Текст книги "Последний император. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Ванновский, который за всё время разговора ещё не произнёс ни слова, наконец заговорил. Голос его звучал глухо, но твёрдо.

– Ваше Величество, я исполню приказ. Но должен заметить: новые заводы дадут продукцию не раньше чем через год. А интендантские склады, которые я видел, сейчас в таком состоянии, что хоть плачь. Половина того, что там хранится, сгнила или съедена крысами. Если начинать реформу, начинать надо не только с заводов, но и с самих интендантов. Слишком много там воровства, слишком много бесхозяйственности.

Кирилл слушал военного министра и чувствовал, как в нём закипает холодная, хорошо знакомая ярость. Не та, что бьёт через край, а та, что превращается в стальной кулак где-то внутри. Интендантство. Вечная язва русской армии. В каждой войне, в каждой кампании одно и то же: склады гниют, обозы пусты, а те, кто должен кормить солдат, жиреют на ворованных харчах. Он доберётся и до них. Но не сейчас. Сейчас главное это создать то, что воровать станет труднее. Систему, где каждая банка учтена.

Эта была тема для отдельного, очень жёсткого разговора, который он пока откладывал. Сейчас его задача была в другом.

– Займёмся и интендантами, – сказал он коротко. – Но сначала это заводы. Вы, Сергей Юльевич, готовьте проект до весны. К коронации мы объявим программу строительства государственного продовольственного резерва. Это будет первая такая программа в истории России. И пусть Европа знает: мы готовимся не к войне, мы готовимся к любой случайности. И тот, кто захочет взять нас измором, пусть лучше не пытается.

Совещание на этом закончилось. Министры вышли. Кирилл остался один и ещё долго сидел над бумагами, набрасывая контуры будущих заводов. Где-то в Тамбове, на жирных чернозёмах, среди мясных пород скота. Где-то на Кубани, под бескрайним южным небом. Где-то в Омске, у начала сибирских степей. И над всем этим элеваторы, холодильники, склады, поезда, везущие провиант во все концы империи. Он знал, что одной этой системой не решить всех проблем России. Крестьяне всё ещё жили впроголодь, рабочие на окраинах перебивались с хлеба на воду, и никакие консервы не заменят им нормальной еды. Но он знал и другое: страна, которая не умеет хранить и распределять продовольствие, обречена на вечный страх перед неурожаем и на вечную зависимость от милости природы. Россия должна была перестать бояться голода. Она должна была научиться кормить себя в любой ситуации. И сегодня он сделал первый шаг к этому.

За окнами темнело. Снегопад прекратился, и над Петербургом, в прояснившемся небе, зажглась первая бледная звезда. Кирилл, глядя на неё, вдруг подумал о том, что где-то далеко, в американских прериях, уже строят элеваторы, которые через двадцать лет сделают Соединённые Штаты главной житницей мира. И что если Россия не поторопится, она рискует опоздать навсегда. Но он не даст ей опоздать. Он построит всё: заводы, склады, дороги. И когда придёт время испытаний, Россия встретит его с полными закромами и сытой армией. И это будет его ответ тем, кто надеется взять её измором.

Глава 3
Союз

Москва встретила коронацию колокольным звоном. Он плыл над городом густыми, торжественными волнами от Ивана Великого в Кремле до самых дальних церквушек на окраинах, и казалось, что сам воздух дрожит и поёт вместе с медью. Кирилл стоял у окна в приготовленных для него покоях в Кремлёвском дворце и смотрел, как внизу, на Соборной площади, собираются полки в парадном строю, как блестят на солнце кирасы кавалергардов, как колышется море людских голов за цепями оцепления. Он ждал этого дня почти два года с того самого октябрьского утра, когда очнулся в Ливадии в чужом теле. Тогда ему казалось, что коронация это финиш, точка, после которой он станет настоящим императором. Теперь он понимал, что это не финиш. Это старт.

