Текст книги "Друг (СИ)"

Автор книги: Марат Дочкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Глава 5

Поутру Мустафа вынес на пастбище сбрую и седло для Мушкилы. Сложил на валун, который весьма кстати своей формой и размерами походил на лошадиную спину, и стал ждать Мушкилу с водопоя. Он решил сделать ещё одну попытку.

Мушкила человека заметил и подошёл, но чем ближе подходил, тем медленнее был его шаг и ниже опускалась голова.

«Заметил седло», – пришёл к выводу Мустафа. Мушкила не дошёл дюжину локтей и остановился.

– Ну что встал? Пора выбирать. Мне нахлебник не нужен, мне нужен боевой конь, а боевой конь под седлом ходит. Так продолжаться не может. Или вот, – Мустафа рукой указал на седло, – или проваливай. Не станешь выбирать, то я тебя продам.

Жеребец вскинул голову и всхрапнул недовольно. Прижав уши он резко двинулся на Мустафу угрожая. Ему явно не понравились слова Мустафы. Только какие именно? Про выбор или про продажу?

Мустафа не сдвинулся с места, и взявший разгон Мушкила остановился на расстоянии вытянутой руки. Человек и конь гневно смотрели друг на друга. Противостояние продолжалось недолго. Мушкила снова всхрапнул и подошёл к валуну, оглянувшись на человека.

Мустафа, не веря своему счастью, тут же принялся снаряжать коня. Мушкила безропотной неподвижной статуей, позволил одеть уздечку, накинуть седло. Даже живот не надувал под подпруги, но, может, не знал ещё такой хитрости. В конце также самостоятельно принял железо.

Со стороны околицы послышался удивлённый гомон. Там на низкой каменной оградке расселись все бездельники селения, которые собрались на бесплатное представление, как только увидели Мустафу, несущего седло к загону.

Мустафа снова прочитал аят аль-Курси, одновременно регулируя длину ремней стремян. С последними словами он птицей вскочил на коня.

* * *

Мушкила тяжело переживал свой позор. Он сам, своей волей встал под седло двуногого!

Прежний Мушкила был бы доволен жизнью, но «камни», появившиеся после Щелчка, были недовольны. Мушкила всё лучше и лучше понимал слова двуногих и с ростом этого понимания «камни» тоже изменились. Теперь они шептали. Только так же, как и со вкусом камней, их шёпот тоже был в основном непонятен.

Поступать с Мустафой, как с Махфудом Мушкила не хотел, и камни были с этим согласны. Но каждый день, когда Мустафа приходил с седлом, камни возмущённо шептали. И с каждым же днём их ропот становился всё тише и тише, пока не сошёл на нет совсем.

Желания Мустафы Мушкила понимал без труда, словно уже знал заранее, но иногда ему казалось, что двуногий делает что-то неправильно. В таких ситуациях понимание пропадало.

Мустафа, кажется, уверовал в силу слова, в таких ситуациях слезал с коня, становился перед ним и пытался что-то объяснять. Именно пытался, но то ли кто-то из них дурак, то ли Мустафа был косноязычен, но донести свои мысли до Мушкилы он не мог. Мушкила плохо воспринимал команды ногами, а сигналов стременами вообще не замечал.

Раздражение Мушкилы росло, а Мустафа всё ближе подходил к краю. К краю своей жизни.

Однажды во время их занятий на луг примчался мелкий двуногий и что-то прокричал Мустафе. Мустафа развернул коня:

– Хей-хей! Заберём дротики и поедем на охоту. Тебе понравится, Мушкила, клянусь! Будем гнать волков!

«Волки!» – нетерпение передалось и Мушкиле, который уже понимал, что с двуногим на спине и его «копьём» им и десяток волков не страшен, а если будут ещё двуногие. Иго-го!

Двуногие волков не любили не меньше Мушкилы, потому что волки охотились на их овец, которых двуногие и сами любили кушать. Стая волков, напавшая на отару, могла её уполовинить, а то и всю вырезать. Поэтому как только пастухи засекли поблизости стаю, то сразу же позвали воинов и других свободных мужчин на загонную охоту.

