Текст книги "Последний император. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

В Нижний Новгород поезд прибыл ранним утром. Город, ещё недавно гремевший Всероссийской выставкой, теперь жил будничной жизнью, но на левом берегу Оки, где был отведён участок под будущий Государственный автомобильный завод, уже вовсю кипела работа. Яковлев и Фрезе встречали императора на месте, прямо у свежевырытого котлована, на дне которого, на специально приготовленной гранитной плите, ждал своего часа первый камень. Кирилл вышел из экипажа, оглядел стройку, уже начинавшую обретать очертания: фундаменты будущих цехов, штабеля кирпича, горы песка, времянку для инженеров, и, не тратя времени, спустился в котлован.

Церемония была скромной, без парадных речей. Он собственноручно нанёс раствор на углы гранитного блока и произнёс несколько слов, стоя по щиколотку в глине, под пасмурным нижегородским небом. Он говорил о том, что этот завод станет началом великого пути. О том, что Россия должна научиться строить свои моторы, не хуже немецких, не хуже французских, а лучше. О том, что здесь, на этом пустыре, рождается новая отрасль, которая через двадцать лет изменит лицо страны. Яковлев, державший мастерок, слушал с бледным от волнения лицом, а Фрезе, стоявший рядом, незаметно смахнул слезу. Для них это был миг, к которому они шли всю жизнь.

После закладки Кирилл ещё около часа обходил площадку, обсуждая с инженерами планы строительства. Он требовал ускорить темпы, не дожидаясь зимы. Яковлев докладывал, что первые машины могут сойти с конвейера уже через два года, если не подведут поставки станков из Перми и Москвы. Кирилл обещал помочь и со станками, и с людьми. На прощание он пожал руки обоим мастерам и, садясь в экипаж, сказал: «Ждите через год. Приеду на открытие». Поезд тронулся тем же вечером, унося его на восток.

До Красноярска добирались очень-очень долго. За окнами проплывали бескрайние сибирские леса, уже тронутые первой желтизной, болота, затянутые утренним туманом, и редкие станции, где к поезду сбегались местные жители. Кирилл работал, не поднимая головы, но время от времени отрывался от бумаг и смотрел в окно. Сибирь дышала покоем, но в этом покое уже угадывалось скрытое движение: всё чаще встречались составы с лесом, рельсами, углём. Империя двигалась на восток, и он чувствовал себя частью этого движения.

В Красноярск прибыли в начале октября, когда над Енисеем уже кружился первый снег. Город, ещё два года назад бывший захолустьем, теперь гудел как улей. На берегу, у самого моста, собралась толпа: местные жители, рабочие, инженеры, солдаты, и все они смотрели на конструкцию, перекинувшуюся с одного берега на другой. Мост был великолепен. Его стальные фермы, собранные из русских деталей, держались на мощных каменных опорах, уходивших глубоко в енисейское дно. Для понимания величия, стоит рассказать, что все опоры и элементы моста до сих пор находятся на своих местах. Кирилл вышел из экипажа и, сопровождаемый начальником стройки, ступил на мост. Под ногами, на страшной глубине, несла свои холодные воды одна из величайших рек мира. Где-то далеко, в низовьях, Енисей впадал в Ледовитый океан. А здесь, в самом сердце Сибири, он был преодолён.

Начальник стройки доложил, что мост готов к эксплуатации и способен пропускать составы полного веса. Кирилл поздравил инженеров и рабочих, вручил награды особо отличившимся и, стоя на середине моста, глядя на серую, стремительную воду, сказал сопровождавшим его чиновникам: «Это только начало. За мостом придёт завод. За заводом новый огромный город. За городом была вся Сибирь». Обратно он возвращался через новопостроенный мост, и стук колёс на стыках рельсов звучал для него как самая лучшая музыка.