Церемония прошла так, как и должна была пройти: величественно, строго, с той древней, византийской пышностью, которую русский двор хранил столетиями. Он шёл по красному сукну Успенского собора, чувствуя на плечах тяжесть барм, слышал пение хора, видел лики святых на иконах, тускло мерцавшие в свете тысяч свечей. Когда митрополит поднёс ему корону и он сам, по древнему чину, возложил её на свою голову, в соборе на мгновение воцарилась та абсолютная, совершенная тишина, которая бывает только в самые великие минуты. А потом грянуло «Многая лета», и этот звук, подхваченный сотнями голосов, покатился наружу, на площадь, где его ждала армия и народ.

Когда последние звуки хора стихли под сводами Успенского собора и митрополит снял с него корону, чтобы надеть скит и порфиру, Кирилл на мгновение закрыл глаза. Тяжесть барм на плечах была реальной, физической, так как золотое шитьё давило на плечи, словно напоминая, что отныне каждый его шаг будет иметь последствия для ста тридцати миллионов подданных. Но странное дело: вместо волнения он чувствовал почти неестественное спокойствие. Два года он шёл к этому дню. Два года строил заводы, закладывал верфи, формировал новую армию, перекраивал бюджет и сажал людей на ключевые посты. И теперь, стоя под сводами древнего собора, он понимал: коронация это не финиш. Это старт. Только теперь его власть станет по-настоящему легитимной не только в глазах подданных, но и в глазах всего мира.

А мир смотрел. Он чувствовал это кожей. В соборе, среди приглашённых, стояли послы всех великих держав. Французы, англичане, немцы, австрийцы, турки, японцы, все они прибыли в Москву не только ради церемонии. Они приехали посмотреть на нового русского царя, оценить его, понять, с кем им предстоит иметь дело. Слухи о его реформах уже разлетелись по Европе, и теперь каждый из этих людей гадал: безумец или гений? Временщик или строитель? Очередной Романов, который будет править по заветам отцов, или нечто совершенно новое?

Он не собирался давать им однозначного ответа. Пусть гадают. Пусть теряются в догадках. Его задача была не в том, чтобы произвести впечатление на послов, а в том, чтобы использовать их амбиции в интересах России. И первым среди них был француз.

Франция. Третья республика, раздираемая политическими склоками, но всё ещё великая держава. Страна, которая двадцать лет назад проиграла войну Германии и с тех пор жила с этим унижением, мечтая о реванше. Страна, которая отчаянно искала союзников на востоке и готова была платить за них: деньгами, технологиями, оружием. Ещё при его отце французские банкиры начали скупать русские облигации, а французские инженеры строить заводы и мосты. Но при покойном Александре III союз так и остался недооформленным. Александр был слишком осторожен, слишком недоверчив, слишком привязан к старому доброму нейтралитету.

Кирилл не собирался повторять эту ошибку. Он знал, что нейтралитет в двадцатом веке это иллюзия. В мире, где державы делят сферы влияния, как хищники делят добычу, оставаться в стороне невозможно. Либо ты один из игроков, либо ты жертва. И он предпочитал быть игроком.

Французский посол Монтебелло ждал его в Кремле. Кирилл знал, что граф опытный дипломат, но ещё не подозревал, что русский царь предложит ему не просто договор, а стратегическое партнёрство такого масштаба, от которого в Париже захватит дух.

Он ещё раз взглянул на иконостас, на лики святых, на мерцающие огоньки свечей, и мысленно произнёс то, что никогда не сказал бы вслух: «Господи, если ты есть, благослови меня на это дело. Я не прошу лёгкой жизни. Я прошу только одного дай мне время. Дай мне двадцать лет, и я сделаю эту страну такой, какой она должна была быть. А остальное я беру на себя».

Церемония завершилась. Он вышел и колокольный звон обрушился на него, как волна. Толпа на Соборной площади закричала «Ура!», и этот крик, подхваченный тысячами глоток, улетел в небо. Кирилл поднял руку, приветствуя народ, и на мгновение позволил себе улыбнуться. Теперь он был императором не только по факту, но и по праву.