На ней Мушкила, что называется, отвёл душу. Ох, как они визжали! Ему даже не пришлось стаптывать копытами, достаточно было подвести под копьё. И в отличие от последней охоты он был даже не ранен.

После охоты на волков Мушкила смирился с Мустафой на спине и простил его. Во время водных процедур в речке и простил, когда Мустафа намывал его бока. Мушкила млел и понял, что двуногий тоже будет делать для него «работу». Он будет… Кем?

Ещё один «камешек» растворился. Друг. Мушкила осознал, что такое слова. Это звук, обозначающий кусочек мира. Для Мушкилы друг – это тот, с кем ты вместе убиваешь волков. Мушкила ещё не знал, что все видят мир по-своему.

Однако его двуногий друг был волком, а волк разве друг? Так Мушкила познакомился с концепцией дуализма. И вот странность: осознав, что мир полон противоречий, Мушкила ощутил, что камни в его голове стали меньше скрежетать друг об друга. Словно стали мягче? Или понятнее?

«Надо почаще водить друга на реку», – Мушкила понял, что мир сложнее. Что двуногие не волки, они другие. Двуногие – есть двуногие, и они тоже разные. Есть двуногие как волки, а есть двуногие как лошади. Есть двуногие друзья, а есть двуногие враги. Мушкила ещё не различал полутонов, ощущая мир чёрно-белым, но серый цвет недоверия он уже различал. Ведь Тарика с Юсуфом он тоже поначалу считал друзьями, а вон как вышло.

* * *

Мустафа торопился с выездкой Мушкилы, потому что в селение приезжал гонец, принёсший приказ эмира о сборе войска в первый день месяца шабан для похода на Тлемсен. Вождь Мунатас распорядился готовиться к выходу за три дня до указанного срока.

После случившейся спонтанно охоты на волчью стаю Мустафа понял, что Мушкила готов. Жеребец показал себя отлично, им даже управлять не нужно было. Мушкила бежал туда, куда Мустафа сам хотел и не стремился нападать самостоятельно, подводя волка под удобную руку с копьём. Мустафа был счастлив. А ещё он заметил, что после той охоты Мушкила стал более доверчив и игрив.

«Любит на волков охотиться, надо повторить», – решил на будущее Мустафа.

В означенный день в селение ощущалось заметное оживление. Накануне прибыло три десятка конных воинов с окрестных родов. Мустафа своего хозяйства не имел, бо́льшую часть времени проводя в походах, а в селении обитал на подворье вождя Мунатаса. Поэтому никому до него не было дела, и это избавило его от позора.

Навьючив своё снаряжение и запаса на кобылу, он повёл её к пастбищу Мушкилы. В загон жеребец заходить отказывался, вместо этого на ночь прятался в улочки между хижин, чтобы не стать добычей случайного залётного хищника. Вначале всё было как обычно, Мустафа оседлал Мушкилу, но взобравшись на него, никуда не поехал. Точнее, никуда не пошёл Мушкила, напрочь игнорируя всадника, он подошёл вплотную к навьюченной кобыле и мотнул головой. Жест Мустафа считал как «перебирайся, приехали».

Ни уговоры, ни понукания к нужному результату не привели. Мушкила Мустафу везти не хотел. Мустафа в очередной раз задумался о физическом воздействии – огреть Мушкилу по крупу, но память о словах Массины его снова остановила.

– Да что не так? Всё же хорошо было! – возмущался Мустафа, оглядываясь по сторонам. К его счастью никто за ним не наблюдал и позора его не видел.

Делать нечего, Мустафа снял с Мушкилы седло и с опаской стал перекидывать вьючное с кобылы, подозревая, что и тут жеребец откажется везти груз. Так оно и получилось, Мушкила отодвинулся. Здесь уже Мустафа возмутился:

– Совсем зажрался⁈ Если я на заводной лошади, то снаряжение и запасы на тебе! Твоё зерно там, между прочим!

Пф-ф-ф!

– Иди сюда!