В Петербург поезд вернулся в конце октября. Кирилл, уставший, но довольный, вошёл в Аничков дворец, где его уже ждали новые бумаги и новые вызовы, которые требовали его полного внимания. Теперь, когда мост стоял, а первый камень автозавода был заложен, можно было возвращаться к делам флота.

Глава 10
Моторы и итоги второго года

В последний день октября 1896 года Кирилл стоял у окна своего кабинета в Аничковом дворце и смотрел, как порывистый ветер срывает с деревьев последние листья. Осень вступала в свои права, и город готовился к долгой зиме. Но мысли императора были далеки от петербургской непогоды. Перед ним лежала записка от военного министра Ванновского, в которой тот сухо сообщал, что работы по проекту «сухопутного броненосца» натолкнулись на неожиданное препятствие. Препятствие это было не в деньгах, не в чертежах и не в нехватке инженеров. Оно было в двигателе.

Кирилл знал, что рано или поздно этот момент настанет. Ещё когда он впервые, почти два года назад, набросал перед ошеломлёнными генералами контуры будущей бронированной машины, он понимал: всё упрётся в сердце. Танк без мощного, надёжного и компактного двигателя это не танк, а неподвижная мишень. У России не было опыта создания таких моторов. Паровые машины были громоздки, прожорливы и уязвимы. Бензиновые двигатели внутреннего сгорания только начинали появляться, но те, что существовали, двух или десятисильные моторы Яковлева, годились для автомобилей, но не для бронированной машины весом в несколько сотен пудов.

Он вызвал к себе Ванновского, Обручева и двух ведущих инженеров-двигателистов: одного с Путиловского завода, где уже пытались строить стационарные моторы для нужд флота, и другого с завода Нобеля, где накопили богатый опыт в создании нефтяных и керосиновых двигателей. Оба были людьми практическими, с мозолистыми руками и цепким взглядом. Кирилл хотел услышать правду с переднего края.

Совещание началось без долгих предисловий. Ванновский разложил на столе эскиз танка, тот самый, который император собственноручно доработал в прошлый раз, с наклонной бронёй, вращающейся башней и пулемётно-пушечным вооружением. Инженеры склонились над чертежом, и по их лицам Кирилл прочитал смесь восхищения и глубокой озадаченности.

– Ваше Величество, – заговорил пузатый инженер с Путиловского, – машина, безусловно, грандиозна. Но позвольте спросить: что, по вашему замыслу, должно двигать эту крепость? Мы прикинули вес: даже при броне в три четверти дюйма и экипаже из шести человек она потянет не меньше тысячи пудов. Чтобы сдвинуть такую махину с места да ещё и по бездорожью, нужен мотор мощностью никак не меньше ста лошадиных сил. А лучше полтораста. Где мы возьмём такой агрегат? Самый мощный из тех, что мы сегодня можем построить, это судовой керосиновый двигатель Нобеля на сорок сил, и тот весит почти двести пудов. Поставить его на гусеничный ход это значит сделать машину неповоротливой и ненадёжной.

Кирилл выслушал его не перебивая. Он ожидал этого вердикта и внутренне был к нему готов. Затем слово взял нобелевский специалист, сухощавый, с быстрыми нервными движениями. Он подтвердил: их завод способен строить надёжные моторы для насосов, катеров и небольших локомотивов, но форсировать мощность без потери веса и надёжности пока невозможно. Нужны новые сплавы, новые системы зажигания, новые принципы охлаждения. Нужны годы экспериментов. Нужен специальный завод, где можно будет испытывать и доводить двигатели разных типов.

Император долго молчал. Ванновский уже начал нервно перебирать бумаги, Обручев хмурился, а инженеры переглядывались, ожидая, что царь прикажет продолжать любой ценой. Но Кирилл не собирался повторять ошибок, которые он столько раз видел в прошлой жизни, когда амбициозные проекты проваливались из-за того, что строились на незрелой технической базе. Он подошёл к карте России, висевшей на стене, и задумчиво провёл пальцем по Москве.