Через час в его кабинете уже сидел Монтебелло.

Но Кирилл, даже стоя в короне и порфире, думал не о прошлом, а о будущем. О том, что сразу после церемонии у него назначена встреча, ради которой он, собственно, и выбрал Москву местом коронации. Встреча, которая должна была определить внешнюю политику империи на десятилетия вперёд.

Французский посол граф Монтебелло прибыл в Кремль через час после окончания торжеств, когда московские колокола ещё продолжали свой перезвон, но уже тише, словно устав от долгой работы. Он был в парадном мундире, при всех орденах, и держался с той особой, чуть старомодной любезностью, которая отличала французских дипломатов старой школы. Но в его глазах, когда он раскланивался перед русским императором, Кирилл заметил нечто большее, чем просто протокольную вежливость. Там был интерес. Живой, острый интерес человека, который понимает, что перед ним не просто монарх, а тот, с кем можно и нужно договариваться о больших делах.

Кирилл принял его не в парадном зале, а в небольшой, скромно обставленной гостиной, примыкавшей к его рабочему кабинету. Он хотел, чтобы разговор был не церемониальным, а деловым. Кроме самого императора, в комнате находились только два человека: министр иностранных дел Лобанов-Ростовский и министр финансов Витте. Состав был подобран так, чтобы у француза не осталось сомнений: всё, что будет сказано сегодня, будет подкреплено и деньгами, и дипломатией.

– Граф, – начал Кирилл, когда все расселись и слуги разлили кофе, – я рад, что вы прибыли на коронацию лично. Это хороший знак. Я ценю дружбу Франции и хочу, чтобы эта дружба стала чем-то большим, чем просто обмен любезностями. Я хочу предложить вам союз. Настоящий, тесный, не на словах, а на деле.

Монтебелло чуть наклонил голову, давая понять, что весь внимание. Он ожидал какого-то дипломатического зондажа, может быть, предложения о расширении торгового договора или об очередном займе. Но то, что он услышал дальше, превзошло его ожидания.

– У России и Франции есть общий интерес, – продолжал Кирилл, – и этот общий интерес это Германия. Я не хочу войны. Я вообще не люблю войну, хотя и готовлюсь к ней, как вы, вероятно, уже знаете. Но я понимаю, что империя, созданная Бисмарком и укреплённая Вильгельмом, – это бомба под центром Европы. Рано или поздно она взорвётся. И когда это случится, Франция и Россия должны быть по одну сторону баррикад, а не по разные.

Он дал паузу, чтобы смысл сказанного улёгся. Граф молчал, но его лицо говорило больше всяких слов. Он был удивлён, но не шокирован, а скорее, приятно удивлён тем, что молодой русский царь говорит так прямо.

– Я предлагаю вам следующее. Первое: Россия гарантирует Франции полную безопасность на континенте. Если кто-либо – я не называю имён, но вы понимаете, о ком речь, – попытается напасть на Францию, Россия немедленно выступит на её стороне. Не через месяц, не после долгих консультаций, а немедленно. Мобилизационные планы моей армии будут скорректированы так, чтобы удар по общему противнику мог быть нанесён в кратчайшие сроки. Это не просто обещание. Это будет закреплено в секретном протоколе, который мы с вами подпишем сегодня.

Он заметил, как дрогнули пальцы графа, сжимавшие чашечку кофе. Но продолжал, не снижая темпа.

– Второе: я прошу Францию предоставить России беспроцентный кредит. Сумма кредита пятьсот миллионов франков. Срок на десять лет. Эти деньги пойдут на два проекта. Первый это строительство большой военно-морской верфи на Мурмане. Вы, вероятно, слышали о ней? Это будет главная северная база русского флота, способная принимать и строить корабли любого класса. Второй проект это секретный. Я не могу раскрыть его детали сейчас, но скажу так: он касается будущего, которое наступит быстрее, чем нам кажется. Поверьте, Франция не пожалеет о том, что помогла нам в этом деле.

