Текст книги "Эйнштейн"

Автор книги: Максим Чертанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 32 страниц)

В начале 1929 года Лига прав человека попросила Эйнштейна высказаться по поводу Ленина (в годовщину смерти). «Я уважаю в Ленине человека, который с полным самопожертвованием отдал все силы осуществлению социальной справедливости. Я не считаю его метод целесообразным. Но одно бесспорно: подобные ему люди являются хранителями и обновителями совести человечества». (Из письма К. Лейстнеру 8 сентября 1932 года: «Вне России Ленин и Энгельс, конечно, не оцениваются как научные мыслители, и никто, пожалуй, не заинтересован опровергать их как таковых. Возможно, то же было и в России, за исключением того, что никто не осмелился сказать об этом».)

Мюнц тоже уехал – в Ленинградский университет, но у Эйнштейна еще остались Ланцош и Майер. В феврале он опубликовал статью «Единая теория поля» и дал интервью «Дейли кроникл»: «Теперь, и только теперь мы знаем, что сила, которая движет электроны по орбитам вокруг атомных ядер, – это та же сила, что движет нашу Землю вокруг Солнца, та самая сила, что приносит нам лучи света и тепла, дарящие жизнь». 12 февраля британский журнал «Нэйчур» сообщал: «Уже давно ходили слухи, что профессор Эйнштейн вотвот опубликует результаты долгого исследования возможности обобщения теории относительности так, чтобы включить в нее явления электромагнетизма. Теперь он заявил, что подал в Прусскую академию наук краткую работу, в которой законы гравитации и электромагнетизма сведены воедино».

Публика была в ажитации, даже поэт Морис Метерлинк высказался: «Эйнштейн снова дарит нам математические формулы, которые применимы и к гравитации, и к электричеству, как если бы эти две силы, регулирующие вселенную, были едины». Правда, в статье Эйнштейна была оговорка: «Я также мог показать, что уравнения поля в первом приближении приводят к уравнениям, которые соответствуют теории Ньютона – Пуассона и теории Максвелла. Тем не менее я все еще далек от того, чтобы утверждать, что полученные уравнения имеют физический смысл. Причина в том, что я не мог вывести уравнения движения для частиц». Так что на физиков статья особого впечатления не произвела, за исключением болгарина Зайкова, написавшего, что Эйнштейн «построил мир, в котором содержится вся физическая реальность». Больше всех ругался молодой гений Вольфганг Паули (1900-1958). Он был известен как перфекционист и беспощадно критиковал коллег, примерно так: «Это не только неправильно, но даже недотягивает до ошибочного». В апреле он приезжал повидать Эйнштейна и нашел его отношение к современной физике «реакционным».

Паули – Эренфесту, 29 сентября 1929 года: «Не верю ни одному слову в этом параллелизме; Господь, помоему, совсем оставил беднягу Эйнштейна». Самому Эйнштейну, 19 декабря: «Я готов держать пари, что самое позднее через год Вы откажетесь от абсолютного параллелизма так же, как Вы отказались раньше от аффинной геометрии». Еще одному коллеге, Джордану, 30 ноября: «Эйнштейн, говорят, на Берлинском коллоквиуме нес жуткий вздор о параллелизме… С таким мусором в голове он может произвести впечатление только на американских журналистов». Насчет американцев Паули не ошибся, да и англичане от них не отставали, Эддингтон писал Эйнштейну: «Вас, может быть, позабавит известие о том, что один из крупнейших универсальных магазинов в Лондоне (Селфридж) поместил в витрине Вашу статью (те самые шесть страничек в ряд на одном стенде), чтобы прохожие могли прочесть ее от начала до конца».

