Текст книги "Больны любовью (ЛП)"

Автор книги: Мара Уайт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– Можно, Лаки? Пожалуйста, – просит она, и моё сердце просто разбивается.

Это не то освобождение, на которое я надеялся; мы вернулись к тому, откуда начали. Только теперь это будет намного хуже, ведь теперь мы попробовали, как все могло бы быть.

– Ленни, прошу тебя, пойми, пожалуйста. Не умоляй меня. Говорить тебе «нет» убивает меня.

– Ты не хочешь меня?

– Чёрт, малышка, даже не смей произносить такого! – взрываюсь, подминая её под себя. – Ты – вся моя чёртова жизнь, Ленни. Я хочу этого больше всего на свете.

Её рука медленно пробирается через резинку моих боксёров и сжимает член у основания. Крепкое сжатие её руки наверняка заставит меня почти мгновенно выстрелить спермой.

– Можно мне пососать его?

– Нет.

– Не могли бы мы просто тереться друг о друга без проникновения, пока не кончим?

Её глаза широко распахнуты, ротик изогнут. Она умоляет меня заняться с ней сексом. Я, бл*дь, ненавижу себя за то, что наказываю её своим отказом. Мы с Ленни не что иное, как страдание друг для друга.

– Нет, – я вытаскиваю её руки из своих трусов.

– Пожалуйста, научи меня как это делается, Лаки. Я хочу учиться!

– Нет! – я откатываюсь к краю кровати и сажусь.

Я обхватываю голову руками и пытаюсь придумать, как нам, чёрт его дери, быть дальше.

Белен срывает с себя простынь и выставляет для меня своё обнажённое тело. Она сгибает ноги в коленях и широко разводит их, открывая моему взору свою идеальную, розовую, влажную киску. Она выглядит затраханной, будто бы под действием наркоты. Это как раз тот эффект, который мы оказываем друг на друга. Друг для друга мы яд и противоядие в одном флаконе. Белен сходит с ума из-за этой ненормальной любви.

Я набрасываю простынь поверх её обнажённой красоты. Белен оборачивает её вокруг своего тела. Я надеваю штаны и накидываю на плечи рубашку, не утруждая себя застёгиванием. Убивая отказом ту единственную девушку, которую желаю сильнее всего на свете. Во всём этом есть что-то забавное – может когда-нибудь я даже посмеюсь над этим. Но прямо сейчас, я бы лучше убил нас обоих, дабы избавить от боли, разрывающей нас изнутри.

– Прости. Я люблю тебя, Ленни. Всегда любил и всегда буду любить. Но на этом мы остановимся, малышка. «Нас» никогда не может быть, и чем раньше мы это поймём, тем лучше.

– Я погибну без тебя, – шепчет она, её глаза проясняются, вырываясь из оцепенения. – Для меня никогда не будет существовать никого, кроме тебя, Лаки. Никогда. И я не хочу, чтобы был кто-то другой.

Слёзы скользят по её щекам и падают на простыни. Для меня Белен ещё никогда не была прекрасней, чем сейчас. Она – чистые эмоции, так неопытна, чувствительна, искренне влюблена в меня и готова пожертвовать, чем угодно ради этой любви.

А я же самый большой мудак в мире. Разворачиваю своё тело, двигаясь к двери и ухожу от своей девушки.

 

14 глава

Белен

Утром я чувствую себя униженной и подавленной. Не могу встретиться глазами с мамой. Думаю, даже никогда больше не выйду из дома. Мама тоже сегодня необычайно тихая. Мы обе ощущаем нелепое облегчение, когда звонит Джереми, и я по телефону извиняюсь перед ним за прошлую ночь. Я была так благодарная иметь хоть какого-то мнимого бойфренда, что была с ним сегодня исключительно мила.

– Ese gringuito me cae bien(прим. с исп. – Этот белый юноша мне нравится), – говорит мама, когда я вешаю трубку.

Это совсем меня не удивляет. Сейчас ей понравится любой, лишь бы он не был Лаки.

– Я собираюсь сходить с ним в кафе.

– Повеселись, mi vida(прим. с исп. – дорогая). Просто постарайся быть счастливой.

– Я стараюсь, мам. Я не хотела, чтобы так получилось.