Монтебелло поставил чашечку на столик. Он был опытным дипломатом и умел скрывать эмоции, но сейчас на его лице явственно проступали следы внутренней борьбы. Пятьсот миллионов франков это огромные деньги. Беспроцентный кредит это вещь почти неслыханная в международных отношениях. Но и то, что предлагал русский царь взамен, стоило дорого. Гарантия безопасности. Прямой военный союз против Германии. Это было именно то, о чём Франция мечтала последние двадцать лет, со времён франко-прусской войны, но чего не могла добиться от прежнего русского императора, осторожного и недоверчивого Александра III.

– Ваше Величество, – заговорил граф, тщательно подбирая слова, – я не уполномочен давать ответ на предложение такого масштаба без консультации с Парижем. Но я могу заверить вас, что мой президент и моё правительство отнесутся к нему с величайшим вниманием. Условия, которые вы предлагаете, чрезвычайно серьёзны и чрезвычайно привлекательны. Если позволите, я хотел бы уточнить несколько деталей.

– Уточняйте.

– Первое: кредит. Вы говорите, что он беспроцентный, на десять лет. Это необычно. Позвольте спросить, планируете ли вы возвращать часть долга досрочно, и если да, то за счёт каких средств?

Кирилл обменялся взглядом с Витте, и министр финансов, поняв его без слов, ответил за императора.

– Господин посол, – сказал он, – российская казна сейчас находится в лучшем состоянии, чем когда-либо за последние двадцать лет. Мы ввели золотой рубль, мы расширяем экспорт, мы строим промышленность. Часть долга будет погашена не деньгами, а товарами, Российская империя готова поставлять Франции лес и керосин в счёт уплаты. Вы знаете, что наш лес он лучший в Европе. Наш керосин уже сейчас теснит американский на рынках Азии. Вы получите товары, которые нужны Франции и которые она сейчас закупает у других стран по более высоким ценам. Это выгодно обеим сторонам.

Граф записал что-то в своей записной книжечке. Кирилл, проводив его взглядом, добавил:

– И второе, граф: я хочу, чтобы Франция направила в Россию своих лучших инженеров. Не тех, кто ищет тёплого местечка в посольстве, а тех, кто строил ваши железные дороги, ваши заводы, ваши верфи. Пусть они приедут, посмотрят, помогут наладить дело. Мы хорошо платим, хорошо кормим и уважаем знающих людей. А через несколько лет, когда наши специалисты выучатся у ваших, мы станем ещё сильнее. И тогда наш союз будет не просто бумагой, а реальной силой, которая заставит любого агрессора задуматься, прежде чем развязывать войну.

Монтебелло выслушал это с выражением, которое Кирилл затруднился бы определить однозначно. Там было и профессиональное восхищение откровенностью, с которой русский царь вёл переговоры, и лёгкое недоумение, откуда у молодого императора такая хватка? – и, главное, то самое живое, деловое возбуждение, которое возникает у дипломата, когда он понимает, что перед ним открывается возможность, выпадающая раз в поколение.

– Ваше Величество, – произнёс он после паузы, – я свяжусь с Парижем немедленно. Рискну предположить, что ответ будет положительным. Президент Фор не раз говорил мне, что Франция нуждается в надёжном союзнике на востоке. То, что вы предлагаете сегодня, это больше, чем союз. Это почти братство. И я думаю, что мой президент оценит это.

– Я тоже так думаю, – кивнул Кирилл. – И ещё одно, граф. Я хочу, чтобы наша торговля выросла в три раза. Не за десять лет, а за пять. Мы готовы покупать у вас машины, станки, оборудование, всё то, что нам нужно для индустриализации. Вы готовы покупать у нас лес, зерно, керосин. Цифры, которые Витте заложил в проект торгового соглашения, вас приятно удивят. Взаимная выгода, вот основа настоящей дружбы между государствами. Всё остальное это слова.

Граф позволил себе лёгкую улыбку, первую за весь разговор.