– Танк мы строить пока не будем, – произнёс он наконец. – То, что вы мне сказали, господа, не поражение. Это просто констатация факта. Мы не можем построить танк, потому что у нас нет для него двигателя. Значит, сначала мы должны построить завод, который создаст такой двигатель. И не только для танка. Я хочу, чтобы в Москве был заложен государственный моторный завод. Он станет тем местом, где будут разрабатывать, испытывать и доводить до ума все типы двигателей внутреннего сгорания, от автомобильных до судовых, от авиационных до танковых. Это будет не сборочный цех, а исследовательский центр с лабораториями, испытательными стендами и конструкторским бюро. Там будут работать лучшие умы, каких мы сможем найти. И я запрещаю трогать для этого завода специалистов из Нижнего Новгорода, пусть ГАЗ идёт своим путём, создавая двигатели для автомобилей. Здоровая конкуренция заставит и тех, и других работать лучше.

Он обернулся к инженерам и, чуть понизив голос, добавил:

– На новом заводе вы должны придумать не один двигатель. Вы должны создать целую линейку. Моторы для бронированных машин, для аэропланов, для грузовиков, для катеров, для тракторов. Я хочу, чтобы через десять лет Россия не зависела ни от чьих патентов. Чтобы наши двигатели были легче, мощнее и надёжнее немецких, французских и американских. И я дам вам на это время и средства. Но не дам права на ошибку.

Ванновский, явно ожидавший разноса за медлительность, с облегчением перевёл дух. Обручев уже прикидывал, как перераспределить средства. Инженеры, которые пришли, готовые оправдываться, теперь смотрели на императора с плохо скрываемым энтузиазмом. Им только что поручили не латать старые конструкции, а создать целую отрасль с нуля. Это была задача, о которой они не смели и мечтать.

Кирилл между тем взял лист бумаги и быстро набросал основные пункты указа. Московский моторный завод должен быть заложен не позднее весны будущего года. Строительство вести ударными темпами, с привлечением арестантских рот и военных инженеров. При заводе немедленно учредить стипендии для талантливых студентов Технического училища, с тем чтобы они стажировались у Нобеля, на Путиловском, а при необходимости и за границей. С Яковлевым и Фрезе связаться отдельно: пусть знают, что их кадры неприкосновенны, но конкуренция будет, и это пойдёт на пользу общему делу.

– А как же танк? – осторожно спросил Ванновский, когда император закончил писать.

– Танк вернётся в повестку, как только у нас появится мотор, способный тащить броню. Не раньше. Сейчас важнее заложить фундамент. Без мотора танк это просто железная коробка. А с хорошим мотором он станет царём поля боя. Ступайте, господа. И помните: завод в Москве это не просто стройка. Это начало новой индустрии.

Он отпустил всех и, когда кабинет опустел, вернулся к окну. Ветер стих, и над Невой занимался холодный, ясный закат. Где-то там, в Москве, ещё даже не был выбран участок под будущий моторный завод. Но Кирилл уже видел его длинные корпуса с застеклёнными крышами, испытательные стенды, гул моторов, которые однажды, быть может, поднимут в небо русские аэропланы и двинут в бой русские танки. Сегодня они признали, что пока не могут построить бронированную машину. Но именно это признание было первым шагом к тому, чтобы однажды её построить. И он этот шаг сделал.

Спустя время.

Второй год своего правления Кирилл завершал в Аничковом дворце, в том самом кабинете, где два года назад, ещё не вполне освоившись в чужом теле, он принял первые доклады и подписал первые указы. За окнами выл холодный ветер, Нева замёрзла уже давно, и теперь по ней уже проложили санные пути, а на набережных горели масляные фонари, отбрасывая на снег длинные, дрожащие тени. Он сидел за столом, на котором лежали две знакомые кожаные тетради, одна для успехов, другая для неудач, и стопка бумаг, принесённых Стрепетовым за минувшую неделю. Прежде чем шагнуть в третий год, нужно было, как и год назад, остановиться, оглянуться и подвести черту. Без этого, он знал, невозможно управлять ни заводом, ни империей.