Советский физик Ю. Б. Румер в Геттингене написал работу по теории относительности, используя понятие пятого измерения. По его словам, он просил Эйнштейна помочь опубликоваться, а тот отказал (так что не любого еврея Эйнштейн поддерживал). Румер был довольно посредственным физиком, но обладал литературным даром, вот его отчет о встрече с Эйнштейном:

«Звоню, говорю прислуге, что получил от Эренфеста телеграмму к такомуто дню, в такойто час прибыть. Меня просят пройти в гостиную. Я вхожу и поражаюсь структуре этой гостиной. Огромный портрет Теодора Герцля, основателя сионизма. Страшно поразившая меня мелкобуржуазная обстановка, довольно безвкусная. Стоят две огромные копилки, в которые все посетители Эйнштейна обязаны в зависимости от состояния чтонибудь опустить. Вскоре заходит фрау Эйнштейн и говорит, что профессор сейчас выйдет. И вот, в ее присутствии, входит человек. Он был в морской фуфайке, так как только что вернулся с прогулки на яхте. Меня поразили в нем удивительно грубые, мясистые черты лица… Он сказал, что Эренфест ожидает наверху, и повел меня на чердак… Эренфест был там и сказал: „Давайте разбираться в вашей работе“.

А потом началось то, что они называли Advocatus Diabolis – адвокат дьявола. Они выискивали возражения, считая, что я отвечу. Если я не мог ответить (а вопросы задавали, конечно, трудные), они сами искали ответы. Потом они друг с другом начинали спорить, и так они пытались пробиться в этом направлении. Это было довольно долго (около двух часов) и довольно мучительно. Дело происходило так: Эренфест, закрыв рукой глаза, лежал на спине на кушетке, которая там стояла, и вопрошал как оракул: „А что вы думаете по такому поводу?“ А Эйнштейн ходил довольно нервно по комнате, иногда останавливался и руками в задумчивости водил по потолку или опирал лоб о косяк двери и застывал в таком виде. Ему только что запретили курить, он очень страдал от этого и все время сосал пустую трубку. Тут пришел скрипичный мастер и с ним начался какойто совершенно феноменальный разговор о скрипке. Один говорил, что деку так нужно делать, а другой – этак…»

Румер счел, что Эйнштейн глуповат, раз не оценил его идею; гораздо скромнее был Циолковский, идейный противник Эйнштейна (ограничение на скорость света мешало дальним космическим полетам). В апреле 1927 года он писал В. В. Рюмину: «Меня очень огорчает увлечение ученых такими рискованными гипотезами, как эйнштейновская». В 1929 году Александр Шерешевский, работавший в команде немецкого инженера Германа Оберта над созданием ракет, сообщал Циолковскому: «Эйнштейн снова читает в Университете. Он с интересом прочтет Вашу ньютоновскую механику атома…» Но Циолковский работу не послал, а между строк письма Шерешевского карандашом написал: «Боюсь…»

Тем временем американский астроном Эдвин Хаббл поставил точку в одном из ученых споров, доказав, что Вселенная расширяется: это было подтверждено его наблюдениями в обсерватории МаунтВилсон и соответствовало идеям Фридмана и бельгийца ЖоржаАнри Леметра, которые в конце 1920х годов независимо друг от друга построили принятую ныне модель Вселенной. Около пятнадцати миллиардов лет назад она изверглась из точки в результате Большого взрыва (термин позднее придумал Фред Хойл), разметавшего в стороны пространство и материю, и сейчас галактики продолжают разбегаться. Эйнштейну очень не нравился взрыв, но еще больше не нравилась точка (сингулярность) – откуда она взялась? У всякого явления должна быть понятная причина… Но оспорить Хаббла он не мог.

Близилось его пятидесятилетие. По инициативе Плеща берлинский магистрат решил подарить ему дом. Но вышел скандал: выбрали дом, где жил другой человек, и тот, естественно, отказался съезжать. Еще несколько вариантов перебрали – ничего не получалось. Эльза стала искать место, где можно построить новый дом. В начале марта Эйнштейн сбежал от корреспондентов на виллу Плеща и там работал; только семья знала, где он. Утром в день рождения позвонила Эльза – он, по свидетельству Плеща, отказался разговаривать, так был занят расчетами. Вечером семья все же приехала, и юбиляр даже принял одного журналиста – из «НьюЙорк таймс». Любопытно, что в этот день он нашел время написать знакомому, министру финансов Рудольфу Гильфердингу, что надо бы принять в Германии изгнанника – Троцкого. Вернувшись домой, нашел поздравления от японского императора, президента США и прочих; сионисты сообщали, что назвали парк в его честь.