– Ваше Величество, вы говорите как банкир. И это комплимент в моих устах. Я передам всё, что услышал. Если вы не возражаете, я просил бы министра финансов подготовить для меня краткую записку с основными цифрами. Это ускорит дело.

Витте, не дожидаясь кивка императора, уже протянул ему заранее приготовленную папку. Монтебелло принял её с поклоном. После этого разговор перешёл в более лёгкое русло: обсуждение коронационных торжеств, новостей из Парижа, общих знакомых, – но Кирилл чувствовал, что главное уже сделано. Франция будет союзником. Деньги придут. Верфь на Мурмане получит ускорение. И секретный проект, о котором он не сказал графу ни слова, тоже получит финансирование.

Когда посол откланялся и дверь за ним закрылась, Кирилл остался вдвоём с Витте и Лобановым-Ростовским. Князь, старый и умудрённый опытом дипломат, покачал головой и произнёс:

– Ваше Величество, я за свою жизнь повидал немало переговоров. Но то, что вы сейчас сделали, – это нечто новое. Вы предложили им всё сразу: безопасность, торговлю, товары, инженеров. И попросили взамен только кредит, беспроцентный, да ещё и с возможностью погашения лесом. Если бы я был французом, я бы тоже не устоял.

– Они и не устоят, – спокойно ответил Кирилл. – Франция сейчас одна. Германия сильна, Англия двусмысленна, Италия ненадёжна. Мы для них это единственный шанс на равновесие. И они за этот шанс заплатят.

Он поднялся и подошёл к карте, висевшей на стене. Его палец скользнул на юг России, к городу, который он обвёл кружком ещё несколько недель назад и который пока не значился ни в одном открытом документе. Воронеж.

Витте, заметив его взгляд, спросил вполголоса:

– Ваше Величество, позвольте всё же узнать, на что пойдёт часть французского кредита, которую вы назвали секретной? Я должен понимать, чтобы готовить сметы.

Кирилл помедлил. Он не привык делиться замыслами, которые ещё не созрели до конца. Но Витте был не просто министром. Он был его правой рукой.

– Я хочу построить авиационный завод, Сергей Юльевич. В Воронеже. То, о чём я говорил с вами намёками. Аппараты тяжелее воздуха, способные летать. Пока это кажется фантазией, но я знаю, что в Европе и в Америке уже идут опыты. Через десять-пятнадцать лет аэропланы станут оружием. Я хочу, чтобы Россия вошла в эту гонку первой, а не догоняла других. Воронеж выбран не случайно: достаточно далеко от западных границ, рядом с металлургической базой, на ровной местности, удобной для испытательных полётов. Деньги от французов позволят нам начать строительство уже в этом году. Подробности я сообщу вам отдельно. Пока это не должно уйти дальше этого кабинета.

Витте молча кивнул. Он уже ничему не удивлялся. Царь, который за два года перевернул финансы, промышленность, армию и флот, теперь собирался поднять Россию в воздух. И почему-то Витте был уверен, что у него получится.

Кирилл ещё раз взглянул на карту и закрыл её шторкой. Завтра начнутся официальные торжества:балы, приёмы, парады. Он будет стоять на подиуме, принимать поздравления, улыбаться послам и великим князьям. Но мысли его уже будут далеко. Там, где на пустыре под Воронежем ещё даже не расчищена площадка. Там, где через несколько лет встанут цеха нового завода и где в небо поднимутся первые русские аэропланы. И тогда мир поймёт, что Россия больше не догоняющая. Россия это страна, которая летит впереди.