– Знаю. Думаю, теперь вы двое сможете двигаться дальше. Лаки уедет на обучение, а ты с Джереми можешь продолжить встречаться. Время покажет, что из этого получится. Ты так молода, Белен. У тебя ещё всё впереди.

За чашкой кофе и выпечкой мы с Джереми помирились, я извинилась за своё поведение. Я списала всё на действие алкоголя, но не думаю, что полностью в этом его убедила. Как и себя, впрочем. На следующие выходные он приглашает меня в кино, и первым моим побуждением было отказаться. Кино заставляет меня вспоминать о Лаки и нашем сумасшедшем поцелуе у стены. Но я знаю: для того, чтобы привести свою жизнь в порядок, мне надо хорошенько поработать. Поэтому я меняю «нет» на «да» и ухожу, обняв напоследок Джереми.

Я медленно бреду домой и колеблюсь, проходя мимо квартиры Яри. Я знаю, что мне следует сделать. Только из-за моей больной ревности, которая сводит меня с ума, я не могу игнорировать её чувства.

Я звоню в её дверь, и она неохотно впускает меня. Я молюсь Богу, пока тащусь вверх по лестнице, по которой Яри сбежала перед тем, как я объявила всему миру о своей влюбленности в двоюродного брата.

Она открывает дверь, но оставляет её на дверной цепочке.

– Мне так жаль, я была просто пьяной идиоткой, – выдавливаю я из себя.

– Ты испортила всю вечеринку Лаки, – обвиняет она.

– Я в курсе и так сожалею.

– Только потому, что он приревновал, ещё не значит, что он хочет тебя, – объясняет Яри.

– Я всё понимаю. В любом случае, это было бы ужасно и постыдно. Мы связаны, он мне как брат, – произношу залпом, будто выдаю автоматную очередь, – ну так что, впустишь меня или нет?

– Думаю, да, – говорит она, наконец, снимая цепочку.

Я снимаю свою куртку и вешаю на спинку стула. Осматриваюсь вокруг – её родителей нет дома. Гадаю, приходил ли сюда когда-нибудь Лаки, чтобы встретиться с ней.

– Прости, но ты такая сучка, – улыбаясь говорит Яри.

– Прости, но ты такая шлюшка, – не остаюсь в долгу и я, ударяя её по руке.

Мы вместе приканчиваем больше двух литров пепси, пакет Читос и четыре серии «Остаться в живых».

– Собираешься работать этим летом? – спрашиваю я, облизывая свои оранжевые пальцы.

– Чёрта с два! Мы собираемся в Пуэрто-Рико на весь июль. Думаю, замутить с парочкой пуэрториканцев с крепкими задницами и проваляться всё время на пляже!

– Звучит круто. А мы собираемся поездить посмотреть школы. И мне надо узнать смогу ли я получить неполный рабочий день в «Y».

– Что тебе надо, так это немного пожить. Съезди куда-нибудь с Джереми. Расстанься со своей девственностью, за которую ты так держишься с шестого класса, а то она уже как твоя ненормальная спутница жизни. Знаешь, такие вещи со временем теряют свою силу.

– Джереми не заводит меня. Он мне нравится, как друг. Наверное, я храню девственность для замужества. Никогда не думала об этом?

– Ага, но тогда она зарастёт паутиной. Если поздно начнешь пользоваться киской, то как долго она продержится?

– Будешь скучать по Лаки, когда он уедет в тренировочный лагерь?

Виснет гнетущая тишина. Наверное, мне не следовало спрашивать об этом.

– Бей, Лаки чертовки хорош, и чего уж врать – в постели превосходен. Но правда в том, что он не подходит мне. Он дерьмово относится ко мне. А я хочу парня, который бы покупал мне разные вещицы и не заглядывался на других баб.

Я чувствую отчаяние, когда она говорит это. Отчаяние за нас троих. Наверное, хорошо, что он уезжает. Возможно, нам всем необходимо немного пространства.

Пытаюсь так жить четыре дня, не встречаясь со своим кузеном. Но по ночам не могу спать. Я сражаюсь с одеялами и по три раза встаю в туалет. Мама покупает мне мелатонин¹⁵ и какой-то чай из трав, но я даже глаз не могу закрыть, ибо всё что я вижу – это он. Я также не могу есть и теряю силы. Не обращаю внимания на телефонные звонки от Джереми. Всё, что я хочу делать, это лежать в кровати и читать. И плакать. Я плачу так сильно, что сосуды лопаются в глазах. Теперь они выглядят как красные пауки. Лаки причиняет мне такую боль, что даже мои глаза кровоточат.

