Текст книги "Последний император. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 21
Глубина

В середине мая 1897 года, когда черёмуха в петербургских садах уже отцвела, уступив место первой сирени, а Нева окончательно очистилась от льда и теперь катила свои серые воды к заливу, Кирилл получил от адмирала Макарова короткую телеграмму. Она состояла всего из трёх слов: «Лодка готова. Жду». Он прочитал её, стоя у окна своего кабинета, и почувствовал, как внутри у него что-то дрогнуло и это был не страх, не волнение, а то особое, с трудом сдерживаемое нетерпение, которое всегда предшествовало важным испытаниям. Подводная лодка, заложенная почти два года назад, прошедшая через бесчисленные переделки, споры инженеров, нехватку средств и сомнения скептиков, наконец была готова к своему первому настоящему выходу в море. И он, император, должен был присутствовать при этом.

Он выехал в Кронштадт ранним утром 17 мая, не взяв с собой никого из министров, только адъютанта, охрану и неизменного Стрепетова. День выдался на удивление тихим и ясным, редкая удача для балтийской весны. Финский залив, ещё недавно серый и неприветливый, теперь лежал перед ним, как огромное зеркало, лишь слегка подёрнутое рябью от лёгкого восточного ветра. Вода была ещё холодна, не больше десяти градусов, но солнце уже пригревало по-летнему, и на пирсе Кронштадтского порта, куда прибыл императорский катер, было почти тепло.

Макаров ждал его на причале. Адмирал, одетый не в парадный мундир, а в простую морскую тужурку без знаков различия, выглядел уставшим, но довольным, так выглядит человек, который долго и трудно шёл к цели и наконец видит её перед собой. Рядом с ним стояли инженеры Балтийского завода, те самые люди, которые два года корпели над чертежами и переделывали узлы один за другим, и командир лодки лейтенант Белкин, молодой, но уже опытный моряк и спокойными, уверенными движениями. Чуть поодаль, у края пирса, покачивалась на воде сама лодка. Она была невелика, чуть больше десяти саженей в длину, с сигарообразным стальным корпусом, окрашенным в тёмно-серый, почти чёрный цвет. Над водой возвышалась только небольшая рубка с иллюминаторами и выдвижной вентиляционной трубой. Ничего лишнего, ничего для красоты, только функциональность, только расчёт.

Кирилл подошёл к краю пирса и долго стоял молча, разглядывая лодку. Он знал, что этот маленький, неказистый корабль это не просто первый подводный аппарат русского флота. Это был прообраз будущего оружия, способного изменить саму природу морской войны. Там, в другой истории, подводные лодки станут грозой океанов, они будут топить броненосцы и крейсера, блокировать порты и наводить ужас на торговые суда. И начиналось всё здесь, на этом пирсе, в этот майский день.

– Докладывайте, Степан Осипович, – сказал он, не отрывая взгляда от лодки.

Макаров шагнул ближе и начал доклад, коротко, по-военному. Лодка построена по усовершенствованному проекту, с учётом всех замечаний, высказанных императором на стадии чертежей. Корпус у нас стальной, клёпаный, рассчитанный на глубину до тридцати саженей. Двигатель у нас бензиновый для надводного хода и электрический, питающийся от аккумуляторов, для подводного. Вооружение два торпедных аппарата, стреляющих самодвижущимися минами Уайтхеда, с запасом в четыре торпеды. Экипаж целых четыре человека: командир, рулевой, механик и минный офицер. Лодка уже прошла швартовые испытания у стенки, проверили герметичность корпуса, работу двигателей, системы погружения и всплытия. Сегодня ее первый выход в залив, пробное погружение на малую глубину, не более пяти саженей. Если всё пройдёт успешно, следующим этапом станет торпедная стрельба.

Кирилл выслушал доклад и задал несколько вопросов: о системе вентиляции, о запасе воздуха, о средствах спасения. Макаров отвечал чётко, но по его лицу было видно, что он тоже волнуется, хоть и старается не подавать виду. Он слишком хорошо знал, что такое первое испытание нового корабля, тем более такого, какого ещё не было в русском флоте.