Глава 4
Академия

Весна 1896 года пришла на Урал поздно, но дружно. Снег сошёл только к середине апреля, и земля, освободившись от ледяной корки, дышала влагой и прелью прошлогодней хвои. Реки вздулись, наполнились шумом, а на склонах невысоких гор, окружавших выбранное плато, зазеленела первая, ещё робкая трава. В эти дни, когда дороги окончательно просохли и стали пригодны для движения обозов, на площадку будущей военной академии начали прибывать первые, но уже большие колонны рабочих и подводы со строительным материалом. Кирилл, ещё находясь в Москве после коронационных торжеств, получил от Гуляева короткую телеграмму: «Приступаем». И хотя в Петербурге его ждала гора неотложных дел: отчёты министров, французские кредитные соглашения, подготовка авиационного проекта, он принял решение, которое удивило двор, но не удивило тех, кто хорошо знал его: он снова едет на Урал.

Сборы были недолгими. Свита на этот раз была минимальной: Стрепетов, адъютант, два инженера из военного ведомства, охрана. Никаких губернаторских предупреждений, никаких парадных встреч. Поезд тронулся от перрона Курского вокзала в Москве ранним утром, и Кирилл, как всегда в дороге, погрузился в бумаги. Но на этот раз среди бумаг преобладали не министерские реляции, а чертежи. Окончательный проект военной академии, вычерченный в архитектурной мастерской под руководством Гуляева, был привезён ему лично за день до отъезда. Теперь, сидя в качающемся вагоне, он разглядывал его с тем же пристальным вниманием, с каким когда-то изучал планы реконструкции заводов в своей прошлой жизни.

Проект впечатлял размахом. Главный учебный корпус, вытянутый полукружием, словно большое поле для построений, был задуман трёхэтажным, с большими арочными окнами и внутренним двором, увенчанным стеклянной крышей. В левом крыле размещались аудитории: от малых, рассчитанных на тридцать слушателей, до огромной лекционной залы, способной вместить пять сотен человек. Правое крыло отводилось под библиотеку, картографическое хранилище и чертёжные залы. Центральную часть занимал «стратегический павильон» это огромное помещение с передвижными столами, где должны были проводиться штабные игры. За главным корпусом, соединённый с ним тёплым переходом, стоял лабораторный блок: физическая, химическая, электротехническая лаборатории, кабинеты для опытов с взрывчатыми веществами и металловедения. Чуть поодаль, но в пределах ограды, возвышался корпус опытного завода: литейный цех, механическая мастерская, кузница, сборочный зал. Рядом был полигон для испытаний артиллерийских систем и стрелкового оружия, оборудованный измерительными приборами и защищённый земляным валом. Жилые корпуса для слушателей и преподавателей, выдержанные в том же строгом стиле, но более уютные, замыкали периметр с юга и востока. И надо всем этим, словно напоминание о том, зачем всё это строится, на флагштоке главного корпуса должен был развеваться российский флаг.

Кирилл провёл много часов над этими чертежами, делая пометки на полях. Его радовало, что Гуляев учёл почти все его пожелания, высказанные ещё осенью: просторные аудитории, лаборатории с паровым отоплением, жильё квартирного типа, а не казармы, и даже гаражи для будущих бензиновых машин, которые едва ли кто-то, кроме него самого, принимал всерьёз. Огорчало лишь одно это стоимость. Но теперь, после французского кредита и расширения экспорта, казна могла себе это позволить. Он утвердил проект, не дожидаясь возвращения в столицу, и телеграфировал Гуляеву из Нижнего Новгорода: «Утверждено. Выезжаю».

Поезд прибыл на станцию, ближайшую к месту строительства, солнечным майским утром. Воздух здесь был уже совсем не тот, что в петербургском мае: прохладный, но напоённый запахом хвои и влажной земли, он пьянил и бодрил одновременно. Кирилл, выйдя на перрон, с удовольствием вдохнул его полной грудью. Гуляев ждал его у платформы в простой рабочей тужурке, забрызганной глиной, и Кирилл, пожимая ему руку, заметил, что инженер похудел и осунулся, но глаза его горели прежним, почти юношеским огнём.

– Александр Павлович, вы выглядите так, будто не спали неделю, – заметил он вместо приветствия.