В пятницу вечером мама опять тащит меня в botánica(прим. с исп. – аптека), чтобы я промыла организм. Мы заходим в заднюю комнату, отделённую от остального помещения тёмно-зелёной вельветовой занавеской. Мама шепчется с владелицей аптеки, и та растирает какие-то травы в ступке пестиком. Она говорит у меня любовная болезнь, что забавляет меня, ибо Лаки употребил точно такое же выражение. Больны любовью. Aficiado.(прим. с исп. – по уши влюблены) Гадаю, так же ему плохо, как и мне сейчас, или он двигается дальше и сейчас с другой девушкой. Трахает её мозги. Его член уже стоит для кого-то ещё.

Едва могу держать голову прямо, когда думаю о его улыбке. По коже пробегает дрожь, когда вспоминаю, что он для меня сделал. У меня появляется гусиная кожа по всему телу только от мысли о его рте.

Я слушаю нашептывание владелицы аптеки и проглатываю сделанное ею варево. Они с мамой вечно болтают, пока она нацарапывает рецепт на листе почтовой бумаги. Мы покупаем пару свеч и ароматизированные палочки, чтобы провести очищение дома. Кто я такая, чтобы становиться на путь очищения, который избавит меня от чудовищных желаний? Думаю, это дискриминация и вообще старомодно, но я не произнесу этого вслух.

Даже несмотря на то, что эта болезнь – ужаснейшая вещь, которую я когда-либо испытывала, я не уверена до конца, что хочу прекратить это. Боль сохраняет мою связь с Лаки. На данный момент боль – единственное, что у меня есть.

Делаю мысленную пометку купить книгу заклинаний в следующий раз как буду в книжном магазине. Проблема в том, что те заклинания, которые я хочу опробовать, вероятно противоречат всему, что мама с владелицей аптеки только что для меня сделали. Помню одно такое, которое мама испытывала на Гекторе, тогда я внимательно следила за ней, пока она объясняла нужные действия. Гектор продержался с мамой дольше любого другого её бойфренда, так что вполне вероятно, что заклинание работает.

– Ты во всё это веришь? – спрашиваю маму, пока мы идём обратно домой.

– Я бы сделала всё что угодно, лишь бы забрать твою боль, mi vida, что угодно, лишь бы помочь. Лаки не плохой парень, Белен, но он был рождён с огнём в своём сердце. Если ты его любишь, то положишь жизнь, чтобы потушить этот огонь. И ты, mi hija, ты ведь тоже особенная. Для меня ты как ценное стекло: стекло может противостоять огню долгое время, моя девочка, но в конце концов, согнётся.

Я сжимаю её руку и выдавливаю улыбку. Ненавижу, когда она говорит, как гадалка, но в любом случае, понимаю смысл всего сказанного.

Девушке вроде меня не справиться с Лаки.

Лаки

У меня двенадцать недель, чтобы вытравить Белен из своего тела. Двенадцать недель, чтобы доказать, что я исключительный и заслуживаю присоединиться к элитным подразделениям и бороться за свою страну. Восемьдесят четыре дня для того, чтобы выбросить её из головы и сосредоточиться на чем-то реальном. На чём-то, что я могу воплотить в жизнь, вместо того, чтобы предаваться мечтам.

Боюсь, я сойду с ума без возможности наблюдать за ней. Боюсь, что брошу службу к чертям, представляя её с другими парнями. В ужасе от того, что смогу оставить всё, просто чтобы быть с ней рядом; что прибегу обратно к ней, не имея возможности, мать его, предложить что-то, кроме своей жизни, полной позора. Все эти мысли разом переполняют меня. Одна вещь, в которой я уверен – я должен уехать пораньше. Нет ни единого шанса попрощаться с Ленни. Мне бы пришлось заглянуть в её глаза, и я бы сломался. Я бросил бы всё, над чем так упорно работал, лишь бы только держать её в своих руках.