В апреле они с Гольдшмидтом подали заявку на слуховой аппарат (получили патент 10 января 1934 года); в те же дни Эйнштейн выступал на открытии выставки радиовещания и звукозаписи. Тогда же в СССР вышел первый номер журнала «Изобретатель» – Эйнштейна попросили написать статью. В ней видна тоска человека, измученного патентоведами: «Зачастую изобретатель не может заниматься своей деятельностью, отдаться своему призванию изза того, что ему приходится затрачивать все силы, время и средства на отстаивание своего монопольного права… В плановом хозяйстве оно должно заменяться систематическими поощрениями и стимулированием».

Эльза нашла участок для постройки дома – рядом с дачей Плеща, в деревне Капут близ Потсдама, между двух озер, образуемых рекой Хафель. Лес, идиллическая местность, около трех тысяч жителей – садоводов и рыбаков. Пустой участок по улице Вальдштрассе, 7, принадлежал семье архитектора Штерна, чья жена была подругой Эльзы, и граничил с участком, на котором Штерны жили. Чудесный вид с холма, причал для яхты в нескольких минутах ходу, а Эйнштейн давно мечтал о яхте. Местные власти согласились купить участок у Штернов и подарить Эйнштейнам. Но один член муниципалитета возражал – опять вышел скандал в газетах. Тогда Эйнштейн обратился к бургомистру: «Человеческая жизнь коротка, а власти действуют медленно. Моя жизнь, я чувствую, тоже слишком коротка, чтобы я мог приспособиться к Вашим методам. Я благодарю Вас за Ваше дружественное намерение, но сейчас день моего рождения уже позади, и я отказываюсь от подарка».

Участок оплатили сами, прикупив еще полосу государственной земли (записали землю на Илзе и Марго). На это ушли почти все сбережения, на строительство едва осталось, так что плакали мечты Эльзы о большом каменном доме. Архитектором стал молодой Конрад Ваксман, пообещавший выстроить по заказу Эйнштейна дом из сосны и ели в виде бревенчатой хижины, но с большими французскими окнами и плиточной крышей. 21 июня Эйнштейны получили разрешение на постройку и сняли квартиру в Капуте, чтобы быть поближе; за строительством в основном наблюдала Эльза. Дом получался не очень большой. С северной стороны – вход в холл первого этажа. Дальше гостиная с камином и прямым выходом на крытую террасу на южной стороне дома, потом комната Эльзы, кабинет и спальня Эйнштейна, кухня, санузел. На втором этаже – комнаты для Марго, Дюкас, Майера, гостей. Центральное отопление, на кухне газовая печь, холодильник (не своего изобретения, а обыкновенный); чтобы сэкономить деньги, мебель привезли из городской квартиры, а шкафы Ваксман сделал встроенными – опять экономия.

В мае Эйнштейн читал лекции в Бельгии и получил приглашение на музыкальный вечер от королевы Елизаветы Баварской (1876-1965), жены короля Альберта I, покровительницы наук и искусств; в течение всей жизни она останется его единственным другомженщиной. 28 июня он получил недавно учрежденную Немецким физическим обществом медаль Планка (сказал на вручении: «…я восхищаюсь работами физиков молодого поколения, объединенными под названием квантовой механики, и верю в правильность этой теории. Я только считаю, что ограничения, приводящие к статистическому характеру ее законов, должны быть со временем устранены»). 8 июля приехал в Цюрих на 16й сионистский конгресс, который принял решение основать Еврейское агентство, куда вошли бы и Всемирная сионистская организация, и «сочувствующие» вроде Эйнштейна. (Попутно встретился с Милевой, обсудили здоровье Эдуарда, с ним самим общался вроде бы без особых проблем.) Сам Эйнштейн на конгрессе говорил о «храбром и преданном меньшинстве, тех, кто называет себя сионистами» и «нас, прочих» – но в общем он, кажется, так никогда и не понял разницы меж сионистами и «прочими», во всех интервью называя себя сионистом. Президентом Еврейского агентства избрали Вейцмана. И надо скорее всем ехать в Палестину: круг сужается, в США жесткие квоты, Япония полностью закрылась для евреев…

