин коня где-то поблизости. Никому и в голову не приходило, что конь оборзел до невозможности и ходит один.

Сочную траву Мушкила любил и ненавидел одновременно. За что любил? Ну кто же из коней её не любит? А вот бесило его то, что на её ощипывание уходила уйма времени, пока в другом месте происходило что-то интересное. Луга и чужие сады – очень скучное место, если на них нет войскового лагеря.

При возвращении в лагерь Мушкила был окликнут. Обычно Мушкила такие оклики игнорировал. Лошадников, желающих погладить понравившегося коня в обмен на вкусняшку, в войске имелось много, но такие ласки претили Мушкиле. Однако голос показался знакомым и на повторный окрик конь остановился и разглядел в окружении двуногих машущего рукой приятеля Афара. Мушкила радостно всхрапнул и побежал на встречу, день обещал быть весёлым и насыщенным.

Марабут решил не пропускать дальний поход, хотя какой же он дальний. Чтобы завоёвывать Ифрикию (28) пришлось бы идти куда дальше, однако поход за море подспудно воспринимался дальним. Военный поход для целителя был сродни поре жатвы для земледельца. Репутация целителя у марабута Юсуфа была высокой, а в лечении марабут никому не отказывал. Выживет, слава Аллаху. Нет, иншалла. А выжившие воины были благодарны и часть добычи отдавали в благодарность марабуту. Не беден был марабут, а после знакомства с Мушкилой и отношение к скотине у него поменялось. По крайней мере, в повозки, а у него теперь их было две, запрягал уже хорошо откормленных две пары крепких невысоких лошадок.

К палатке марабута Афар с Мушкилой подошли ровно к полуденной молитве. Марабут улыбнулся коню как старому знакомому, упомянув его в короткой проповеди. Поглядите, люди: даже животные тянутся к истинной вере.

Мушкила содержание многих сур уже знал, некоторое даже наизусть. Ему было скучно, но Афар молился, делать ему было нечего, поэтому он стоял и прислушивался, не появилось ли чего нового. Так или иначе, но бывая в гостях у марабута, Мушкила старался салят не пропускать. Это производило благоприятное впечатление на марабута и улучшало его отношение. Их играм с Афаром он не препятствовал и даже освобождал Афара от других дел ради общения с Мушкилой. Благо теперь марабут брал в поход двух слуг и младшего сына Умара. Голос Умара, теперь созывающего на совместную молитву вместо Афара, был громкий и пронзительный, но, по мнению Мушкилы, противный. Было в нём что-то от визга африканских волков, что вызывало желание наступить копытом на мальчика.

Умар тоже желал поиграть с красавцем жеребцом, но Мушкила его чурался. Умар был обычным ребёнком и не обладал пытливым умом Афара. Его интерес был только в том, чтобы покататься, ничего не принося взамен. Кончилось тем, что Мушкила его укусил. Несильно, но чувствительно. После этого Умар стал его бояться и близко не подходил.

Излюбленным местом времяпрепровождения этой парочки стал берег Большой реки – Алвидилкабир (29). Здесь они купались, занимались письменностью на глинистом берегу, а после полудня перемещались под тень каштана, летнее солнце в Аль-Андалус было немногим слабее солнца Сахары. Вечером Афар катался на Мушкиле, а после прогулки снова купались, шли на вечерний салят и расходились до следующего дня.

Во время такой прогулки Мушкила заметил вновь прибывший в лагерь отряд, который внешне мало чем отличался от остальных воинов, но разница всё же была. Мушкила остановился, рассматривая устраивавшихся на стоянку воинов.

ХЩ! Хщ-хщ! Зашуршали «камни» у него в голове. Ну конечно! Язык! Речь воинов была не похожа ни на арабскую, ни на речь амазихов. Более того, Мушкиле она показалась знакома. Не то чтобы он её полностью понимал, но различал речь на отдельные слова и понимал часть из них. Жернова в его голове стали крошить камушки и отдавать новые знания, благодаря которым он чуть ли не мгновенно стал лучше понимать речь этих странных чужих двуногих. Только вот речь их была «кривой» и неправильной по мнению «камней». Правильная речь должна звучать по-другому, но как именно Мушкила не знал.