Всю ночь напролёт я снова и снова говорил с ней в своей голове. Белен, ты лучше этого. Не стоит проливать слезы обо мне. Белен, ты владеешь всем моим сердцем, прошу, не страдай из-за меня. Белен, ты идеальна. Я разрушаю тебя. Прости, мне чертовски жаль.

Решаю написать ей записку, ибо не могу быть настолько холодным, чтобы просто взять и, мать его, свалить. Оставить её одну, думающую, что мне на неё плевать, и она не значит для меня целого мира. Только из-за того, что я грёбаный трус и не могу сказать ей «прощай». Наверное, это глупо, но я хочу, чтобы она знала, что я не кадрю девушек направо и налево. Я не притронулся к другой с той нашей ночи. Она должна знать, что её тело священно для меня.

Я тысячу раз разрывал записку, так как невозможно выразить все то, что я хочу ей сказать.

Ленни, если бы ты не была моей кузиной, я бы трахал тебя тысячами способов. Бей, я бы затащил тебя к себе в пещеру и обрюхатил бы. Белен, даже несмотря на то, что тебе семнадцать, я бы женился на тебе. Прямо. Бл*дь. Сегодня. Если бы я побывал внутри твоей сладкой киски, это бы поработило меня навсегда. Я бы похоронил свой член в тебе. Бей, я схожу с ума от мысли, что не могу иметь тебя. Боюсь сделать тебе больно. Я хочу только лучшего для тебя.

Но я так и не написал ничего из всего этого дерьма. Вместо этого я беру иглу и ввожу героин в бедренную вену в паху. Я чувствую бритвенно-острый жар облегчения и освобождения, несущийся по телу и пронзающий моё больное сердце.

Белен

Моя мама однажды сказала, что месяц твоего рождения влияет на характер, темперамент. Рождённые летом импульсивны и быстры, говорила она; зимние люди медленные и продумывают всё наперёд, как рыбы, плывущие в холодной воде: они двигаются медленней, но размышляют глубже.

Моё время года весна, мамино – осень. Она говорит, это значит, что я открываю магазин, а она всегда пытается его закрыть. Я переполнена новыми идеями, тогда как она пытается поставить точку и всё оставить в прошлом. Мама говорит, что однажды, когда мы будем меньше всего этого ожидать, я, наконец, расцвету, и вокруг будут происходить прекрасные вещи: солнце будет светить, а птицы – петь. Она говорила, что хоть все и знают – маленький бутон обязательно распускается, но наблюдать за этим процессом всегда чудо. Надеюсь, так оно и произойдёт, и я буду вместе с кем-то стоящим.

Я покупаю две банки сладкого мёда из клевера в местном супермаркете. Это жалкий, захудалый, поганый магазин, от которого несёт тараканами и хлоркой. Стараюсь избегать его как можно дольше. Я прячу мёд в свой рюкзак на случай, если столкнусь с кем-то из знакомых. После слишком долгого спора самой с собой на кухне я решаю написать «Лусиан» вместо «Лаки» на крошечном куске бумаги. Я несмело облизываю оба конца. Облизываю их ещё раз, если первого раза было недостаточно. Затем туго сворачиваю бумагу справа налево, тщательно следуя инструкциям. Засовываю свёрнутый клочок бумаги с именем Лаки на дно пустой стеклянной банки для консервации. После этого запихиваю сверху две пинты¹⁶ сладкого мёда из клевера. Мёд густой, золотистый, медленно и лениво сочится, вытекает с края. Я наблюдаю, как он образует складки и как они сразу же сглаживаются снова и снова, пока маленькая бумажка не тонет в нём.

Я подставляю палец под струйку мёда и подношу к губам. Засовываю палец в рот и позволяю сладости таять на языке. Когда весь мёд перелит, я крепко закручиваю крышку. Наклоняю банку вперёд-назад, и имя Лаки еле двигается в ней. Бумага кажется немного увеличенной из-за мёда и слегка развёрнутой. Эта банка будет стоять в холодильнике за пивом Гектора, где её никто не найдёт.

Лусиан Кабреро будет чувствовать мою любовь и любить меня вечно.