Вильгельм Гельпах, бывший министр и депутат, в 1925м баллотировавшийся на пост рейхспрезидента от Демократической партии, в газете «Майн вельтбильд» осудил «еврейский национализм». Эйнштейн отвечал ему в «Воссише цайтунг»: «Евреи – сообщество, связанное связями крови и традиции, а не только религии: отношение остальной части мира к ним – достаточное доказательство этого… Трагедия евреев в том, что они – народ, которому недоставало поддержки общества. Результатом явилось отсутствие основ для формирования личности, что ведет к крайним формам моральной неустойчивости… И я понял, что единственный путь спасения еврейского племени – это добиться того, чтобы у каждого еврея возникла связь с жизнеспособным обществом, которое защитило бы его от унижений… Я видел, как беспощадно окарикатуривали евреев в Германии, и это зрелище заставляло мое сердце обливаться кровью. Я видел, как, с помощью школы, юмористических журналов и бесчисленного множества других способов, подавлялась вера в себя у моих братьевевреев, и чувствовал, что так дальше продолжаться не может… Тогда я понял, что только общее предприятие, дорогое для сердец евреев во всем мире, может вернуть этим людям душевное здоровье, – это учреждение национального дома или, более точно, центра в Палестине… Все это Вы называете национализмом, и в Вашем обвинении чтото есть. Но общую цель, без которой мы не можем ни жить, ни умереть в этом враждебном мире, можно всегда назвать тем уродливым именем. В любом случае это – национализм, цель которого не власть, но достоинство и здоровье. Если бы мы не вынуждены были жить среди нетерпимых, ограниченных и жестоких людей, я оставил бы национализм в пользу универсального человечества».

В августе в Берлин по делам заезжал Ганс с женой, и отец признавался Эдуарду: «Она гораздо приятнее, чем я боялся. Она действительно нежна с ним». Через несколько дней случилось ужасное – нет, не в семье. Еще во времена Оттоманской империи евреям было запрещено ставить стулья и проводить службу Судного дня перед Стеной Плача. В 1923 году арабы пожаловались британской администрации на то, что евреи ставят стулья, это снова было запрещено, но евреи не слушались. 23 августа 1929 года арабы впервые провели у Стены Плача свою религиозную церемонию как раз во время еврейской молитвы. Муфтий Амин альХусейни сказал в мечети, что евреи (в особенности Эйнштейн, к которому муфтий почемуто прицепился) хотят разгромить мечеть Омара.

Начались беспорядки, которые сначала перешли в погром в Старом городе в Иерусалиме, а затем распространились по всей стране. В Хевроне жили 600 евреев, которые гордились своими хорошими отношениями с арабами и убегать не стали, но 24 августа каждый десятый из них был убит. Англичане вмешались только через неделю; за это время были убиты 133 еврея и 116 арабов (в основном англичанами же). 29 сентября верховный комиссар Палестины Джон Ченселор телеграфировал в министерство колоний в Лондоне: «Скрытая, глубоко укоренившаяся ненависть арабов к евреям вышла на поверхность… Свободно произносятся угрозы возобновления нападений, и они предотвращаются только присутствием значительных воинских контингентов». 195 арабов и 34 еврея получили приговоры суда, 17 арабов и двух евреев приговорили к казни, но повесили в конце концов только двух арабов. 27 сентября альХусейни заявил журналисту Пьеру ван Паасену, что Эйнштейн (дался же ему Эйнштейн!) хочет вместо мечети Омара установить храм Соломона. Эйнштейн же в эссе «Евреи и арабы» в августе 1929 года впервые сказал, что надо както защищаться: «Само собой разумеется, что должно быть соответствующее участие евреев в полиции».