Афар тоже заинтересовался чужаками, но в отличие от коня у него был язык, пригодный для общения с другими двуногими, которым он и воспользовался, порасспросив соседних амазихов. Выяснилось, что прибывший отряд – наёмники-франки из Альмерии. Точнее отряд пришел из Альмерии, а состоящие в нём наёмники были франками с севера. Местные княжества свободно нанимали наёмников франков, а те не прочь были заработать на войне между княжествами или даже своими королями.

– Ничего удивительного, – Афар пробовал свои силы в проповедях на Мушкиле, заодно объясняя ситуацию, – это мы, альморавиды, пришли на джихад (30), а для местных эмиров это междоусобная война. Тот же Альфонсо (31), которому платят дань эмир Севильи Аль-Матамид, прятался от своего брата при дворе эмира Толедо (32), прежде чем вернул себе трон отца. А потом ещё захватил Толедо и держал в осаде Севилью. Они здесь заветов Муххамеда не соблюдают и больше между собой режутся, для чего и нанимают франков. Вот франки их и теснят потихоньку.

Афар замолчал, и Мушкила замотал головой вверх-вниз, требуя продолжения.

– Продолжать? Ну слушай, что рассказал мне мой отец про этого Альфонсо, с армией которого мы будем сражаться, – тут Афар смутился и поправился, – ты будешь сражаться с Мустафой. Там на севере есть несколько тайфу как и здесь, э-э… королевствами они себя называют. Леон, Кастилия, Наварра, Арагон, Галисия и ещё какие-то, не помню. Так вот, ещё сорок лет назад, когда мой отец только родился, королевства Кастилии ещё не было, оно было графством королевства Леон, на которое претендовало королевство Наварра. В то время при дворе короля Леона убили графа Кастилии, который приехал жениться на сестре короля. Представляешь, какие дикари? Совсем эмира своего не уважают. У франков наследование по женской линии может идти, если мужская пресеклась. Вот и оказалось, что графу унаследовала жена короля Наварры. Ну раз так, то короли Наварры и Леона договорились, чтобы, значит, не воевать, поженить младшего сына короля на той самой сестре короля Леона. Так значит, Фердинанд, отец нынешнего Альфонсо стал графом Кастилии. Потом умер его отец, король Наварры, и король Леона захотел вернуть себе Кастилию, но молодой Фердинанд его разбил и рассказывают, что убил лично в сражении. Ясное дело, что с Фердинандом было войска короля Наварры. Ну а про чудно́е правило наследование я тебе говорил? Вот и достался Фердинанду трон Леона по жене. Старшему брату его, ставшему королем Наварры, не понравились успехи брата, и он напал на Кастилию, но также был разбит и убит в сражении. Земли Наварры Фердинанд поделил уже с наследником короля Наварры, сыном этого самого, убитого в сражении. Прости, Мушкила, у этих франков никакой фантазии на имена. У них все короли то Санчо, то Педро, то Гарсия. Я запутался в них и не помню кого, как точно называли.

– Так вот, – продолжал разглагольствовать Афар, покачиваясь на спине коня к реке, – этот Фердинанд осаждал и Толедо, и Севилью. И оба эмира от него откупились данью. Также данью поклонились Бадахос и Саррагоса. Вот какой был король. Осталось у него три сына и две дочери. Старшему сыну Санчо досталась Наварра, среднему Альфонсо Леон, а третьему… (33) опять забыл… Третьему досталась Галисия. А дочерям оставил по городу во владение, находящихся рядом, Торо и Самора. Однако старшему сыну показался раздел наследства отца несправедливым, и он пошёл войной на брата Альфонсо. Причём разбил его, но как бы не до конца. Потом два брата вроде помирились… чтобы пойти войной на третьего, младшего, который стал королём Галисии. Младшего брата, как водится, старшие побили, и тот сбежал к правителю Севильи аль-Мутамиду. За что потом Альфонсо аль-Мутамиду это припомнил, осадив Севилью. Ну так, что дальше? А вот… Не прошло и три года и браться снова поссорились, и старший Санчо снова разбил Альфонсо, но в этот раз взял его в плен и держал в заточении, а сам взял корону Леона. Из двух его сестёр одна подчинилась Санчо, а вторая нет. Более того, помогла сбежать Альфонсо. И куда побежал Альфонсо? В Толедо же побежал. И опять толедский эмир Мамун укрыл франка. Санчо тоже был крепкий правитель, почти объединил франков на севере, но удачи ему не хватило. Из-за непокорной сестры он осадил её город Самору. И вот там к нему под видом перебежчика сестра подослала убийцу, который этого Санчо и зарезал. Альфонсо, не будь дураком, тут же сбежал из Толедо и стал новым королём. Младшему брату это сильно не помогло. Тот сначала вернулся на трон Галисии, но уже через год Альфонсо хитростью захватил его в плен и держал в плену до самой смерти. У сестры своей, которая убила Санчо, город отобрал в наказание за убийство короля и брата. Три года назад он был здесь под стенами Севильи и целых три дня осаждал город, пока не получил свою дань. В прошлом году он захватил Толедо. Вот такой король Альфонсо, которого прозвали Храбрым.