– Две, Ваше Величество, – ответил Гуляев с короткой усмешкой. – Но это приятная бессонница. Котлованы под фундамент главного корпуса вырыты досрочно. Сегодня начнём укладку первого камня. Я взял на себя смелость пригласить местного священника, если вы не возражаете.

– Не возражаю. Только пусть без долгих речей. У нас много работы.

Они сели в открытый экипаж и поехали по дороге, которую за зиму и весну успели значительно улучшить. Теперь это была не просто накатанная колея, а почти полноценное шоссе, укреплённое гравием и местами даже замощённое камнем. Вдоль дороги, насколько хватал глаз, тянулись просеки, по которым змеились рельсы временной узкоколейки, доставлявшей камень и лес от ближайшего карьера. Повсюду виднелись фигуры рабочих: землекопов, каменщиков, плотников, и воздух был полон звуков строительства: стука топоров, визга пил, грохота сбрасываемого камня и далёкого, ритмичного гула паровых машин, вращавших лебёдки.

Плато, выбранное под академию, было огромно. С трёх сторон его окружали невысокие, поросшие лесом горы, которые защищали будущий городок от ветров, но не заслоняли солнца. Четвёртая сторона выходила к широкой долине, по дну которой бежала речка, и в прозрачном воздухе было видно, как в нескольких верстах оттуда строится мост будущей железнодорожной ветки, которой предстояло связать академию с магистралью Транссиба. Кирилл, выйдя из экипажа, окинул панораму долгим взглядом и неожиданно для самого себя испытал чувство, которое редко позволял себе, а именно почти детский, нерассуждающий восторг. Здесь, в сердце России, среди уральских гор и сосновых лесов, рождалось нечто такое, чего ещё не видел мир. И он, бывший кризис-менеджер из Новосибирска, был отцом этого чуда.

У котлована главного корпуса собрались все, кто работал на стройке: землекопы, каменщики, инженеры, десятники, возчики, даже повара из походной кухни. Несколько сотен человек стояли вдоль краёв огромной ямы, вырытой за минувшие недели. На дне её, на специально подготовленной гранитной плите, лежал первый камень: большой, грубо отёсанный блок уральского гранита, на котором уже была выбита надпись: «Заложена в царствование императора Николая II, лета 1896, мая 15 дня». Рядом стоял священник в праздничном облачении, с кропилом и чашей святой воды. Он вопросительно посмотрел на императора.

Кирилл спустился в котлован по деревянному трапу, сопровождаемый Гуляевым и несколькими старшими инженерами. Он подошёл к камню и положил на него руку. Ладонь ощутила холод и зернистую шероховатость гранита, и этот холод странным образом успокаивал. Затем, выпрямившись, он обернулся к собравшимся и заговорил, так негромко, но так, что в прозрачном горном воздухе каждое его слово было слышно далеко окрест.

Он сказал, что сегодня они закладывают не просто здание. Они закладывают фундамент будущей мощи России. Что армия, которая хочет побеждать, должна учиться. Что офицер, который хочет вести солдат к победе, должен знать математику, химию, физику, логистику, иностранные языки. Что эта академия станет местом, где будут рождаться новые тактики, новые орудия, новые машины войны. Что через десять, двадцать, пятьдесят лет выпускники этой академии будут вспоминать этот день и говорить: мы были там, мы стояли у истоков. И что он, император, гордится быть среди людей, которые кладут этот первый камень.

Он замолчал. Эхо его последних слов ещё отражалось от окрестных гор, а над плато уже стояла та особенная тишина, которая бывает только в самые важные минуты. Кирилл смотрел на неровные ряды рабочих, выстроившихся вдоль котлована, на их обветренные лица, на руки, ещё минуту назад державшие лопаты, а теперь прижатые к шапкам в почтительном поклоне. Он видел их и одновременно не видел. Его взгляд был устремлён куда-то дальше: сквозь время, сквозь ещё не возведённые стены, сквозь годы, которые отделяли этот майский день от грядущих испытаний.