Он открыл первую тетрадь. Успехов набралось больше, чем он ожидал, и это было хорошим знаком.

Первым в списке стояло то, что он мысленно называл «французским прорывом». Союз с Францией, подписанный в мае и закреплённый в июне, стал не просто дипломатическим успехом. Он дал империи пятьсот двадцать миллионов франков беспроцентного кредита, доступ к французским технологиям, инженерам и рынкам, а также гарантию безопасности на западных рубежах. Взамен Россия обязалась выступить на стороне Франции в случае нападения общего противника, но это обязательство было платой за спокойствие, которое теперь простиралось от Балтики до Карпат. Кроме того, французские закупки леса и керосина уже в полтора раза превысили оговорённые объёмы, и долг, который ещё недавно казался бременем, превращался в инструмент взаимной выгоды.

Вторым серьёзным достижением стала промышленность. Архангельская лесная фабрика, его первенец, не просто работала, она расширялась. Были запущены вторая и третья очереди, начато строительство мебельного цеха, который обещал превратить русский лес в дорогую мебель для европейских гостиных. Рядом с фабрикой закладывался лесной питомник, которому предстояло восстановить то, что будет вырублено. Пермский станкостроительный завод выдал первые станки собственной конструкции, московский еще строился, красноярский только готовился к закладке. В Нижнем Новгороде по личному повелению императора был основан Государственный автомобильный завод, и Яковлев с Фрезе уже готовили чертежи первых серийных машин. В Воронеже, в обстановке глубочайшей тайны, начинали закладывать будущий авиационный завод. А на Мурмане, где ещё год назад гуляли только ветры да плескалось ледяное море, уже забивали первые сваи под будущую военно-морскую базу и верфь, а также планы по будущему моторному заводу.

Третьим успехом, быть может, самым важным в долгосрочной перспективе, были люди. За этот год Кирилл окончательно убедился, что его команда: Витте (несмотря на все то, чем он прославился в другой реальности), Столыпин, Макаров, Морозов, Гуляев, Яковлев, великий князь Владимир Александрович, она работает слаженно и с отдачей, какой он не мог ожидать. Эти люди, каждый на своём месте, двигали империю вперёд с энергией, которая казалась неиссякаемой. Он знал, что это не так и что все они уставали, болели, сомневались, но ни один не отступил. И это было, пожалуй, его главной победой: он сумел найти и расставить тех, кто мог делать дело.

Четвёртое: аграрная реформа. Столыпин докладывал, что за год из общины вышли около ста семидесяти тысяч крестьянских дворов, почти вдвое больше, чем в первый год. Переселенческое движение в Сибирь набирало темп. Крестьянский банк развернул сеть отделений в губерниях. Да, реформа шла со скрипом, да, община сопротивлялась, да, были случаи насилия и непонимания. Но лёд тронулся, и это было главное.

Пятое: тайные школы. Разведчики и диверсанты, которых он поручил великому князю, были уже не учениками, а действующими агентами. Первые группы готовились к заброске в Японию. Империя обретала то, чего ей так не хватало, такой невидимый меч, способный поразить врага до того, как тот обнажит свой.

Шестое: новые виды войск. Будущий танковый проект, когда-то существовавший лишь в его набросках, обрёл новый план. Подводная лодка собиралась на Балтийском заводе. Авиационный завод в Воронеже был заложен, и первые двигатели для будущих аэропланов уже испытывались на стендах. Командный корабль, броненосцы нового типа, быстроходные крейсера, всё это было запущено в проектирование.

Он отложил первую тетрадь и взял вторую. Теперь следовало записать то, что не получилось.