Под конец рассказа у Афара уже заплетался язык, но он нашёл благодарного слушателя. Мушкиле нравились такие истории, которые во множестве ему рассказывал юноша. Его словарный запас уже был достаточно большим и разнообразным, чтобы понимать практически всё, что ему рассказывал весьма образованный по местным меркам сын марабута. К тому же Мушкила по себе знал, что чем больше он узнавал нового, тем охотнее «камни» делились с ним пониманием, как устроена жизнь двуногих.

* * *

У вечернего костра марабут с сыновьями ужинали. Втроём. Слуги будут есть потом, после хозяев. Умар, набегавшись за день и осоловевший от сытного ужина, клевал носом, и отец милостиво отпустил его спать. Афар же припозднился и сейчас уплетал за обе щеки тушёное, щедро перчёное мясо. Марабут был строг с сыновьями, но сейчас, когда его лицо было в тени вечера и его никто не видел, он с родительским умилением наблюдал, как ест его первенец.

– Как твои успехи в обучении коня чтению, сын? – с улыбкой спросил марабут. В шутку спросил, не ожидая ничего особенного. Это понял и Афар, которому стало обидно, и он прежде времени выболтал то, что хотел придержать до получения более весомых результатов:

– Он учится писать, отец!

Марабут приподнял кустистую бровь и, сохраняя улыбку на лице, уточнил:

– И как? Получается?

Афар огорчённо вздохнул и слегка махнул кистью:

– Да ерунда получается. Копытом чертит по мокрому песку, но куда там. Его копытами хворост рубить, а не чертить! – Афар, видя реакцию отца, продолжающего ухмыляться, раззадорился. – Я сначала тоже подумал: «Что за ужасные каракули!». Наверное, подражает, как это делал маленький Умар. Но Мушкила же умный. К тому же иногда у него получается что-то похожее на буквы. Я стал внимательно смотреть, что он делает. Вот, отец, если присмотреться, как он копытом водит, то гораздо понятнее становится. Писать на песке он не может, но старается написать. Я иногда могу разобрать, что он копытом пытается вывести.

Ухмылка марабута слетела. Сегодня он поверил сыну сразу, слишком сильное впечатление он доставил отцу в прошлый раз. Марабут выпучил в изумлении глаза и шёпотом с затаённой надеждой спросил:

– И что? Что он написал?

Афар смущённо потупился, но ответил:

– Помой меня…

Марабут некоторое время таращился на сына, а потом расхохотался. Он смеялся всё сильнее, слёзы полились из его глаз, он вытирал их руками, упал на спину и продолжал хохотать. Афар с изумлением смотрел на катающегося отца. Таким он его никогда не видел. Ему снова стало обидно. Он решил, что зря он поторопился и рассказал отцу.

Марабут смеялся не над сыном, если это вообще был смех. Скорее уж истерика. Если марабут и смеялся, то над самим собой: «Вот старый дурак! А ты наверное ожидал, что конь будет первыми словами „бисмиллях“ (34) писать?»

* * *

Третий день подряд Мушкила пропадал с Афаром. Если раньше конь время от времени попадался на глаза, обозначая своё присутствие, то эти три дня он даже не приходил за дневной порцией зерна. Мустафа на заводной кобыле отправился на поиски и нашёл его у реки с Афаром, конечно. Приревновал.

Поэтому, когда Мушкила призывно заржал и замахал хвостом, намекая на вечернее купание, Мустафа сначала не отреагировал, а потом и вовсе зло ответил:

– Ну что? Не видишь я занят!

Мушкила недовольно захрипел. Поворчал-поворчал и развернулся уходить.

– Стой! Подожди, сейчас пойду, – Мустафа спохватился, что своими обидами сделает только хуже, и пошёл на попятную.