Мушкила нехотя подчинился. Зерно он не то чтобы любил, но никогда не отказывался. К тому же он справедливого полагал, что Мустафа может в отместку лишить его зернового пайка, а траву в дороге особо не пощиплешь.

Так они и подъехали к собравшейся группе воинов – Мустафа на заводной кобыле и навьюченный скромными запасами Мушкила.

Мунатас заметил жеребца Мустафы:

– Мустафа, хорошо ли ты подумал, взяв с собой необъезженного жеребца?

– Он объезжен, аглид (13), – возразил Мустафа, тщательно скрывая смятение, охватившее его. Он совсем не был в этом уверен.

– Когда же ты успел?

– А он с ним договорился! – громко напоказ заметил острый на язык воин Агерзам.

Стоявшие рядом мужчины громогласно заржали, отчего их кони присели на задних ногах. Должно быть, от зависти.

13 – Аглид – вождь.

Глава 6

Сборный лагерь амазихов поражал воображение Мустафы несметным количеством людей, лошадей и верблюдов. Мустафа считать умел. Деньги. Только сколько он их видел в своей жизни? Сотня серебряных дирхамов до этого дня был самой большой суммой, которой он когда-либо держал в руках. Самым большим числом, которое он мог вообразить, было десять тысяч. Но сосчитать численность войска не представлялось возможным. Не ходить же и пересчитывать по головам? Другого способа Мустафа не знал.

Подъезжая к лагерю, соплеменники Мустафы крутили головами и удивлялись многолюдью.

– Это сколько же здесь людей?

– Десять тысяч, не меньше, – авторитетно заявил Мустафа. Он мог назвать любое число, всё равно его соратники воспринимали такие числа как магию. То есть просто как красивое слово, за которым, конечно, кроется глубокий, недоступный им смысл.

Распорядитель по лагерю указал отряду их место. С краю, конечно, но трудно было реграга ожидать другого. Назначенный распорядитель в лагере существовал не из любви амазихов к порядку, а чтобы племенные отряды не передрались друг с другом за место или по доброй памяти кровной вражды. Шатров у реграга не было, даже у аглида. Требовалось расседлать коней, обустроить пять костровищ из камней по числу десятков, вот и всё обустройство лагеря. Аглид уехал к установленным на холме шатрам альморавидов. Там должен был быть сам эмир Юсуф. Формально, конечно, Юсуф эмиром не являлся, но, по слухам, очень любил, когда его называли эмиром.

Ни к какому эмиру аглид Мунатас, конечно, не попал. Не его уровень. Распорядитель сообщил ему, что его отряд будет подчинён каиду Муххамаду ибн Тинагмар. Пусть никого не вводит в заблуждение его арабское имя. Среди знати амазихов существовала мода на арабские имена. Каид Муххамад был из масмуда. Ходили слухи, что он в чести у эмира Юсуфа. Так или нет, но отряды масмуда собрались под рукой каида Муххамада, в том числе и отряды реграга.

Муххамад выслушал Мунатаса без высокомерия, поинтересовался наличием выделенного места и проблем, но несмотря на учтивый тон, было понятно, кто здесь господин. Муххамад был моложе Мунатаса и слушал, сидя на роскошном резном стульчике из дорогого красного дерева, в то время как Мунатас стоял, почтительно склонив голову. После разговора Мунатас был милостиво отпущен с наказом вернуться завтра на военный совет.

Приглашение на военный совет тоже было вежливой фигурой речи. На самом деле Муххамад доведёт до вождей отрядов текущую диспозицию, порядок и маршруты следования. Сомнительно, что мелких вождей племён будут спрашивать совета.

Мунатас сначала был рад, что каидом масмуда в этот раз назначили «своего», но в день военного совета он поменял мнение. Будь каид из лемтуна, отряду Мунатаса не пришлось бы терпеть обрушившуюся на них немилость каида. Лемтуна в лошадях не разбирались, они недавно на них пересели с верблюдов. Южнее, в Сахаре, откуда пришли лемтуна, верблюд полезнее лошади. Но Муххамад был масмуда и страстным лошадником и знатоком. От этого и случилась беда.