– Я пойду на катере, – сказал Кирилл. – Хочу видеть всё своими глазами. Но предупреждаю, Степан Осипович: никакого геройства. Если что-то пойдёт не так, немедленно прекращайте испытания. Лодку можно построить новую. Людей точно не вернёшь.

Макаров кивнул и отдал команду. Экипаж занял свои места. Белкин, проходя мимо императора, на мгновение задержался и, чуть поклонившись, сказал:

– Ваше Величество, не извольте беспокоиться. Мы вернёмся.

Кирилл посмотрел ему в глаза. Ему было около тридцати, но выглядел он старше, флотская служба старит быстро. У него была жена и двое детей, Кирилл знал это из сводок. И сейчас этот человек, спокойный и уверенный, спускался в стальную трубу, которая через несколько минут должна была уйти под воду. Император вдруг остро, почти физически ощутил груз ответственности, который он нёс. Он посылал людей на риск. Он, и никто другой. И если что-то случится, эта вина ляжет на него.

Он занял место на паровом катере, который должен был сопровождать лодку на всём протяжении испытаний. Катер отошёл от пирса и направился к условленной точке в нескольких милях от берега, где глубина позволяла безопасно погрузиться и всплыть. Лодка двигалась следом, её бензиновый двигатель мерно стучал, и она шла по гладкой воде, оставляя за собой едва заметный пенный след. Над заливом стояла тишина, нарушаемая только стуком машин и криками чаек.

В точке погружения лодка застопорила ход. С катера было видно, как люк рубки закрылся, как убрали вентиляционную трубу. Затем заработал электромотор, низкое, едва слышное гудение, и лодка начала медленно, очень медленно уходить под воду. Кирилл, стоя на носу катера, вцепившись в поручень, смотрел, не отрываясь. Вот вода сомкнулась над палубой. Вот скрылась рубка. Вот над поверхностью остался только тонкий перископ, прочертивший короткую дорожку на зеркальной глади. А через минуту исчез и он. Залив снова стал пустым и ровным, как будто никакой лодки никогда и не было.

Зрелище это было столь завораживающим, что Кирилл забыл о холоде, забыл об усталости, забыл обо всём на свете. Он смотрел на воду, туда, где только что была лодка, и пытался представить, что сейчас происходит там, внизу. Четыре человека в тесном стальном корпусе, при тусклом свете электрических ламп. Холод и мерное гудение мотора. Они идут вслепую, ориентируясь только по приборам: глубиномеру, компасу, часам. И полагаясь на мастерство инженеров, построивших эту машину.

Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Макаров, стоявший рядом с императором на катере, сверился с часами. По плану лодка должна была пройти под водой около полумили и всплыть в условленной точке, обозначенной буйками. Но перископ не появлялся. Адмирал нахмурился, но ничего не сказал, при погружении задержка в несколько минут была делом обычным.

Прошло ещё десять минут. Затем ещё пятнадцать. Вода оставалась неподвижной. Кирилл, не оборачиваясь, спросил:

– Сколько у них запаса воздуха?

Макаров ответил не сразу. Он знал ответ, но произносить его вслух было страшно.

– Около четырёх часов, Ваше Величество. Может быть, чуть больше, если экономят.

Четыре часа. Кирилл повернулся к нему и, стараясь говорить спокойно, приказал немедленно начинать поиски. Водолазы, которые были наготове, начали спуски. С берега вызвали плавучий кран. А он, император, остался стоять на палубе катера, вцепившись в поручень, и смотрел на воду, которая только что была зеркальной гладью, а теперь казалась бездонной, равнодушной, готовой поглотить всё, что в неё попало.

Время тянулось бесконечно. Солнце, ещё недавно пригревавшее, теперь палило нещадно. Ветер стих окончательно, и над заливом повисла та особенная, гнетущая тишина, какая бывает только перед бедой. Водолазы уходили под воду и возвращались, и по их лицам, когда они снимали медные шлемы, Кирилл читал то, чего они не говорили вслух. Лодка лежала на дне, на глубине около семи саженей, с дифферентом на нос. Корпус, насколько можно было судить, был цел. Но двигатель молчал, и попытки связаться с экипажем через металлический корпус не дали результата. Четыре человека оставались внутри. Четыре жизни, за которые он отвечал.