Английский математик Зелиг Бродецкий ратовал за смертную казнь для всех замешанных в беспорядках арабов – с этим Эйнштейн был не согласен категорически, писал Вейцману 25 ноября: «Если мы не в состоянии найти путь к честному сотрудничеству с арабами, значит, мы абсолютно ничего не поняли за наши 2000 лет страданий и заслуживаем все, что получим». Бродецкому: «Я счастлив, что у нас нет власти. Если наше упрямство окажется столь сильным, то нам дадут по голове так, как мы этого заслуживаем».

И евреи, и арабы были недовольны действиями англичан. 15 тысяч американских евреев пришли к британскому консульству с протестами; арабы протестовали там же, на Манхэттене, требуя отменить иммиграцию евреев вообще. В Лондоне многие были за то, чтобы вывести войска и бросить Палестину – пусть сами разбираются. Бальфур, однако, заверил Вейцмана, что британцы не отрекутся от помощи евреям. Но евреи тоже виноваты – зачем их так много? Британский министр колоний Пассфилд запретил евреям покупать землю. Вот одна из самых резких статей Эйнштейна на эту тему – «Манчестер гардиан», 12 октября: «Арабские группы, организованные и доведенные до фанатизма политическими интриганами, пользующимися религиозной яростью невежественных людей, напали на разбросанные еврейские поселения и убивали и грабили, хотя им не оказывали сопротивления… Разве не удивительно, что эту оргию звериной жестокости определенная часть британской прессы использовала для пропаганды, направленной не против вдохновителей этих зверств, но и против жертв?

У сионизма две основы. Он возник, с одной стороны, из факта еврейского страдания… Во всей Восточной Европе опасность физического нападения на евреев присутствует постоянно… ограничительные меры в сфере образования, такие, как „Clausus Numerus“ [30] в университетах, стремятся подавить интеллектуальную жизнь евреев… Сколько неевреев имеют представление о духовных страданиях, деградации и моральном разложении, порожденных фактом бездомности одаренных и чувствительных людей? Главное, что понял сионизм, – еврейская проблема не может быть решена путем растворения евреев среди тех, кто их окружает. Еврейская индивидуальность слишком сильна, чтобы изгладиться от ассимиляции, и слишком умна, чтобы пойти на такое самоуничтожение.

Но сионизм проистекает из еще более глубокого мотива, чем страдание. Он коренится в еврейской духовной традиции, развитие которой является для евреев смыслом существования… Сионизм не движение, созданное шовинизмом или эгоизмом. Я убежден, что подавляющее большинство евреев отказались бы поддерживать движение в подобном роде. Сионисты не стремятся лишить коголибо в Палестине прав или имущества. В течение еврейской колонизации каждый акр земли, приобретенной евреями, был куплен по цене, установленной покупателем и продавцом… каждый посетитель засвидетельствовал огромное улучшение экономической и санитарной жизни арабского населения в результате еврейской колонизации. У них есть общие профсоюзы. Арабские ученые работают в библиотеке Еврейского университета… Поэтому сионистское движение имеет право требовать, чтобы его беспрецедентные усилия не были побеждены кликой агитаторов, даже если они носят одежду исламских священников. Понимает ли общественность Великобритании, что великий муфтий Иерусалима, который является причиной всех неприятностей и говорит так громко от имени мусульман, является политическим авантюристом тридцати лет с небольшим, который в 1920 году уже был приговорен к тюремному заключению за причастность к беспорядкам? Допустимо ли, чтобы в стране, где невежественных фанатиков так легко подстрекать к убийству, безответственный и недобросовестный политик должен иметь возможность продолжать осуществлять свое злое влияние? Евреи не желают жить в земле своих отцов под защитой британских штыков: они приходят как друзья арабов. Они ожидают от Великобритании, что она поспособствует росту дружественных отношений между евреями и арабами, что она не будет терпеть злобную пропаганду и что она создаст органы безопасности, которые обеспечат защиту жизни и мирного труда».

Но сам он понимал, что говорит с глухой стеной – какое дело англичанам до чужих проблем? Вейцману, 25 ноября: «Мы не должны слишком полагаться на англичан. Если мы не сумеем достичь реального сотрудничества с арабскими лидерами, англичане бросят нас, быть может, не формально, но дефакто. При этом они с их традиционным умением держать ухо востро в вопросах религии будут выставлять себя невинными агнцами, не вовлеченными в нашу катастрофу, и не шевельнут даже пальцем».