Лаки

Спазм проходится по телу, и я сворачиваюсь в позу эмбриона, пока судорога не утихнет. Лихорадочный жар струится по венам, медленно нагревая и успокаивая, потом мышцы расслабляются, и я вытягиваюсь на полу. Я пялюсь на затопленный потолок, пока он не становится чистым голубым небом. Чувствую себя таким одиноким без Белен. Стервятники уже кружат, ожидая моей смерти. Может, я тоже этого жду – просто хочу, чтобы всё прекратилось.

Никогда ещё не чувствовал такой жажды. Мой рот полностью иссушён. Помню, как целовал Белен на прощание, но не помню, как когда-нибудь оставлял её одну.

Ещё одна судорога поражает моё тело, заставляя скрутиться. Прошу лихорадку и дальше расходиться по телу, так, чтобы изжарить мои вены и помочь умереть. Закрываю глаза от пылающего солнца. Могу видеть лишь свои вены, полные наркоты, под закрытыми веками.

Мои глаза вновь распахиваются, и я пропадаю. Но тут Белен склоняется надо мной и заслоняет солнце. Она целует мои губы сладким нежным поцелуем, который утоляет мою жажду и имеет вкус мёда.

Белен

Я возвращаюсь домой после боулинга с Джереми. Это был мой первый раз. Даже несмотря на то, что пришлось ходить в заимствованной клоунской обуви, мне на самом деле было весело. Джереми всё ещё кажется мне странным, но я должна преодолеть это. По крайней мере, он хочет гулять со мной, что уже кое-что значит для большинства людей. Если бы не моя семью, мистер Санчес и Яри, я была бы абсолютно нерешительной тихоней, которая ни с кем не может поболтать.

Мама на кухне делает себе коктейль на завтра, так как она работает на двух работах. Она считает, что мы не можем зависеть от школьной стипендии, ведь мы даже не знаем, сколько получим до следующего года, так что лучше откладывать сейчас. Она планирует самостоятельно помочь мне с колледжем, моя мама самая решительная женщина в мире. Она целует меня, как и обычно, но я чувствую, что что-то не так.

– Ну как, повеселилась с ése (прим. с исп. – парнишка) Джереми?

– Да, было классно, – отвечаю, открывая холодильник.

Не говорю ей, что всё время я думала только о том, как бы Лаки веселился – он был бы таким же естественным и раскованным, как и со всеми своими приятелями. Он бы оборжался, когда мои шары раз за разом попадали в желоб, вместо того, чтобы говорить «хорошая попытка», сверкая ободряющей улыбкой, как Джереми.

– Слушай, Белен, я тут кое-что нашла, – говорит она, вытаскивая мою банку с мёдом и заклинанием.

Я выпучиваю глаза, но не могу ответить сразу.

– Я ничего не могу поделать с этим, мам. Я сломлена. С тех пор, как я сделала это, я могу спать по ночам. Уже неплохо, согласись же.

– Наверное, ты мне не поверишь, если я скажу, что понимаю каково тебе. Я влюбилась в девятнадцать лет, и это был совсем не правильный человек.

Качаю головой в ответ.

– Я стараюсь, мам. Это всё что я могу сделать, – видно, что она хочет обнять меня, но я скрещиваю руки на груди, удерживая её на расстоянии.

Она громко вздыхает, положив одну руку на стойку, а другую уперев в бедро.

– Это заклинание работает лучше, если рядом с его именем положить что-то, что олицетворяет тебя.

Я бросаю сумку и безо всяких вопросов несусь в комнату. Схватив со своего комода банку из-под детского питания, я выбегаю на кухню, гремя стекляшками, зажатыми в руке.

У меня семнадцать красных стекляшек – по одной на каждый год моей жизни. Просто как-то так получилось, я ничего не планировала. Ставлю банку на стойку и выжидающе смотрю на маму.

– Пляжные стекляшки, – усмехается она.

– Ага. Именно красные.

– Хороший выбор, – говорит она, откручивая крышку.

– Нормально, если они будут сверху банки, мам? Или надо, чтоб они были на дне, рядом с его именем?

– Должны быть рядом с именем. Что скажешь, если мы просто закинем их туда, и они поплавают там ещё пару дней? В конце концов, они опустятся на дно рядом с Лаки.

– А может и нет, они же слишком лёгкие. Не могу ждать, мам. У меня впереди целое лето без него.

– Или больше, – отзывается мама, открывая банку и вытряхивая одну рубиновую стекляшку на ладонь.