Шатёр Муххамада, по сути, был большой палаткой и не мог вместить всех вождей отрядов масмуда, коих собралось более двух десятков. Да и душно в нём на жаре. На военном совете Муххамад восседал у входа в шатер на своём стульчике из красного дерева, а вожди расселись на сложенных попонах перед ним. Происходящее напоминало игру в фанты, когда задачу и маршрут озвучивал распорядитель, а Муххамад называл вождя отряда, которому она поручалась. В какой-то момент повисла пауза, потому что Муххамад отвлёкся на что-то за спинами вождей и проигнорировал слова распорядителя. Вожди оглянулись, но ничего не увидели. Только Мунатас заметил подошедшего близко к сидящим Мушкилу. Видимо, любопытный жеребец Мустафы увязался за ним, а Мунатас этого даже не заметил.

Тем не менее именно Мушкила привлёк внимание лошадника Муххамада.

– Какой красавец! – Муххамад даже встал и прошёл между сидящими вождями к коню. Протянул руку, чтобы погладить, но Мушкила угрожающе хрюкнул и отодвинулся.

– Какой недоверчивый! – счастливый улыбающийся Муххамад обернулся к вождям. – Чей?

Муххамад справедливо решил, что это конь одного из присутствующих вождей. Вожди стали переглядываться. Мунатас поднялся с места:

– Каид, – Мунатас слегка поклонился, – это конь одного из моих воинов. Он очень любопытен и не любит, когда его привязывают. Наверное, увязался за мной.

– Не любит? – удивлённо ухмыльнулся каид. Что не любит неудивительно, но кто же животину спрашивает?

– Он зловредный и мстительный.

Каид ещё раз обернулся и оценивающе осмотрел коня.

– Я куплю его!

Мунатас огорчённо потряс головой:

– Полагаю, мой каид, он его не продаст, это боевой конь!

Муххамад покивал головой. Действительно, продать боевого коня для воина трудное решение, почти невозможное. Но не дело такому коню возить простого воина! Ему нужен кто-то достойнее. Например, Муххамад ибн Тинагмар.

– Пришли его ко мне, аглид.

Мунатас молча слегка поклонился. Лучше бы подарить этого коня каиду. Такая мысль сразу же посетила его, но это у каида власть опирается на копья его воинов, а за спиной стояла сила альморавидов. А власть Мунатаса держится только на авторитете среди воинов, должность аглида выборная. Конечно, пришлого Мустафу можно принудить, но на его авторитете это скажется катастрофически. Да и времена такие пошли, что Мустафа может не прогнуться и уйти. Воины нужны сейчас всем. Он в Аллаха сильно верует, альморавиды таких привечают, может к ним уйти, в братство. Сам аглид мусульманином был поверхностным, оставаясь в душе язычником. В его селении не было даже марабута (14). Он сам знал наизусть всего четыре аята, но этого было достаточно, чтобы сойти за правоверного и не платить джизью (15).

Все заготовки Мунатаса к разговору с Мустафой пошли прахом:

– Я не продам Мушкилу, – заявил Мустафа, – но твоя мысль всё равно плохая, потому что Мушкила убьёт каида. Тогда не обвинят ли в злом умысле того, кто подарил такого коня?

– Пф-ф, не родился ещё тот конь, который убьёт каида. – Мунатас отмахнулся от предупреждения Мустафы. – Он знаток лошадей, это всем известно.

– А я знаю кое-что о Мушкиле, чего не знаешь ты, аглид, – настаивал на своём Мустафа. – Он убьёт его. И он будет мстить любому, кто будет его неволить или бить.

Уговорить Мустафу не получилось, и Мунатас решил «умыть руки», но и это у него не вышло.

На следующий день Мустафа вернулся от каида хмурый в паршивейшем расположении духа. О содержании своего разговора с каидом он никому не распространялся. Мустафу душила грудная жаба. Прямо очень сильно душила. Каид предлагал за Мушкилу сумму, за которую можно было купить дом за стеной в Фесе.