Он не молился. Он давно разучился верить в молитвы. Но он стоял и ждал, и это ожидание было самым тяжёлым испытанием за все три года его царствования. Тяжелее, чем заговор дяди. Тяжелее, чем пустая казна. Тяжелее, чем известия о голоде. Потому что там он мог что-то сделать, издать указ, выделить деньги, сменить министра. А здесь, на этом катере, он был бессилен. Всё, что он мог, это ждать.

Наконец, ближе к вечеру, когда солнце уже начало клониться к горизонту, а вода стала совсем тёмной, удалось завести под корпус лодки подъёмные стропы и с помощью плавучего крана медленно оторвать её от грунта. Кирилл, продрогший до костей, но не уходивший с палубы ни на минуту, смотрел, как из мутной воды показывается сначала рубка, затем нос, затем весь корпус, облепленный илом и водорослями. Лодку подтянули к пирсу. Открыли люк.

Первым выбрался Белкин. Бледный, с черными кругами под глазами, но живой. За ним выбрался рулевой, механик, минный офицер. Все четверо были целы, хоть и наглотались дыма. Они щурились от яркого света, кашляли, их шатало от слабости, но они стояли на ногах. Кирилл шагнул к ним и, забыв о протоколе, пожал каждому руку. Белкин, всё ещё не до конца пришедший в себя, доложил, что на глубине произошло короткое замыкание в аккумуляторном отсеке. Началось задымление, электромотор встал. Продуть балласт в аварийном режиме не удалось из-за отказа клапана. Лодка легла на дно, и экипаж, экономя воздух, просидел в темноте несколько часов, ожидая спасения.

Кирилл слушал его и чувствовал, как внутри у него поднимается сложная, почти невыносимая смесь чувств. Облегчение от того, что все живы. Гордость за этих людей, которые не запаниковали, не сдались, сделали всё, что могли. И холодная, стальная решимость немедленно разобраться в причинах, исправить ошибки и продолжить работу. Он ещё раз пожал руку Белкину и сказал, чтобы слышали все:

– Благодарю вас, лейтенант. Вы и ваш экипаж действовали достойно. Жизни людей это главное. Железо мы починим.

Затем повернулся к Макарову и добавил, уже официально:

– Степан Осипович, испытания прекратить до выяснения всех причин аварии. Создать комиссию. Пусть разберут каждый винтик, каждый клапан, каждый фут провода. Я хочу знать, что именно отказало и почему. Аккумуляторы, вентиляция, система аварийного всплытия, всё должно быть проверено и перепроверено. Если нужно, то закажите новые аккумуляторы у французов или немцев. Если нужно, то перепроектируйте клапана. Я не допущу, чтобы в следующий раз лодка осталась на дне.

Макаров, который, казалось, постарел за эти часы на несколько лет, коротко кивнул и тут же начал раздавать указания инженерам. Кирилл же, шагнув к краю пирса, долго смотрел на серую, неподвижную воду залива, которая только что едва не стала могилой для четырёх человек. Он не винил никого, ни Макарова, ни Белкина, ни инженеров Балтийского завода. Они сделали всё, что могли, имея в своём распоряжении технологии, которые ещё вчера были фантастикой. Но он знал и другое: подводная лодка это не игрушка. Это оружие, которое требует абсолютной точности и абсолютной надёжности. И если Россия хочет владеть этим оружием, она должна пройти через неудачи, как через шторм, не отступая и не сбавляя хода.

Он вернулся в Петербург поздней ночью и, едва войдя в кабинет, написал на чистом листе бумаги всего одну фразу: «Неудача это не поражение. Это урок». Затем, подумав, добавил: «Продолжать работы. Срок полгода на исправление. Осенью жду повторных испытаний». Он положил лист в папку, которую Стрепетов утром должен был доставить Макарову, и впервые за долгое время позволил себе несколько часов сна, не потому, что усталость взяла верх, а потому, что знал: завтра снова в бой. И флот, который он строил, выдержит этот удар так же, как выдержал и он сам.