Моя мама всю свою жизнь много работала, и её обветренные руки этому подтверждение.

Она подходит к ящику со столовым серебром и достаёт щипцы, которые мы используем для цыплёнка-барбекю; включает газ на конфорке, откуда вырывается синее пламя. Она помещает мои пляжные стекляшки щипцами в огонь, затем смотрит на меня и подмигивает. Мама нагревает эти штуковины до тех пор, пока маленькое красное сердечко не становится чёрным от дыма.

Я откручиваю крышку на моей банке с мёдом, и мама опускает туда красную каплю из щипцов. Она сразу же стремится на самое дно, как падающая звезда, пробиваясь через вязкий тягучий мёд, и оказывается прямо рядом с именем Лаки.

– Я делаю это не для того, чтобы поддерживать вашу любовь. Я помогаю, ибо не могу видеть твои страдания. Ты ещё встретишь милого парня и забудешь о том, что вообще питала такого рода чувства к своему кузену.

– Знаю, мам. Спасибо тебе, – хотя сильно сомневаюсь в этом, но не собираюсь ей этого говорить.

– Сделай глубокий вздох, hija mía(прим. с исп. – моя дочь), – говорит она.

Я сажусь на стул. Знаю, есть ещё что-то. Его запах витает в воздухе.

Она передаёт мне конверт. Всю переднюю часть пересекает моё имя. Почерк, который я бы узнала где угодно.

– Он его подбросил, или ты виделась с ним?

– Оно было под дверью, когда я пришла.

– Ты читала его?

Она кивает. Я бледнею.

– Мам, это же личное!

– Я люблю Лаки, Белен, как если бы он был мои сыном. Но, несмотря на это, моя работа – защищать тебя, даже если это значит защищать от него.

***

Я жду до заката, чтобы прочитать письмо. Зачем-то мне нужен покров темноты, который бы окружал меня, скрывал и защищал, заслонял от света, от всего, что могло бы осудить меня. Я знаю, что письмо – прощание, даже не читая его. Знаю, чувствую, что он уже ушёл.

Белен,

Не помню времени, когда бы я был без тебя. Это будет наша первая разлука, не так ли? Ты пугаешь меня больше, чем что-либо в мире, но ты всё также самый милый и прелестный человек, которого я знаю. Идти прямо на войну без опыта пугает меня меньше, чем сделать шаг в твои объятия. Не знаю, стоит ли хоть чего-нибудь моя жизнь без тебя. Даже не знаю, хочу ли я выяснить это. Но я буду продолжать держать тебя на расстоянии, Белен, ещё миллион раз, если это потребуется. Это всего лишь значит, что я люблю тебя больше, чем самого себя.

Я должен уйти к чертям, пока это не разрушит нас обоих. Никогда не смей думать, что своим уходом я отвергаю тебя. Уход – единственный известный мне способ, чтобы защитить тебя. Держись от меня подальше, Ленни. И попытайся оставить немного своей любви.

Твой кузен,

Лусиан

Я отрываю небольшой кусочек письма и съедаю. Не уверена зачем. Во мне два равных желания: разорвать и поглотить, впитать его, так что я позволяю бумаге размокнуть во рту. Глотаю её в попытке присвоить. Не задумываюсь о другом способе. Думаю, мне придётся провести всю жизнь притворяясь. Притворяясь, что хочу того, что и другие. Уход от Лаки – вот, что станет моей похоронной процессией с лежащим живым трупом настоящей Белен в гробу. Никогда и никому не покажу, не открою эту реальную Белен. Она не идеальна, если влюбилась в собственного кузена. Она испорчена, с изъяном, как и он.

 

15 глава

Лаки

Избавиться от наркоты в организме легче, чем выбросить Белен из головы. Озноб, дрожь, понос, бесконечная лихорадка, которая заставляет меня бредить. Первую неделю пью метадон¹⁷, а на второй добавляются тайленол¹⁸, кодеин¹⁹и ксанекс ²⁰ в придачу. После этого у меня двухдневная сушка с фруктами и овощами. Я возвращаюсь к тренировкам в учебном лагере новобранцев к концу третьей неделе моего пребывания там. Место реабилитации находится во Флориде, где водятся аллигаторы, ящерицы и прочее. Люди там милые и очень религиозные, поэтому имя Иисуса можно услышать на каждом шагу. Но вот цена – это что-то, но мама смогла потянуть, и они пообещали помалкивать о моём участие в программе и заверили нас, что они гарантируют чистый тест мочи на наркотики к сроку.