Журналисты спрашивали его не только о физике и сионизме: он был звездой, и публика желала знать его мнение по всякому поводу. Газете «Вегетарианская сторожевая башня» он отвечал, что «вегетарианский образ жизни благодаря своему влиянию на человеческий темперамент был бы полезен для человечества», Мировой лиге сексуальных реформ – что «гомосексуализм не должен быть наказуем в отношении взрослых людей». Чешская газета «Право лиду» спрашивала, что он будет делать в случае войны. «Я бы безоговорочно отказался от военной службы, прямой или косвенной, и стремился убедить моих друзей занять ту же позицию». Берлинский издатель хотел знать его мнение о смертной казни. «Категорически против. 1) Непоправимость в случае судебной ошибки. 2) Вредное нравственное влияние самой процедуры казни на тех, кто прямо или косвенно исполняет ее». «НьюЙорк таймс», 25 апреля, ответ на телеграмму раввина Гольдштейна «Верите ли вы в Бога?»: «Я верю в Бога Спинозы, который проявляет себя в упорядоченной гармонии сущего, но не в Бога, который занимается судьбами и действиями людей». Ответ музыкальному еженедельнику о Бахе: «Слушайте, играйте, преклоняйтесь – и молчите».

Большое интервью у Эйнштейна удавалось получить редко; это смог сделать 26 октября 1929 года Джордж Сильвестру Фирек для «Сатердей ивнинг пост». Фирек брал интервью у Гитлера, Фрейда, Вильгельма II, Генри Форда; Эптон Синклер назвал его лжецом и лицемером, а Бернард Шоу ставил под сомнение его точность. Но он был евреем, и Эйнштейн писал ему: «Когда я встретил Вас, я знал, что могу говорить с Вами свободно, без табу, которые делают таким трудным контакт с другими людьми; я вижу в Вас не немца, не американца, а еврея». Интервью называлось «Что жизнь значит для Эйнштейна». Вот выдержки из него (не слишком им доверяйте):

«– В какой степени на вас повлияло христианство?

– В детстве я изучал Библию и Талмуд. Я еврей, но меня завораживает яркая личность Назарянина.

– Вы верите в историческое существование Иисуса?

– Безусловно. Никто не может читать Евангелие, не почувствовав реальное присутствие Иисуса. Его личность дышит в каждом слове. Никакой миф не обладает столь жизненной мощью. «…»

– Во что вы верите?

– Все сущее определяется силами, над которыми мы не властны. Они управляют и насекомыми и звездами. Люди, растения, космическая пыль – все мы танцуем под таинственную мелодию, которую гдето далеко играет невидимая флейта. «…»

– Что вы думаете о большевизме?

– Большевизм – экстраординарный эксперимент. Нельзя исключить, что социальная эволюция может идти в направлении коммунизма. Большевистский эксперимент, возможно, стоит пробовать. Но я думаю, что Россия допускает ужасную ошибку при осуществлении своего идеала. Русские ошибаются, ставя партийность выше эффективности. Они заменяют эффективных людей политическими говорунами. Их критерий – не деятельность, а преданность… Мы склонны преувеличивать влияние материального в истории. Русские особенно подвержены этой ошибке. Интеллектуальные ценности, этнические и эмоциональные факторы одинаково важны. Если бы их не было, то Европа была бы объединенным государством, а не сумасшедшим домом национализма. Национализм – детская болезнь, корь человечества.

– Тогда как вы оправдываете ваш еврейский национализм?

– Этот национализм не угрожает другим народам. Сион слишком мал, чтобы создавать империалистические конструкции.

– Вы отрицаете ассимиляцию?

– Другие группы и нации развивают свои традиции. Почему мы должны жертвовать нашими?… Я одобряю стандартизацию автомобилей, но не человека».

(«Когда я встретил Вас, я знал, что могу говорить с Вами свободно, без табу… я вижу в Вас не немца, не американца, а еврея…» В 1933 году Фирек стал пропагандистом Гитлера.)