Глава 22
Воронеж

Двадцатого мая 1897 года императорский поезд отошёл от перрона Курского вокзала в Москве и взял курс на юг. Кирилл сидел у окна вагона и смотрел, как за стеклом проплывают перелески, поля, маленькие станции с непременными цветочными клумбами и белыми заборами. Весна в этом году выдалась дружной и тёплой, и земля, ещё недавно серая и мокрая, теперь покрылась нежной зеленью. Но мысли императора были далеко от идиллических пейзажей. Он думал о Воронеже. О заводе, который заложил почти год назад и о котором с тех пор получал лишь сухие отчёты да телеграммы. Теперь он ехал туда лично, чтобы увидеть всё своими глазами.

Воронежский авиационный завод был одним из самых секретных его проектов. О нём не писали газеты, его не упоминали в министерских реляциях. Даже многие члены Государственного совета не знали, что на юге России, вдали от любопытных глаз, строится предприятие, которому суждено было изменить саму природу войны. Кирилл знал, что Франция, Англия и Германия тоже ведут опыты с летательными аппаратами, но никто из них ещё не дошёл до стадии промышленного производства. Если он успеет первым, Россия получит преимущество, которое трудно переоценить. А если опоздает, то будет догонять, теряя людей и время.

Поезд прибыл в Воронеж ранним утром 22 мая. На перроне императора встречали всего несколько человек: полковник Ульянин, начальник строительства, и молодой инженер-поручик, которого Кирилл помнил по предыдущим совещаниям. Никаких парадных караулов, никаких оркестров. Завод строился в обстановке строжайшей секретности, и даже визит государя был обставлен как рядовая инспекция. Кирилл, выйдя из вагона, коротко поздоровался и сразу направился к ожидавшему экипажу. Он не хотел терять ни минуты.

Дорога от вокзала до завода занимала около получаса. Она шла через предместья, мимо садов и огородов, мимо небольших домиков, крытых соломой. Но чем ближе они подъезжали к месту, тем заметнее менялся пейзаж. Исчезли огороды, уступив место расчищенным площадкам. Появились штабеля кирпича, горы песка и гравия, длинные сараи для хранения материалов. Затем показались и сами заводские корпуса.

Кирилл, увидев их, невольно подался вперёд. Он помнил это место год назад: пустырь, поросший бурьяном, да несколько колышков, обозначавших границы будущих цехов. Теперь перед ним раскинулся настоящий промышленный ансамбль: несколько длинных кирпичных корпусов с высокими застеклёнными крышами и большими арочными окнами. Центральный корпус, самый крупный, имел два этажа и был увенчан небольшой башенкой с часами. Из труб котельной валил ровный белый дым. Над воротами, через которые въезжали грузовые повозки, висела скромная вывеска: «Воронежский механический завод № 4». Никакого упоминания авиации, только номер, ничего не говорящий постороннему.

Ульянин, сидевший рядом с императором в экипаже, доложил, что строительство велось в три смены, без выходных и праздников. Люди работали при свете керосиновых ламп и факелов, когда не хватало дневного света. Заключённые, присланные по высочайшему повелению, рыли котлованы и подвозили материалы. Солдаты инженерных частей монтировали металлоконструкции. Вольнонаёмные каменщики и плотники возводили стены. Завод рос так быстро, что местные крестьяне, по словам Ульянина, крестились, проезжая мимо: на их глазах за месяц вырастало то, чего раньше здесь не было вовсе. Первый производственный корпус, тот самый, где теперь размещался сборочный цех, был готов за очень короткий срок. Ещё несколько месяцев ушло на монтаж оборудования. Сейчас, меньше чем через год после закладки первого камня, завод уже работал.

Кирилл вышел из экипажа у ворот и направился в цех. Ульянин и сопровождавшие его инженеры едва поспевали за ним. Внутри было светло: свет лился сквозь застеклённую крышу и широкие окна, и воздух пах деревом, лаком, машинным маслом и ещё чем-то неуловимым, что Кирилл не мог определить, но что казалось ему знакомым. Позже он понял: это был запах нового. Запах только что созданного, ещё не обкатанного, не притёртого. Запах рождения.