Первое: двор и оппозиция. Несмотря на все его усилия, старая аристократия, лишённая многих привилегий и напуганная темпами перемен, продолжала глухо сопротивляться. Открыто никто не выступал, но саботаж на уровне губернских канцелярий, доносы, сплетни, затягивание решений в Государственном совете, всё это никуда не делось. Он знал, что должен обновить состав Совета, но руки до этого пока не дошли.

Второе: крестьянский вопрос. Реформа шла, но медленнее, чем он рассчитывал. В нечернозёмных губерниях община держалась крепко, и многие крестьяне боялись выходить на хутора. Переселенцы, уехавшие в Сибирь, сталкивались с нехваткой жилья, дорог и медицинской помощи. Он понимал, что нужно наращивать усилия, но средств и людей, как всегда, не хватало на всё сразу.

Третье: внешняя политика на Дальнем Востоке. Япония продолжала вооружаться, и, хотя его агенты ещё только готовились к заброске, он знал, что время работает против него. Флот на Тихом океане оставался слабее будущему строящемуся японскому. Мурманская верфь только строилась, а новые корабли существовали пока лишь в чертежах. Успеть бы. Успеть вот что стучало у него в висках каждый раз, когда он читал сводки из Токио.

Четвёртое: он сам. Этот пункт он записывал второй год подряд и ничего не мог с ним поделать. Сон по четыре-пять часов в сутки, почти полное отсутствие отдыха, постоянное напряжение. Доктор Вельяминов, старый лейб-медик, ещё в Ливадии предупреждавший его об опасностях переутомления, несколько раз за этот год пытался говорить с ним о необходимости снизить нагрузку, но всякий раз уходил ни с чем. Кирилл знал, что рискует здоровьем, но остановиться не мог. Империя требовала всего его времени, всех его сил, всего его существа.

Он закрыл вторую тетрадь и откинулся в кресле.

Два года. Всего два года прошло с того октябрьского дня в Ливадии, когда он, ещё не веря в происходящее, впервые взглянул в зеркало и увидел чужое лицо. Теперь это лицо стало его собственным. Он больше не делил себя на Кирилла Воронова и Николая Александровича, он был просто императором, который делает своё дело. Но иногда, в редкие минуты тишины, он всё ещё чувствовал себя тем самым кризис-менеджером из Новосибирска, который однажды взялся за самый большой проект в своей жизни. Только теперь от его решений зависели не квартальные отчёты, а судьбы миллионов. И это было самое тяжёлое бремя, которое он когда-либо нёс. Он вспомнил, как год назад, подводя первые итоги, записал в этой же тетради: «Сделано много, предстоит сделать больше». Теперь, перечитывая эти строки, он понимал: сделанное за второй год вдвое превышает сделанное за первый. Но и оставшееся всё ещё казалось необъятным. Впереди был 1897-й. Год, который должен был стать годом закрепления достигнутого и подготовки к новому рывку. И он был готов.

За третий год предстояло сделать не меньше, чем за два предыдущих, а может быть, и больше. Коронация позади и теперь никто не скажет, что он временщик. Союз с Францией заключён, теперь у него есть деньги и партнёр. Заводы строятся, дороги прокладываются, корабли закладываются, люди работают. Но останавливаться нельзя. Темп, взятый им в октябре 1894 года, должен быть сохранён. Потому что где-то там, за горизонтом, уже зреют события, которые изменят мир, и он должен встретить их во всеоружии.

Он взял чистый лист бумаги и написал на нём: «1897. План». Затем придвинул к себе папку с надписью «Третий год» и открыл её. Первые строчки уже были готовы: закончить Красноярский завод, спустить на воду первую подводную лодку, строительство моторного завода, заложить первые броненосцы новой серии, отправить агентов в Японию, ускорить переселение в Сибирь, открыть технические училища при всех крупных заводах, начать электрификацию Петербурга, подготовить проект аграрного уложения для рассмотрения в Государственном совете. И ещё многое другое, что пока не умещалось ни в один список.