Воды реки была тёплой и утоление от жары давала только на выходе из воды. Мустафа оттёр пот с шерсти коня пуком травы, сполоснул его из кожаного ведра и лёг на мелководье сам отмокая. В это время зазвучал, перекрывая гомон лагеря, противный голос Умара, зазывающего на салят к палатке марабута.

– Хрым-м? – Мушкила повернул голову к Мустафе. Тот махнул рукой, подразумевая, что не пойдет. Тогда Мушкила вышел из воды и двинулся на голос муэдзина.

Мустафу прострелила догадка: «Это что же? Мушкила теперь и татхир (35) соблюдать будет?»

27 – Арабы, населяющие в то время Севилью, называли город немного по-другому – Ишбилья, но для удобства здесь и далее автор использует европеизированные названия городов Пиренейского полуострова.

28 – территория современного Туниса

29 – современное название реки Гвадалквивир

30 – понятие в исламе, означающее борьбу за веру. Нам больше известен военный джихад – священная война за веру (против неверных-немусульман).

31 – имеется в виду король Леона, Кастилии и Астурии Альфонсо VI Храбрый. Тот ещё персонаж. Не призови андалузцы альморавидов, понятия Реконкисты мы бы, скорее всего, не узнали. В 11 веке всё для мавров и кончилось бы.

32 – арабское название города Толедо – Тулайтула, но не буду путать Читателя. И так много новых названий.

33 – Гарсия (подсказываю). Афару никак не удаётся запомнить имя Гарсия.

34 – сокращённая фраза «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного». С этой фразы начинается каждая сура (глава) Корана.

35 – Татхир – состояние ритуальной чистоты. В полном понимании чистоты как внутренней так и физической чистоты тела. Для физической чистоты тела мусульмане проводят ритуальное омовение. Любые виды богослужения в исламе допустимо проводить только в состоянии татхир. Соответственно, перед намазом мусульманин совершает омовение. Опасения Мустафы в этом случае понятны. Он опасается, что теперь ему предстоит подмывать своего коня по несколько раз в день:))

Глава 15

Поздним утром Афар намеревался улизнуть опять гулять с Мушкилой, но был остановлен марабутом. Афар почтительно встал перед отцом, ожидая чего угодно. Он раскаивался в том, что накануне распустил язык и был крайне недоволен собой.

Марабут протянул ему деревянную палочку с уплощением на одном из концов – лопатку, которой обычно помешивали варево в котелках. Только это лопатка по размеру была меньше обычной. Афар удивлённо поднял взгляд на отца.

– Пусть попробует этим, – марабут показал, как пользоваться лопаткой, обозначив движением, засовывающим уплощённый конец лопатки в рот, и покрутил головой. Понимание искоркой мелькнуло в глазах Афара, и он принял лопатку из рук марабута:

– Спасибо, отец! – с чувством поблагодарил отца Афар. Он не ожидал такого от отца после насмешек накануне.

Действительно, с лопаткой дела с писаниной у Мушкилы пошли лучше. От его каракулей Афар кривился, но признавал, что теперь они вполне читаемы для грамотного человека. Круговые петли и завитушки с помощью движения языком по лопасти лопатки, прижатой к нёбу, получались гораздо лучше, чем у ноги коня, не приспособленной к мелкой моторике.

Здесь, в лагере близ Севильи, Мушкила был по-настоящему счастлив. Занятия с Афаром не только давали ему новые знания, но и разжигали его любопытство. Мир становился ему понятней. Даже с «камнями» он научился взаимодействовать. Если раньше они выдавали ему заложенный смысл случайным образом, то сейчас Мушкила мог, столкнувшись с непонятным, усиленным вниманием «призвать их к ответу» и, как правило, камни отвечали. Не всегда полно и понятно, но прогресс имелся. Мушкила окончательно убедился в природе своих «камней». Они заключали в себе знания, которые он не мог постичь сразу. Чтобы раскрывать «камни» полнее, нужно ему самому узнавать больше и учиться новому. Оставался вопрос: откуда они?

Впрочем, на этом прогресс в «конской каллиграфии», как в шутку называл их занятия Афар, закончился. Войско двинулось к Бадахосу, и больше такой удобной поверхности для письма, как на берегу реки на стоянках не попадалось. Путь лежал через невысокие горные хребты водораздела, отделяющие тайфу Бадахос от тайфа Севильи. Лопатка для письма заняла своё место в седельной сумке Мушкилы. Её с удивлением обнаружил Мустафа, собиравший и перебиравший вещи перед выступлением. Однако выкинуть её не смог, Мушкила возмутился и вынудил своего двуногого положить вещь обратно в сумку.