А ещё его не покидало чувство, что согласись он, и расплата оказалось бы мгновенной. Увязавшийся следом Мушкила во время разговора (каид не соизволил пригласить его в шатёр) гневно дышал в спину и успокоился, только после твёрдого отказа, который Мустафа облёк, как мог, в кружева слов. Всё же не зря столько лет ходил в караванной страже.

Выход в поход для отряда Мунатаса был назначен на полдень, с утра из лагеря потянулись пешие отряды. В полдень прискакал сам каид со свитой. Он остановился на расстоянии броска копья от отряда, дожидаясь Мунатаса. Когда Мунатас подъехал, то каид объявил ему, что произошли изменения и его отряду теперь отводится другой маршрут. Южнее, по оазисам и кочевьям Атласского предгорья на краю Сахары.

– И вот ещё, аглид, – каид сделал вид, словно вспомнил кое-что в последний момент, – я не держу обиды, но если вдруг с хозяином того коня что-то случиться, я всё равно готов выкупить коня у его наследников.

Каид внимательно посмотрел в глаза Мунатаса, закрепляя невербальный посыл. Понятней понятного, Мунатас не дурак, Мунатас понял, что каид обиделся и обиделся именно на Мунатаса. Что ему простой воин, а вот Мунатасу теперь поручено решать проблему. Или не решать, и тогда каид «не обидится» ещё раз.

Одной из забот аглида являлось распоряжение наследством погибших воинов. То есть на него возлагалась забота об имуществе погибшего и обязанность вернуть семье. Вожди по-разному управлялись с этим, поле для злоупотреблений было огромное, но Мунатас придерживался традиций. Другое дело, что он не был обязан передавать само конкретное имущество, допустима замена по эквивалентной стоимости. Например, доспех аглид мог передать другому воину, ибо война и ему оно нужнее, чем вдове. Да и оценка обычно определялась самим аглидом. А в отношении Мустафы Мунатас и был наследником в полной мере, так как Мустафа был его клиентом и своей семьи не имел.

Маршрут по оазисам имел под собой военный смысл. С одной стороны, разведка и фланговое боевое охранение, с другой стороны, угрозой разорения кочевий и оазисов не дать зеннетам сконцентрировать силы. А если воины из кочевий уже ушли, то разорить всё, шакалам на радость. Только вот много ли добычи с этих кочевий? Вот и получается, что каид заранее обделил отряд Мунатаса в добыче. Возможным военным поражением ни Мунатас, ни его воины голову не забивали. Чему суждено, того не миновать, а вот добычу захвати, подели, сохрани, довези, защити и не потеряй. Столько забот у воинов на войне. Но главное, чтобы была добыча. Не будет добычи, то смена аглида – первое, чего захотят поменять в своей жизни его воины.

Отдав команду на начало движения, Мунатас задумался. Все мы умрём, но упоминая наследников, каид определённо намекал на ускорение естественного хода событий. Удивляло ли это Мунатаса? Да нисколько! Только Мунатас был честным человеком. Не в том смысле, что говорил всегда правду, выполнял обещания и никого не обманывал, а в том, что не делал ничего, умаляющее честь воина и вождя. Мустафа был клиентом Мунатаса. Беря его в род Мунатас клялся защищать его, а клятвопреступником Мунатас не был и не собирался становиться. Эту неприятность он воспринял как удар судьбы – ничего не поделаешь. Он даже на Мушкилу не грешил. Конь не виноват, что уродился таким красивым.

– Хей! Хей! – подогнал коня аглид, чтобы занять своё место в голове отряда.

* * *

В отличие от Мунатаса Мушкила дело на самотёк пускать не собирался. Слух его значительно лучше двуногих, он в этом уже убедился. Слова вожака двуногих он прекрасно расслышал. Нюансов с наследством и новой боевой задачей Мушкила естественно не понял, но остального было достаточно, чтобы понять основной смысл. Понятие намёка Мушкила уже освоил, а знание о возможном несоответствии слов двуногих с действительностью пришло само собой, как только он стал разбираться в издаваемых двуногими звуках. Иногда «камни» давали знание просто так, не по случаю.

