Текст книги "Последний император. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Кирилл слушал, задавал вопросы, уточнял детали, но в голове его уже складывалась картина не просто строительной площадки, а будущего учебного процесса. Он представлял себе, как через три или четыре года по этим дорожкам пойдут курсанты в новой форме, не той, что носят в юнкерских училищах, а особой, разработанной специально для академии. Как в аудиториях зазвучат лекции по баллистике, стратегии, военной экономике, логистике. Как в лабораториях будут ставить опыты с новыми взрывчатыми веществами и сплавами. Как на полигоне загрохочут первые орудия, созданные здесь же, на опытном заводе. Как в стратегическом павильоне офицеры будут двигать флажки по картам, разыгрывая сражения, которые ещё не произошли. И всё это будет работать на одну цель: сделать русскую армию умной, быстрой и технически превосходящей любого возможного противника.

– Александр Павлович, – сказал он, когда они вернулись к экипажу, – я доволен тем, что вижу. Но помните, о чём мы говорили в прошлый раз. Лабораторное оборудование должно быть лучшим, не жалейте денег на приборы. И преподавателей ищите уже сейчас. Не ждите, пока здания будут готовы. Пишите профессорам в Москву, в Петербург, в Дерпт, за границу. Предлагайте им жалованье вдвое против университетского, казённые квартиры, право на исследовательскую работу. Мы должны собрать здесь цвет науки, а не тех, кто не нашёл себе места в других местах.

Гуляев кивнул и, помедлив, спросил:

– Позвольте вопрос, Ваше Величество. Вы говорили, что академия должна быть лучшей в Европе. Но конкуренция у нас серьёзная: немецкий генеральный штаб, французские, английские военные колледжи. С кем вы хотите мериться в первую очередь?

Кирилл задумался всего на мгновение. Ответ у него был готов давно.

– Ни с кем, – сказал он. – Я не хочу мериться. Я хочу, чтобы через десять лет немцы и англичане сами мерились с нами. Чтобы они приезжали сюда, смотрели нашу программу, наши лаборатории, наши полигоны и говорили: «Нам есть чему поучиться у русских». Вот тогда мы сделаем своё дело. Хотя нет, хватит уже со всеми делиться нашими секретами. Пусть для них будет огромным сюрпризом откуда у нас такие серьёзные изменения.

Кирилл кивнул и в последний раз обвёл взглядом плато. Он знал, что эта стройка будет долгой и трудной. Что она потребует миллионов рублей, тысяч рабочих рук и многих лет, прежде чем из этих котлованов поднимутся корпуса. Но он знал и другое: сегодня здесь был заложен не просто камень. Здесь был заложен фундамент будущей русской армии: умной, быстрой и беспощадной. Такой армии, которую еще никто в мире никогда не видел. А у нас она будет именно такой, непобедимая армия.

Он сел в экипаж. Лошади тронули. Позади осталась стройка, которая теперь, после его визита, получила не только официальное высочайшее благословение, но и тот заряд уверенности, который даёт людям сознание, что они делают что-то по-настоящему великое. Впереди была станция, поезд, долгая дорога обратно в Петербург и новые дела. Но где-то в глубине души Кирилл знал, что этот день, он один из тех, ради которых он живёт. Потому что здесь, на этом уральском плато, он сегодня положил начало не просто академии. Он положил начало новой армии. И если однажды эта армия выиграет войну, которая ещё не началась, то первый камень в эту победу был заложен сегодня.

Глава 5
Подпись

В Петербург Кирилл вернулся в начале июня, когда город уже вступил в пору белых ночей, ту странную, призрачную пору, когда солнце лишь ненадолго прячется за горизонт и небо над Невой всю ночь напролёт хранит бледный, серебристый свет, похожий на отблеск далёкого пожара. Он любил это время больше всех других петербургских сезонов, может быть, потому, что в белые ночи город, обычно холодный и надменный, становился почти приветливым, а может быть, потому, что сам он в эти ночи спал ещё меньше обычного и, стоя у открытого окна, мог часами смотреть на пустынные набережные, думая о том, что сделано и что ещё предстоит сделать.

Но в этот раз у окна ему стоять не пришлось. Едва поезд остановился на Николаевском вокзале и он сошёл на перрон, как Стрепетов, встречавший его с неизменной кожаной папкой под мышкой, доложил, что французская делегация прибыла в Петербург два дня назад и ожидает аудиенции. Глава делегации, министр иностранных дел Франции Габриэль Аното, остановился в особняке на Английской набережной и уже дважды справлялся о времени возвращения Его Величества. Кирилл выслушал это сообщение и коротко кивнул: он ждал французов и, признаться, был удивлён, что они управились так быстро. Переговоры, начатые графом Монтебелло в Москве, судя по всему, получили в Париже самый горячий приём, и теперь дело шло к тому, ради чего он всё это затевал, к формальному, торжественному, скреплённому подписями союзу.