У нас проходит групповая терапия, и я так чертовски отличаюсь от остальных пациентов. Во-первых, я самый молодой здесь. Я единственный из Нью-Йорка. Все остальные выглядят как бывалые байкеры и худшей проблемой все ещё остаётся мет²¹. На Манхэттене не так уж и много наркоманов, хотя я видел всё больше нариков, заполняющих Бронкс²². Но я неразборчивый, когда дело доходит до наркотиков. Я пробую немного здесь, немного там, чтобы не доходить до края. Одному Богу известно, что дурь помогала мне преодолеть определённые трудные отрезки моей жизни. Но я должен вывести всё это дерьмо из моего организма. Я здесь до тех пор, пока смогу гарантировать чистый тест на наркотики.

Настоящим наркотиком, на который я давно и крепко подсел, была моя кузина Белен. Реальная болезнь, от которой я избавляю организм, это она. Она пробралась в каждый маленький уголок и захватила меня целиком. Я не могу избавиться от неё во сне; она – практически всё, что мне снится по ночам. Не могу перестать искать её днём, мечтая, что она войдёт в дверь. Ни одна реабилитация не может излечить меня от этой проблемы. Я сгораю от любви. Tengo maldeamores.(прим. с исп.– Я болен любовью)

На групповой терапии есть один лысый белый парень, где-то пятидесяти лет. Он носит кожаный жилет и у него есть тату на лбу. Я просто наблюдаю за ним, задаваясь вопросом, что с этим чуваком не так. Когда он говорит, то не звучит словно сумасшедший, но так или иначе он должен таковым быть. Он привязался ко мне, как к своему amigo (прим. с исп. – друг), и мы курим на улице вместе в перерывах на кофе. Он – единственный здесь, кому я рассказал про Белен. Он классный и спокойно это воспринимает. Говорит, что я здесь не для того, чтобы бороться с героином, который попробовал в четырнадцать; не за продажу травки. Я здесь, чтобы излечиться от серьёзной зависимости. Её имя Белен, и я должен упорно работать, чтобы вытравить её из своего организма.

Его зовут Бретт и он, бывает, плачет на встречах по терапии, но всё равно каким-то образом выглядит жёстким и грубым. У него короткие, похожие на обрубки пальцы, а также сложности с передвижением. Он обзавёлся ревматоидным артритом²³ и разрушенной сердечной выстилкой из-за многолетнего употребления наркоты. Я рассказал Бретту, что у меня тоже обнаружили ухудшение работы сердца, но мы должны стараться, и не важно, чего нам это стоит. Я вытаскиваю его на улицу поотжиматься – чувак мог бы скинуть немного веса. Он наблюдает за моими тренировками в послеобеденное время и в те разы, когда я занимаюсь спринтом. Бретт отбивает мне «пять» ладонью, когда я прибегаю ровно по времени и держит бутылку с холодной водой под полотенцем. Это заставляет меня жалеть, что у меня не было отца все эти годы. Того, кто вдохновлял, поддерживал и подстёгивал бы меня. Так странно быть трезвым.

Когда я здесь, даже не звоню матери. Она с Белен слишком тесно общается. Я мог бы позвонить на телефон двумя этажами выше от квартиры матери, но не думаю, что выдержал бы.

Когда я заканчиваю программу, то прохожу церемонию. Я получаю сертификат на моё имя, написанное курсивом, а также мой самый первый чистый тест мочи. Бретт напялил галстук на церемонию, и мы фотографируемся вместе на фоне кофейни. Мой личный куратор Вирджиния целует меня в щеку, оставляя на ней помаду. Люди произносят речи и говорят приятные вещи обо мне. Бретт раскисает, когда признаётся, что гордится мной, и что он сам всегда мечтал стать морским пехотинцем.

– Я ещё не прошёл в тренировочный лагерь новобранцев, ребята. Так что не расслабляйтесь.