Сборочный цех поражал размерами. Он был вытянут в длину на добрых пятьдесят саженей и разделён на несколько пролётов. В первом пролёте стояли деревянные стапеля: огромные, похожие на скелеты неведомых животных, на которых рабочие собирали каркасы будущих аэропланов. Вдоль стен тянулись верстаки, уставленные инструментами. Под потолком, на специальных балках, были подвешены готовые детали: лонжероны, нервюры, расчалки. В центре зала, на самом большом стапеле, вырисовывались контуры того, ради чего всё это строилось, а именно первого русского аэроплана.

Кирилл подошёл к стапелю и долго стоял молча. Машина была ещё далека от завершения, но уже угадывались её обводы. Моноплан с размахом крыла около десяти метров, длинным фюзеляжем, напоминавшим тело стрекозы, и хвостовым оперением, собранным из деревянных реек и обтянутым полотном. Никакой брони, никакого вооружения, а только каркас, только форма. Но в этой форме уже чувствовалось что-то живое, стремительное, готовое вот-вот сорваться с места и уйти в небо.

Рядом со стапелем, склонившись над чертежами, стояли несколько человек в рабочих блузах. Среди них Кирилл сразу заметил невысокого, сухощавого француза с аккуратно подстриженными усиками, того самого Луи Блерио, чьё имя он знал ещё из прошлой жизни. Блерио, увидев императора, выпрямился и поклонился. Остальные последовали его примеру.

– Месье Блерио, – сказал Кирилл по-французски, – рад видеть вас в Воронеже. Надеюсь, путешествие не было слишком утомительным.

Блерио ответил, что путешествие было долгим, но интересным, и что он счастлив работать над проектом, который может изменить будущее. Затем он, чуть замявшись, добавил, что работа продвигается, но есть трудности. Кирилл попросил говорить прямо, без дипломатических увёрток. Тогда Блерио, переглянувшись с коллегами, начал излагать.

Трудностей было две. Первая это центровка. Монопланная схема, выбранная Блерио, была аэродинамически чище биплана, но требовала очень точного расчёта центра тяжести. Двигатель, который предполагалось установить в носовой части, был тяжелее, чем ожидалось. Чтобы уравновесить его, приходилось удлинять хвост и добавлять балласт, а это увеличивало общий вес машины. Получался порочный круг: больше вес это больше нагрузки на крыло, что в свою очередь больше площадь крыла и снова больше вес. Блерио и его команда уже несколько недель бились над этой проблемой и пока не нашли окончательного решения.

Вторая трудность это двигатель. Мотор «Антуанетт», закупленный во Франции, имел мощность около двадцати пяти лошадиных сил. Этого хватало, чтобы поднять машину в воздух, но с очень небольшой полезной нагрузкой. Пилот, запас топлива на полчаса полёта и всё. Ни о каком вооружении, ни о каком втором члене экипажа не могло быть и речи. Блерио прямо сказал, что для полноценного военного аэроплана нужен мотор как минимум вдвое мощнее. Такого у русских пока нет, а покупать за границей это значит раскрыть секрет.

Пока Блерио говорил, один из его помощников, молодой инженер с самоуверенным лицом, стоявший чуть поодаль, тихо, но так, чтобы слышали окружающие, заметил:

– Возможно, русским стоило бы начать с чего-то попроще. С планёра, с воздушного змея. А потом уже браться за моторный полёт.

В цехе повисла тишина. Полковник Ульянин побагровел. Инженеры замерли. Блерио бросил на помощника быстрый, злой взгляд, но было поздно, слова уже прозвучали. Кирилл медленно повернулся к молодому французу. Несколько секунд он смотрел на него в упор, и под этим взглядом самоуверенность инженера начала таять, как снег под солнцем. Затем император заговорил: спокойно, без крика, но с той стальной интонацией, от которой у присутствующих пробегал холодок по спине:

– Месье, я ценю ваш опыт и ваши знания. Именно поэтому вы здесь. Но позвольте вам напомнить: этот завод, на котором вы сейчас стоите, был построен меньше чем за год. На пустом месте. Рабочими, которые до этого никогда не видели аэроплана. Инженерами, которые учились по книгам. И мы построили его сами, без посторонней помощи. Так вот, запомните: мы не ищем лёгких путей. Мы начали с того, что построили завод. Через год мы полетим. И я советую вам быть на борту, когда это произойдёт, а не наблюдать с берега.