Кстати, получается вожак двуногих Мунатас вовсе и не вожак. Он покорно подчинялся другому двуногому. Как всё сложно. И с кличками путаница. Сначала Мушкила решил, что «аглид» – кличка вожака двуногих, но в военном лагере оказалось множество аглидов. До Мушкилы дошло, что у двуногих две клички: одна собственная, а вторая… другая, но может повторяться. Амазихи не пользовались такими словами, как титул или должность, и Мушкила их не знал. Но и такие умозаключения долго не продержались. Выяснилось, что собственные клички тоже могут повторяться, и тогда двуногие пользуются дополнительными или ссылаются на родословную. Вот что такое родословная Мушкила знал. Тарик с Юсуфом часто при нём повторяли родословные коней, чтобы выучить наизусть. Оказывается, вожак табуна приходился ему отцом.

Пользуясь предоставленной Мустафой свободой, Мушкила шатался среди людей, слушал разговоры и «умнел» на глазах. Два дня в военном лагере обогатили его словарный запас, но главное не в этом. Когда Мушкила слышал для себя новое слово и старался его понять, в голове всегда находился «камушек», который соответствовал этому слову. Мушкила это чувствовал. Или мог пояснить. «Камушек» раскрывался не всегда с первого раза, но если такое происходило, то Мушкилу настигало озарение, хотя и не всегда понятное до конца. Чем больше он узнавал, тем чаще и полнее происходили подобные озарения. Мушкила подсел на них, шатаясь по лагерю, в ущерб полноценному питанию. Благо, что его кормили фуражным зерном, пригодной в пищу растительности в округе уже давно не было.

Интригу Муххамада и Мунатаса Мушкила уловил не полностью, но ему было очевидно, что она связана с продажей его Муххамаду против воли Мустафы и этому как-то может поспособствовать аглид Мунатас. Только, похоже, не горит желанием или делает вид. С того дня Мушкила не упускал аглида из виду, постоянно отслеживая его местоположение в отряде и подслушивая его разговоры по мере возможности.

Через два дня отряд расположился у колодца на ночную стоянку. Аглид направился от кострища в темноту, чтобы справить нужду. Он требовал от воинов отходить подальше от ночлега, и сам был вынужден подавать пример. Всё равно недалеко, территория считалась дружественной, а хищников они своим появлением и численностью распугали, но всё же в темноту ходить некомфортно. Путь ему преградил Мушкила, которого из-за масти Мунатас не сразу заметил.

– Фу, шайтан! – облегчённо выдохнул аглид и попробовал обойти коня. Мушкила сдвинулся, не давай пройти мимо. Аглид сделал ещё шаг в сторону, конь снова преградил путь. Тогда аглид запустил руку в штаны и направил струю на копыта коня, заставив его таким образом податься назад.

– Вот тебе! – объявил аглид и подарил Мушкиле ещё несколько новых слов. Часть из них Мушкила уже слышал в общем лагере, но соответствующих «камушков» в его голове почему-то не находилось.

Вернувшись к костру, аглид заявил Мустафе:

– Твой жеребец совсем обнаглел, пройти мне не давал!

Мустафа приподнял голову и удивлённо посмотрел на аглида, а потом окончательно проснулся:

– Не пропускал в темноту? Он предупреждал, аглид! Может, там кто есть?

Такой расклад Мунатасу в голову до этого момента не приходил. Он шёпотом приказал:

– Тсс! Всем тихо изготовиться! Отползаем от костра в темноту!

Отряд внешне без суеты тихо растворился в окружающей темноте. Один десяток проверил коней, остальные залегли в ожидании нападения. От костра все отвернулись, чтобы не смотреть на огонь и не потерять возможность видеть в темноте. Впрочем, тревога оказалась ложной или враг не решился нападать на сильный отряд.

А поутру из колодца достали воду, перемешанную с лошадиным дерьмом…

14 – Марабут – проповедники, сподвижники ислама, духовное лицо, вроде муллы без мечети. Мечети в то время были не в каждом городе, а уж в деревнях и подавно.

15 – Джизья – подушный налог с иноверцев (только с мужчин).