– Да сдалась тебе эта ложка? От неё никакого толка! Она же маленькая. Да и не пользуешься ты ложкой. Что за блажь? – ворчал Мустафа, но Мушкила не мог объяснить, что естественно. Несмотря на то что лопатку он умудрился взять с рук Мустафы и даже поводить ею по земле, понимания эти действия не вызвали.

Что характерно, тему заводной лошади оба старательно обходили, чему Мустафа был несказанно рад. Честно говоря, он опасался, что Мушкила откажется служить транспортом, но нет, Мушкила проявил благоразумие и не заставлять идти Мустафу пешком. А мог. Впрочем, в горах Мустафе всё равно пришлось передвигаться на двух ногах бо́льшую часть пути, как и положено двуногому. К вещам добавился конский доспех, а это приличный вес для дальней дороги. Насмешек это не вызывало, прочие всадники поступали аналогично, даже не имея тяжёлой конской брони.

Нужно отметить, что бо́льшая часть войска альморавидов была пешей, ибо в пешем строю они преимущественно и сражались. Лошади и верблюды использовались в основном как транспорт, хотя существовали и чисто кавалерийские отряды, которые в основном представляли собой масмуда. Много всадников было и в войсках местных союзников.

Войска союзников представляли собой пёструю мешанину. Потомственных амазихов или арабов было в них совсем немного. В основном только в качестве командиров. Основной массой воинов были местные франки, местные евреи, наёмные франки с севера. К слову, в войске альморавидов тоже присутствовали наёмники разных сортов и изрядное количество чернокожих нумидийцев. По слухам эмир Юсуф ибн Ташфин выкупил этих негров как рабов и сделал из них своё личное войско – гвардию, после того как они приняли ислам.

Лето уже закончилось, жара спала, а когда вышли к Бадахосу, начались осенние дожди. Тяга к купанию у Мушкилы прошла. Наоборот, он теперь носил попону, которая прикрывала уязвимые бока от настырных оводов, обитавших во множестве в долине реки. Через Бадахос протекала река, уступавшая размерами Большой реке у Севильи, но всё же была шире и полноводнее тех рек, которые доводилось видеть Мушкиле у себя дома, на юге за проливом.

Войско переправилось через реку вброд и встало двумя лагерями на северном берегу. Здесь же к войску присоединились союзные войска эмира Бадахоса. Союзники расположились отдельным лагерем по соседству. У отряда реграга началась боевая работа, они стали высылать разведывательные дозоры. Но первыми весть о приближении врага принесли союзники.

Альфонсо Храбрый привёл немалое войско, мало уступающее альморавидам по численности. Лагери противников расположились на пологих холмах на расстоянии пары фарсахов, так что видели только горящие ночью костры друг друга. Между ними была низменность, покрытая полями и ограниченная с юга рекой, а к северу на холме повыше стояла небольшая деревня, которая называлась Заллак, а местные назвали её Саграхас.

В таких больших сражениях Мушкила не участвовал, стояние с зеннетами под Тлемсеном не в счёт. Тогда и сражения не случилось. Ничего трепетного Мушкила не ощущал, ему было любопытно. В составе отряда Мунатаса, прикрывавшего встречу вождей, Мушкила наблюдал из зарослей виноградника, как два отряда с обеих сторон сблизились, но драться не стали. Вожди отрядов в сопровождении нескольких воинов сошлись совсем близко. Очевидно, что разговаривали, и Мушкиле очень хотелось послушать их разговор. Естественно, сделать это он не мог – служба. Его «служба» тихо сидела в седле и тоже наблюдала. К тому же как только пришла весть о приближении противника, Мустафа настоятельно просил Мушкилу держаться поблизости и «не шляться» за пределами лагеря. Поэтому Мушкила сгорал от неуёмного любопытства, а вот «камни» отчётливо испускали привкус страха, и конь с удовлетворением отметил, что не зря тащил через перевалы тяжесть доспеха. Теперь ему всё это хозяйство должно пригодиться.