За окнами, в темноте декабрьской ночи, повалил густой снег. Кирилл, подойдя к окну, некоторое время смотрел, как он ложится на замёрзшую Неву, на крыши, на мостовые. Потом вернулся к столу, поправил фитиль лампы и снова склонился над бумагами. Третий год начинался сегодня. И он был готов к нему.

Глава 11
Дома и ГХК

Идея пришла к нему не в кабинете, не за картами и не за чтением министерских сводок, а во время одного из тех коротких, почти бессонных размышлений, которые он позволял себе поздними вечерами, когда дворец затихал и единственным звуком, доносившимся до его ушей, был треск дров в камине да далёкий, приглушённый снегом шум города. Он думал о масштабах того, что затеял. Три станкостроительных завода: в Москве, Перми и Красноярске. Автомобильный завод в Нижнем Новгороде. Лесная фабрика и будущий мебельный цех в Архангельске. Консервные заводы в Тамбове и на Кубани. Авиационный завод в Воронеже. Верфь на Мурмане. Военная академия на Урале. Будущий моторнфй завод. И это не считая множества более мелких предприятий, которые уже строились или должны были строиться в ближайшие годы. Каждому из них требовались рабочие руки. Тысячи, десятки тысяч рук. И эти люди должны были где-то жить.

Сейчас, в конце 1896 года, большинство рабочих на новых заводах ютились в бараках: длинных, холодных, наскоро сколоченных сараях, где на нарах вповалку спали по сорок-пятьдесят человек. Не было ни отдельных комнат, ни нормальных печей, ни уборных. В таких условиях люди болели, мёрзли, пили от тоски и безнадёжности. Это было не только жестоко, это было глупо с точки зрения хозяина большого дела. Рабочий, который не выспался, который простудился, который думает не о станке, а о том, как бы согреться, работает вполсилы. Рабочий, у которого нет своего угла нет и стимула держаться за место. Текучка на некоторых заводах достигала трети состава за год. Люди приходили, работали месяц, два, спивались и уходили искать счастья в другом месте. А на смену им приходили такие же неприкаянные. Эту проблему нужно было решать, и решать быстро.

Он вызвал к себе Витте, министра внутренних дел Горемыкина и обер-прокурора Синода Победоносцева, странное, на первый взгляд, сочетание, но у Кирилла были на то свои причины. Когда все трое расселись в кабинете, он без предисловий развернул перед ними лист ватмана, на котором за прошедшую ночь собственноручно начертил план здания. Это был не дворец и не особняк. Это был дом, простой, как кирпич, и столь же необходимый.

– Господа, – начал он, – я собрал вас, чтобы обсудить вопрос жилья. Вы знаете, что у нас строится много заводов. Вы знаете, что на эти заводы со всей России стекаются люди. Я хочу, чтобы эти люди жили не в бараках, как скоты, а в нормальных домах. Но денег у казны на постройку дворцов для рабочих нет и не будет. Поэтому я придумал вот что.

Он указал на чертёж. Дом был трёхэтажным, с четырьмя подъездами, и каждый подъезд вёл на лестничную клетку, с которой открывались двери в четыре квартиры на этаже. Всего, таким образом, дом вмещал сорок восемь квартир. Планировка каждой была до предела простой: большая комната в двадцать метров, кухня в восемь метров, кладовка в четыре метра и небольшой тамбур. Всё вместе было около тридцати четырёх квадратных метров, плюс-минус перегородки. Никаких лифтов, никаких парадных лестниц, никаких украшений. Стены просто кирпич, перекрытия были деревянные балки, крыша из железа. Отопление печное, с дымоходами, выведенными в общие стояки.