Он замолчал. Молодой инженер, побледнев, пробормотал извинения. Блерио, старый и опытный, поспешил заверить, что его команда сделает всё возможное, чтобы уложиться в сроки. Кирилл кивнул и, оставив французов обсуждать свои центровки, направился дальше по цеху. Ульянин, следуя за ним, тихо заметил, что французы, при всех их знаниях, иногда бывают невыносимы. Кирилл ответил, что неважно, кто именно построит машину: француз, русский или китаец. Важно, чтобы она полетела. А для этого нужно, чтобы все работали вместе. Но напоминать о том, кто здесь хозяин, иногда полезно.

Затем они вышли на заводской двор и направились к полигону: огромному ровному полю, расчищенному в трёх верстах от завода. Здесь, на утрамбованной грунтовой дорожке, уже стоял планёр: лёгкая, почти невесомая конструкция из бамбука и полотна, похожая на гигантского кузнечика. Вокруг планёра суетились механики. Испытатель, молодой офицер, прикомандированный к заводу, уже сидел в открытой кабине и проверял рули. Планёр должны были разогнать по полю с помощью лебёдки, намотанной на вал паровой машины.

Кирилл занял место на небольшой наблюдательной вышке, построенной у края поля. По команде Ульянина паровая машина загудела, трос натянулся, и планёр, дёрнувшись, покатился по траве. Он бежал всё быстрее и быстрее, подпрыгивая на кочках, и наконец, оторвавшись от земли, пролетел несколько саженей, прежде чем снова коснуться травы. Это был не полёт в полном смысле слова, а скорее длинный прыжок. Но для тех, кто стоял на вышке, это было чудо. Человек, пусть на несколько секунд, но оторвался от земли. Кирилл, не отрываясь, смотрел на планёр, пока тот не остановился в дальнем конце поля. Затем он повернулся к Ульянину и, уже не сдерживая эмоций, сказал:

– Полковник, это работает. Я видел это. Теперь главное это мотор.

Они проговорили ещё около часа, обсуждая детали. Ульянин докладывал, что параллельно с доводкой французского проекта русские инженеры разрабатывают свой вариант, это биплан, который обещает быть устойчивее и грузоподъёмнее. Работы идут медленнее, но результаты обнадёживают. Кирилл одобрил оба направления и приказал не жалеть средств на испытания.

К концу дня, уже покидая завод, Кирилл собрал всех: французов, русских инженеров, Ульянина, мастеров, в небольшом зале административного корпуса. Он говорил недолго, но каждое его слово падало весомо. Он сказал, что доволен увиденным. Завод построен в рекордные сроки. Работа идёт, и идёт хорошо. Но этого мало. Он хочет, чтобы к осени следующего года, а именно к октябрю 1898 года, первый русский аэроплан с мотором поднялся в воздух. Не планёр, не модель, а полноценная машина, способная нести пилота и груз. Он понимает, что это трудно. Он понимает, что это требует времени и средств. Но он верит, что люди, собравшиеся здесь, способны это сделать. И он лично приедет через год, чтобы увидеть полёт. А пока тоьько работать. Каждый день, каждую смену. Потому что время не ждёт, и другие страны тоже не спят.

Он вышел из зала и направился к экипажу. Ульянин, провожавший его, спросил, не желает ли Его Величество отдохнуть с дороги. Кирилл ответил, что отдохнёт в поезде, на пути в Нижний Новгород. График был плотным: сразу после Воронежа он отправлялся на ГАЗ, затем уже на Урал, в Сибирь, к Тихому океану. Ему предстояло проехать полстраны и увидеть всё, что он построил за эти годы. И Воронеж был только началом.

Уже сидя в вагоне, он сделал короткую запись в путевом дневнике: «Воронеж. 22 мая 1897 года. Завод построен. Цеха работают. Планёр испытан. Французы учатся вежливости. Срок октябрь 1898 года. Через год вернусь и увижу первый полёт». Затем, подумав, добавил: «Они думают, что это невозможно. Они просто не знают, с кем имеют дело». Он закрыл дневник и стал смотреть в окно. За стеклом проплывали поля и перелески, а впереди его ждал Нижний Новгород. И ГАЗ. И новые испытания.