Они стонут в знак протеста и говорят, что я наиболее вероятный кандидат. Но не то чтобы меня волнует моя физическая выносливость; на самом деле я с нетерпением жду, чтобы загонять себя до смерти. Думаю, что смогу справиться и с умственными заданиями тоже – ты просто подчиняешься что бы тебе не сказали и выкладываешься по полной. И это не правда, что я не могу выжить, находясь вдали от неё, ибо я уверен, что смогу сделать и это тоже. Я чертовски боюсь возвращаться домой вновь. Видеться с неё, когда всё изменилось. Что произойдёт, если один из нас продолжит двигаться вперёд, а другой не сможет двигаться вовсе?

Белен

Я выбрала колледж Вассар²⁴ за кампус и собственно за название. Думаю, может, я такая поверхностная. Стипендии будет достаточно маме, чтобы, по крайней мере, хоть немного отдохнуть. Она так сильно плачет на родительской неделе, что ей приходится принять успокоительное. Я не осознавала, как трудно будет ей даваться прощание. Я ей сразу же пообещала, что мы будем общаться по скайпу, и я буду приезжать к ней как можно чаще. Поездка по Амтрак²⁵ не так уж и плоха, и мы хотя бы всё ещё остаёмся жить в пределах одного штата.

Моя соседка по комнате – активная лесбиянка²⁶ из Чикаго по имени Люси. Думаю, нас поселили вместе, потому что мы обе латиноамериканки, но я точно не знаю, как работает эта штука с расселением в кампусе. Люси мне сразу же понравилась. Она серьёзно относится к обучению, но в то же время она весёлая и забавная. Люси за несколько минут рассмешила меня, описывая свой приезд, и предлагает мне занять верхнюю постель. Мы вместе обедаем в столовой и выясняется, что она ест как Халк. Она приканчивает две миски макарон с сыром и затем доедает то немногое, что осталось у меня в тарелке. Я уже люблю её.

Весь первый семестр я убеждаю её, что Джереми – мой парень. Мы болтаем по телефону, переписываемся по почте, и он даже приезжал ко мне на одни выходные. Волосы Джереми совсем белые, выглядит загоревшим и сбросившим пару килограмм. Он решил записаться на две-три программы в Уортонской школе бизнеса²⁷ в Филадельфии. Парень немного поддразнивает меня по поводу моего четырёхлетнего обучения для получения диплома в области гуманитарных наук. Очевидно, что ребята в его школе располагают большими деньгами. Некоторые из них живут вне кампуса и водят навороченные машины; они уже получили свои гарантированные работы после выпуска, так что сейчас они тратят своё время на вечеринки и кокс. Я не спрашиваю у него, торгует ли он или является клиентом. Не спрашиваю его о доме тоже. Джереми приглашает меня на ужин, мы выпиваем бутылочку вина на двоих, заедая пастой, не вспоминая прошлого.

– Ты выглядишь потрясающе, Белен. Даже лучше, чем в старших классах, – говорит Джереми, проводя своей ступнёй вверх по моей голени. Похоже, что он ведёт себя так, будто пересмотрел второсортного кино.

– Спасибо, Джереми. Ты, кажется, тоже возмужал. Хотела бы я, чтобы мои цели были такие же отчётливые и понятные, как и твои. Знаешь свой путь, мне завидно.

В машине по дороге домой он кладет руку поверх моей юбки. После той ночи в ванной, Джереми не пытался приставать ко мне. Мы целовались несколько раз после того случая и часто встречались. Вся романтика выдохлась и сошла на нет, но мы всегда оставались близкими друзьями. Моя апатия в отношении руки Джереми на мне заставляла задуматься, что со мной что-то не так.

– Может, притормозишь на обочине? Думаю, нам надо начать с поцелуя.

Джереми сворачивает на парковку пустого торгового центра. Все магазины закрыты и фонари тускло светят. Я сбрасываю свою куртку, поворачиваюсь к нему и касаюсь его лица. В моём животе оседает тяжёлый ком, пока я наклоняюсь вперёд для поцелуя. Я впускаю его язык в свой рот и стараюсь придерживаться темпа, установленного Джереми. По моим венам не струится жар, кровь не пульсирует в нужных местах. Он берёт мою руку и тянет вниз к своему члену. Через штаны я чувствую его твёрдость и сжимаю его рукой. Он расстёгивает моё платье и проскальзывает пальцами в лифчик.