– Почему три этажа? – продолжал он. – Потому что это максимальная высота, при которой ещё не нужен лифт (массовое производство которых начнется только после 40-х годов), а подниматься пешком посильно и старику, и ребёнку. Почему четыре подъезда и четыре квартиры на этаже? Потому что это даёт сорок восемь квартир на дом, а шесть таких домов это уже почти триста семей. Почему одна комната? Потому что рабочему, который только что приехал из деревни, не нужны хоромы. Ему нужна крыша над головой, тёплый угол, место для сна и еды. Если он захочет большего, то пусть заработает и построит себе дом побольше. А мы дадим ему старт. Квартиры будут государственными, сдаваться внаём по твёрдой цене не выше пяти рублей в месяц. Это меньше, чем он сейчас платит за койку в бараке.

Горемыкин, который по своей должности отвечал за порядок в городах, задумчиво разглядывал чертёж. Видно было, что он прикидывает не столько стоимость, сколько последствия.

– Ваше Величество, – осторожно произнёс он, – затея благая, спору нет. Но где мы найдём столько строителей? Артели, которые сейчас работают на казённых стройках, и без того перегружены. А если нанимать частных подрядчиков, стоимость каждого дома взлетит вдвое против вашей сметы.

Кирилл ответил не сразу. Он знал, что этот вопрос возникнет, и подготовил ответ, который, как он ожидал, вызовет у Горемыкина меньше всего энтузиазма.

– Строить будут заключённые, Иван Логгинович. Те самые, которых мы сейчас содержим в острогах за казённый счёт и которые не приносят государству ровным счётом ничего, кроме расходов. Я уже говорил об этом Витте, когда мы обсуждали строительство Транссиба. Принцип тот же: преступник должен отрабатывать свой долг перед обществом не сидением в камере, а трудом. Мы создадим трудовые лагеря при каждой крупной стройке. Заключённых будут охранять солдаты регулярной армии, именно те, кто сейчас прохлаждается в гарнизонах, ожидая войны, которая неизвестно когда начнётся. Пусть служат делу, а не скучают в казармах.

Горемыкин поморщился, но Победоносцев, к удивлению Кирилла, одобрительно кивнул. Константин Петрович, при всей своей консервативности, был человеком жёстких взглядов и считал, что наказание должно быть наказанием, а не казённым иждивением.

– Идея трудовых лагерей не нова, – заметил он своим сухим, бесстрастным голосом. – Ещё Пётр Алексеевич гонял каторжников на стройки. Вопрос в дисциплине и в том, чтобы солдаты действительно охраняли, а не брали взятки за поблажки.

– Этим займётся военное ведомство, – сказал Кирилл. – Я дам соответствующие указания. Теперь о главном: масштабы. Я хочу, чтобы в течение следующего года такие дома были построены при каждом крупном строящемся заводе. В Перми, в Красноярске, в Нижнем Новгороде, в Архангельске, в Воронеже. По шесть домов на первых порах это даст жильё почти трёмстам семьям на каждом заводе. Дальше будет больше, по мере роста производства. Я назвал эти дома «Николаевками». Просто, коротко, запоминается. Пусть знают: царь думает о тех, кто строит империю.

Витте, который всё это время что-то высчитывал на полях своей неизменной записной книжечки, поднял голову и спросил только об одном:

– Себестоимость одного дома, Ваше Величество. Я прикинул выходит около пятнадцати тысяч рублей, если строить из местного кирпича и своими силами. Сорок домов это шестьсот тысяч. В масштабах казны терпимо. Но я хотел бы понять: мы строим это как казённое жильё и навсегда оставляем за государством или планируем когда-нибудь продавать?

– Пока сдаём, – ответил Кирилл. – Через десять-пятнадцать лет, когда люди встанут на ноги, можно будет подумать о выкупе. Но это не сейчас. Сейчас главное это построить.