Он знал то, чего не знал никто из стоявших здесь. Знал, что через полтора десятилетия мир захлебнётся в войне, какой ещё не видело человечество. Что пулемёты и гаубицы сожрут миллионы жизней, и победит в этой мясорубке не самый храбрый, а самый умный и технически оснащённый. Что офицеры, которые выйдут из этих стен, поведут в бой армию, и от их решений будет зависеть, вернутся ли солдаты домой или останутся лежать в безымянных окопах.

Именно поэтому он строил не просто училище. Не юнкерскую школу, где муштруют шагистику. Он строил мозг будущей армии. Место, где научатся мыслить очень быстро, точно, на опережение. Где поймут, что война это не только доблесть, но и математика, логистика, инженерное дело. Где привыкнут читать карты, считать тонны угля и снарядов, понимать язык радио и мотора.

Молодой уральский инженер Гуляев, стоявший чуть поодаль, смотрел на императора с тем же выражением, что и рабочие, смесью почтения и скрытого восторга. Для него эта стройка была делом чести. Для Кирилла была делом жизни. Он помнил, как три года назад, ещё в прошлой жизни, изучал отчёты о состоянии военного образования в России и ужасался тому, насколько оно отстало от европейского. Теперь он менял это своими руками.

Он повернулся к Гуляеву и, понизив голос, добавил уже не для толпы, а лично для него: – Александр Павлович, помните: это не просто здание. Это наше будущее. И оно должно выстоять не только против времени, но и против любой глупости. Стройте так, чтобы через сто лет сюда приходили и говорили: вот с этого начиналась победа.

Гуляев молча кивнул. Он понял.

Когда он закончил, священник окропил камень святой водой и прочитал молитву. Затем Кирилл взял мастерок, который ему подал Гуляев, и собственноручно нанёс немного раствора на углы гранитного блока, прилаживая его к заранее приготовленной постели из цемента. Это был чистый символизм, но символизм, который понимали все: император не просто повелел, а он участвует. Он рядом.

Раздались крики «Ура!», и эхо многократно отразилось от окрестных гор. Рабочие, почти все до одного простые мужики, набранные из окрестных деревень и с уральских заводов, смотрели на своего царя с тем особенным выражением, которое Кирилл уже привык видеть у людей, впервые столкнувшихся с ним вживую: смесь почтения, восторга и какого-то светлого, почти детского удивления. Молодой, рослый, в простой солдатской шинели, накинутой поверх рабочей косоворотки, он стоял с лопатой в руках и смотрел на императора так, словно тот сошёл к нему с иконы. Кирилл, встретив его взгляд, кивнул ему и сказал:

– Вот ты, братец. Как зовут?

Мужик вытянулся в струнку, лопата дрогнула в руке.

– Егор, Ваше Императорское Величество. Из-под Перми мы.

– Хорошо, Егор. Ты ведь знаешь, что ты здесь строишь?

– Академию, Ваше Величество. Для офицеров.

– Правильно. И когда твои дети вырастут, может быть, кто-то из них будет в ней учиться. А может, и ты сам ещё поработаешь тут не только как строитель, а откроешь своё дело, будешь подряды брать. Кто хорошо работает, тот всегда в цене. Понял?

Мужик закивал, не в силах вымолвить больше ни слова. Кирилл хлопнул его по плечу и пошёл дальше, сопровождаемый Гуляевым, который на ходу показывал ему детали площадки.

Они обошли будущую территорию академии по периметру. Гуляев рассказывал, что камень для фундаментов берут из местного карьера: гранит плотный, надёжный, выдержит любую нагрузку. Кирпич для стен будут делать здесь же, из местной глины. Лес для перекрытий свой, уральский, отборный. Кровлю решили делать металлическую, чтобы не боялась уральских ветров и морозов. Отопление будет паровое, от центральной котельной, которая станет одновременно и учебным пособием для слушателей-инженеров. Водопровод проложат от горного источника, который даёт чистую воду безо всякой очистки. По всему выходило, что стройка идёт с таким запасом прочности, что здания эти простоят века.