Дом в Капуте строился быстро, в сентябре уже переехали. Теперь будут жить там каждый год с весны до поздней осени: семья, Дюкас, Майер, Герта Шибельфейн. Еще наняли уборщицу и садовника, завели таксу Малыша и кота Петера. Загорали на веранде, читали, купались, Эйнштейн работал. Есть много историй о том, как он ухаживал за огородом, – Герта утверждает, что это чушь и огорода вообще не было, еду заказывали в Потсдаме, у соседей покупали спаржу, картофель, клубнику и огурцы, пекарь каждое утро приносил хлеб. Было ли Эйнштейну все равно, что есть? Герта все помнит – она же была и кухаркой: «…любил булочки, тосты, молодые зеленые бобы, бульон с яйцом, яйца (омлет или яичница), клубнику, бараньи отбивные, мед, молодой картофель, суп из чечевицы, каштаны, филе сельди, спагетти, белые грибы, рис, салат из огурцов, лососину, шницель, спаржу, хорошо прожаренную свинину»; если мясо было с кровью, не ел и говорил Герте: «Я не тигр».

Постоянно толклись гости: Илзе с мужем, Баки, Плещ, уже упоминавшиеся дамы, к которым прибавилась еще одна, 28летняя Иоганна Фантова, знакомая по Праге, занявшаяся приведением в порядок хозяйской библиотеки. Жизнь не была идиллической. По воспоминаниям Вахсманна и Марьянова, Эйнштейн и Эльза непрерывно ссорились, не скрывая этого от посторонних, причина всегда одна – его женщины. Марго по уши влюбилась в Марьянова, и они часто уезжали в Берлин вдвоем; как писала Эльза сестре 19 августа, у дочки «мучительный роман с русским, и она с ним расстается». Но не рассталась, а он поселился у Эйнштейнов.

Главное развлечение – яхта. Эйнштейн парусники обожал, с сыновьями их конструировал, однажды даже конструктор яхт Бургесс с ним советовался. Только купить яхту было не на что. Американский банкир Генри Голдман и владельцы Берлинской торговой компании сложились и заказали яхту судостроителю Хармсу. Парусная лодка длиной семь метров и шириной два с половиной, с хорошо спрятанным подвесным двигателем; паруса маленькие, чтобы легче управлять, интерьер шикарный из красного дерева, каюта на две кровати. Эйнштейн подарок охотно принял и нарек яхту «Тюммлер» («Морская свинка»). Муж Илзе, Рудольф Кайзер, в серии слащавых очерков о тесте, вышедших под псевдонимом «Антон Райзер» в 1930 году, писал: «В то время как его рука держит руль, Эйнштейн радостно объясняет свои последние научные идеи друзьям. Он управляет парусами с мастерством и бесстрашием ребенка. Он сам ставит паруса, затягивает подъемники, веревки и крючки, и радость от этого хобби отзывается эхом в его словах и в его счастливой улыбке». На самом деле, как единодушно утверждают остальные свидетели, никаких парусов Эйнштейн не поднимал, а на яхте любил делать только одно – лежа читать или думать. А поскольку яхта плыла сама по себе, то от ветра она беспрестанно опрокидывалась, он тонул, и его спасали. Учиться плавать он категорически отказался, ссылаясь на лень. Катались с ним на яхте все кто угодно – Илзе, Кайзер, Марьянов, Плещ, Фантова, другие дамы. Но не Эльза.