Он уже собирался отпустить министров, когда вдруг добавил, словно вспомнив о чём-то важном:

– И ещё одно, господа. Это касается не только кирпича и крыш. Когда рабочий приходит на завод, у него часто есть дети. Маленькие дети, которых не с кем оставить. Мать или отец работают, а ребёнок предоставлен сам себе. Это непорядок. Я хочу, чтобы при каждом новом заводе, а со временем и при старых, был устроен детский сад. Отдельное помещение, тёплое, чистое, где дети рабочих могли бы находиться под присмотром, пока родители на смене. Родители приходят утром на завод, приводят ребёнка, оставляют его там, идут спокойно работать и забирают вечером. Государство возьмёт на себя оплату воспитателей и питание для детей. Это не благотворительность, господа. Это расчёт. Рабочий, который не волнуется о том, что его ребёнок один дома, работает лучше. Рабочий, чьи дети сыты и в тепле, не бунтует. И завод, у которого есть ясли, получит лучших работников, чем тот, у которого их нет.

Витте убрал записную книжку в карман и покачал головой, не в знак несогласия, а в знак того, что он, при всей своей привычке к императорским затеям, всё ещё не переставал удивляться их размаху.

– Ваше Величество, – сказал он, – если мы осуществим всё, о чём вы сегодня говорили, через десять лет русский рабочий будет жить лучше, чем любой другой рабочий в мире. Но я должен предупредить: расходы вырастут. Детские сады, жильё, страховые кассы, пособия всё это требует денег. Я найду их, но тогда нам придётся где-то ужаться.

– Ужимайтесь там, где это не вредит делу, – ответил Кирилл. – Но на жильё и на детей не ужимайтесь. Это основа. Если мы построим заводы, но не дадим людям человеческих условий, заводы встанут. Если мы дадим людям условия, но не дадим заботы об их семьях, они уйдут туда, где эту заботу дадут. Мы строим не только заводы, Сергей Юльевич. Мы строим новую Россию. И в этой России даже простой токарь должен знать: его труд уважают, его семью ценят, его дом это его крепость, а не его сарай.

Он отпустил министров и остался один. За окнами, в темноте декабрьского вечера, кружился снег. Где-то далеко, в Перми, в Красноярске, в Архангельске, на его заводах сейчас работали люди, которые ещё не знали, что царь только что придумал для них дом. Дом, который назовут просто Николаевка. Но именно из таких простых вещей – тёплого кирпича и крыши над головой и вырастала та самая новая Россия, ради которой он жил.

Спустя время.

Декабрь 1896 года стоял в Петербурге особенно морозным. Столбик термометра опускался ниже двадцати градусов, Нева замёрзла до самого дна, а над городом по ночам разливалось то особенное, густое, лиловое свечение, какое бывает только в самые сильные холода. Кирилл сидел в своём кабинете в Аничковом дворце, закутавшись в тёплый шерстяной плед, и смотрел на разложенные перед ним бумаги. За окнами выла метель, в камине потрескивали дрова, но мысли его были далеко отсюда, за тысячи вёрст, в Сибири, под Красноярском, где ему виделось нечто, чего ещё не существовало, но что однажды должно было появиться.

Он только что закончил просматривать отчёты о ходе строительства Красноярского станкостроительного завода. Завод рос быстро, мост через Енисей был сдан в октябре, и теперь грузы шли бесперебойно. Но чем больше он думал о Красноярске, тем яснее понимал: одного завода мало. Красноярск должен был стать не просто промышленным центром, а чем-то гораздо большим. Где-то там, среди отрогов Саянских гор, на берегах Енисея, природа создала идеальное место для того, о чём он пока не решался говорить вслух даже с Витте.

Он взял карандаш и придвинул к себе большой лист ватмана. Этот лист он не собирался показывать никому, ни министрам, ни генералам, ни даже самым доверенным лицам. Это был чертёж для будущего. Для того будущего, которое наступит, может быть, через двадцать, а может, через тридцать лет. Когда будут построены все запланированные заводы, когда страна встанет на ноги, когда появятся ресурсы для главного.