В этот день больше ничего не происходило. Альморавиды позволили врагу спокойно обустроить лагерь и отдохнуть перед сражением. Вечером Мунатас принёс новость о том, что Сир ибн Абу Бакр, племянник эмира Юсуфа и его военачальник договорился с Альфонсо о трёхдневном перемирии. Потому что завтра пятница, священный день для мусульман, в субботу грешно биться евреям, которых полно в войсках с обеих сторон, а воскресенье уже священный день для христиан. Потому битва будет в понедельник.

Концепция священных дней недели Мушкиле была непонятна, но больше всего его заинтересовало другое. Он впервые услышал про христиан. С этим вопросом он и пристал вечером к Афару. По грязи, в которую превратилась размокшая от дождей земля, водить лопаткой толком не получалось. То есть получалось, но результат был нечитаемым. Но эти двое научились понимать друг друга, хотя и с трудом. Мушкила выводил свои каракули, а Афар пытался угадать. Дело пошло на лад, когда Афар догадался переспрашивать каждую букву. Получалось медленно, но вопрос задать получалось.

– Так ты про христиан спрашиваешь? – дошло наконец до Афара. – Ну, видишь ли, Аллах и раньше даровал откровения пророкам. Только они его не понимали или перевирали. До пророка Муххамеда, будь он благословен, за шесть сотен лет был такой пророк Исса. Проповедуя, он не удержал соблазна и назвался сыном бога. Его за это свои же евреи и распяли на кресте.

Афар заметил удар копытом, но вопрос понял без жестов:

– Это ромейская казнь такая, они разбойников и восставших рабов таким устрашающим способом казнили. Привязывали к деревянному кресту и оставляли, пока солнце и жажда не заберут жизнь. Так вот христиане – это, конечно, люди книги, верят в единого и милосердного, но они заблудшие, их вера неправильная.

Мушкила впервые за эти годы почувствовал тишину. Тишину в голове. Его «камни» замерли. Мушкила понял, услышанное очень важно, но вот что именно? Христиане или их заблуждение? Казнь на кресте? Пророк Исса?

Казнь на кресте! Мушкила знал, как это делается. Теперь знал, камни рассказали ему об этом. Но почему это так важно?

Афар продолжал свой рассказ, не заметив перемены в коне:

– Как ты понимаешь, они, – Афар махнул рукой в сторону вражеского лагеря, свет костров которого уже пробивались через дымку вечера, – все христиане. Эмир предложил им покориться, отменить все неправедные налоги, принять ислам или платить джизью, но они не согласились. Эмир, как истинный мусульманин, предоставил им возможность решить правильно. А раз нет, то теперь будет джихад, а значит, все, кто погибнут в понедельник, попадут в джаннат (36).

Мушкила иронично фыркнул, а когда Афар вскинул возмущённо голову, мотнул своей конской мордой в сторону лагеря союзников, который находился немного ближе к вражескому, чем лагерь альморавидов. Юноша смутился, он понял, на что намекнул Мушкила. В войске союзников было полным полно местных франков, многие наверняка были христианами, множество евреев, большинство которых точно не были мусульманами. Да и в остальном андалузцы не казались Афару истинными мусульманами, нарушая религиозные заветы на каждом шагу.

– По крайней мере, они на правильной стороне, – нашёл что ответить Афар.

Мушкила мудро не фыркал больше, хотя мог. Даже в лагере альморавидов, на его взгляд, было не так много истинных правоверных. Уж в этом Мушкила разбирался. За отсутствием других книг-китабов, Афар с ним проштудировал Коран вдоль и поперёк, обучая читать и писать. Да и в целом отношение местных к прибывшим было презрительно-высокомерным, как к бедным родственникам. Однако они же сами призывали альморавидов на помощь. Впрочем, обе стороны не до конца раскрывали своих намерений. Андалузцы явно хотели воспользоваться военной силой альморавидов, а потом «съехать» как-нибудь. Альморавиды живут за морем, а Альфонсо вот он и каждый год требует дань, всё больше обескровливая тайфы и прибирая к рукам. Так случилось с Толедо. Следующими были бы Сарагоса, Бадахос или Севилья. Альфонсо, по слухам, уже осаждает Сарагосу. Но надежды андалузцев были пусты, не так просто им будет избавиться от альморавидов, которых сами же пустили «во двор».

Мушкила решил для себя обязательно последить за наёмниками-христианами в воскресенье.

Однако его планам не было суждено сбыться, потому что на следующее утро случилась катастрофа…

36 – Джаннат – райские сады