Он полюбил Капут и мечтал переехать туда насовсем. Нравилось, что нет телефона: если комуто Эйнштейны были очень нужны, то звонили соседу, горшечнику Вольфу, а тот трубил в трубу заранее обговоренным способом: например, «один раз долго и громко» означало, что к телефону зовут главу семейства. Но насовсем переехать не выходило – было много дел в Берлине и других местах. В октябре Эйнштейн ездил в Париж – читать лекции в Институте Пуанкаре. И тогда же разразился биржевой крах на Уоллстрит. Все надежды Веймарской республики на стабилизацию оказались напрасны. Умер Густав Штреземан, долго руливший экономикой, член Немецкой национальной народной партии, но близкий к социалдемократам; к руководству в его партии пришли крайне правые и сблизились с НСДАП. «О, мы, немцы, такие прекрасные и необыкновенные, но такие несчастные и забитые, должны же мы хоть на комнибудь отыграться!» – такие настроения все больше овладевали даже нормальными людьми…

29 января 1930 года Эйнштейн давал благотворительный скрипичный концерт в синагоге (надевал в подобных случаях кипу, хотя терпеть ее не мог); накануне он ответил Азиму альНашашиби, редактору газеты «Фаластын», в которой 6 декабря 1929 года муфтий альХусейни опять писал, что Эйнштейн вотвот приедет и разрушит мечеть Омара: «Я надеялся, что великий арабский народ лучше поймет потребность евреев в восстановлении их национального дома. Я убежден, что приезд евреев в Палестину принесет пользу всем жителям страны – материальную и культурную. Я полагаю, что арабское возрождение только выиграет от еврейского содействия». В марте германское правительство, возглавляемое социалдемократом Германом Мюллером, развалилось, Гинденбург назначил рейхсканцлером Генриха Брюнинга, а Эйнштейн продолжал переписку с альНашашиби: 15 марта он опубликовал разумный и утопический, как все разумное, план урегулирования. Создается Тайный совет из четырех арабов и четырех евреев; в каждой четверке есть представитель рабочих, избранный профсоюзами, юрист, врач и священнослужитель, все – беспартийные. Они собираются раз в неделю обсуждать положение дел; если решение поддержано хотя бы тремя членами с каждой стороны, оно принимается. «Конечной целью совета является формирование совместного представительного органа». Никто, понятно, и пальцем не шевельнул.

Эдуард поначалу учился хорошо, хотел специализироваться по психиатрии, но вскоре, по воспоминаниям его соученика Рюбеля, влюбился без взаимности в женщину старше себя (это у них, видно, было семейное), впал в депрессию, стал прогульщиком. В начале 1930 года отец советовал ему забыть «хищницу» и найти «простушку». 5 февраля он писал: «Как было бы полезно тебе заняться какимто делом. Безделье оказалось губительным даже для такого гения, как Шопенгауэр. Жизнь как езда на велосипеде – надо крутить педали, чтобы не утратить равновесия». Но человеку с неврозом или депрессией советами не поможешь…

В апреле Эйнштейн читал очередной курс в Лейдене, бился со своими уравнениями и с патентным ведомством: подали со Сцилардом очередную заявку на холодильник. С мая по октябрь – Капут; там подписал с Томасом Манном, Ролланом и другими интеллектуалами еще один манифест против воинской повинности, дал интервью о религии журналу «Америкэн мэгэзин»: «Я не верю в Бога, который злонамеренно или произвольно вмешивается в личные дела человечества. Моя религия – это скромное восхищение громадной силой, что проявляется в той небольшой части Вселенной, которую наши бедные слабые умы могут понять!» Другое интервью – Уильяму Германсу, филологу, соратнику по Лиге прав человека; тот спросил, есть ли у Эйнштейна симпатии к коммунизму. «Я никогда не восхищался какойлибо системой, которая поощряет стадное в человеке, подавляя его свободу. Я сказал, что Маркс принес себя в жертву идеалу социальной справедливости, но я не говорил, что его теории верны. Что касается Ленина, я не думаю, что он мне нравится. Как можно назвать меня коммунистом, когда я боролся так долго за свободу мысли, свободу от военной муштры и стандартизации?» (Это пересказ Германса, и он может быть неточен.) В конце июня участвовал во Всемирной конференции за мир в Берлине. А 10 июля в Дортмунде родился внук – Бернард Цезарь (1930-2008). Дед не обрадовался, а жестоко написал отцу ребенка: «Не узнаю в тебе моего сына». Ничего, ребенок вырос и без дедушки с бабушкой, был здоров, играл на скрипке и со временем стал дедовым любимцем. А его отец вернулся работать в цюрихский Политехникум.