– Назначай на завтра, – сказал он Стрепетову, садясь в карету. – Но прежде я хочу видеть Витте и Лобанова-Ростовского. Пусть будут у меня через час. И пришли бумаги, которые накопились за время моего отсутствия. Я буду работать до ночи.

Стрепетов, привыкший к тому, что император после долгой дороги не отдыхает, а принимается за дела с утроенной энергией, молча кивнул и исчез. Карета тронулась. За окнами проплывал летний Петербург: чистый, прибранный после весенней распутицы, с яркой зеленью скверов, с прогуливающимися по набережным дамами в светлых платьях, с разносчиками, звонко выкрикивавшими названия газет. Газетчики, кстати, уже вовсю обсуждали грядущий договор с Францией, слухи, как это всегда бывает, просочились раньше официальных сообщений, и теперь все от аристократических салонов до портовых трактиров гадали, чем обернётся для России этот союз.

В Аничковом дворце его уже ждали. Витте, Лобанов-Ростовский и вызванный дополнительно начальник Генерального штаба Обручев сидели в малой приёмной и, судя по их лицам, только что закончили какой-то непростой разговор. При появлении императора все трое поднялись. Кирилл, не садясь, прошёл к своему рабочему столу, бросил на него папку с дорожными бумагами и, обернувшись, спросил:

– Докладывайте. Что решили французы?

Докладывал Лобанов-Ростовский. Старый князь, служивший ещё при Александре II, за свою долгую карьеру подписал не один десяток международных соглашений, но сейчас, рассказывая о результатах переговоров, он заметно волновался. Видно было, что он и сам до конца не верит в то, что говорит.

– Ваше Величество, условия, которые вы предложили графу Монтебелло, приняты Парижем почти без изменений. Более того, французы настаивают на расширении сотрудничества. Они готовы предоставить беспроцентный кредит в размере пятиста двадцати миллионов франков, что на двадцать больше, чем мы просили, с погашением в течение двенадцати лет. Половина этой суммы может быть погашена товарными поставками: лес, керосин, а также, – он заглянул в бумагу, – зерно и лён, если у нас будут излишки. Взамен они просят гарантий, которые вы уже обещали: немедленное военное выступление в случае нападения третьей стороны на Францию. И ещё они просят нас согласовать мобилизационные планы.

Кирилл перевёл взгляд на Обручева. Начальник Генерального штаба, сухощавый, подтянутый, с лицом человека, привыкшего иметь дело с цифрами и фактами, доложил:

– Мобилизационный план, Ваше Величество, может быть скорректирован. Мы уже предусмотрели ускоренную переброску войск к западной границе с использованием Транссиба и новых веток. Если французы хотят знать детали, мы можем поделиться с ними в пределах разумного. Но я бы рекомендовал не раскрывать всего сразу. Союзники сегодня друзья, а завтра могут стать соперниками.

– Согласен, – кивнул Кирилл. – План скорректируйте, детали держите в секрете. Французам дадим заверения, что удар по Германии, если она нападёт, будет нанесён нами в течение четырёх недель с момента мобилизации. Этого достаточно, чтобы они чувствовали себя защищёнными, но не настолько, чтобы успеть передать наши секреты кому не следует. Теперь о деньгах. Сергей Юльевич?

Витте развернул на столе ведомость, которую, видимо, готовил заранее.

– Пятьсот двадцать миллионов франков это примерно сто девяносто пять миллионов рублей золотом. Сумма очень колоссальная. Половина пойдёт на Мурманскую верфь, это позволит нам ускорить строительство минимум вдвое. Вместо десяти лет управимся за пять. Четверть на секретный проект в Воронеже, как вы и хотели. Оставшаяся четверть на достройку станкостроительных заводов и на элеваторную сеть, все остальное на ускорение строительства жд дороги. Но я должен предупредить, Ваше Величество: даже с этим кредитом у нас будет дефицит примерно в двадцать миллионов рублей на ближайшие два года. Его придётся покрывать либо из внутренних займов, либо из ускоренного сбора новых налогов.

– Дефицит меня не пугает, если он временный и обеспечен будущими доходами, – ответил Кирилл. – А вот что меня беспокоит: насколько мы будем зависимы от французов? Я не хочу, чтобы через десять лет они диктовали нам условия так же, как сейчас диктуют туркам или китайцам.

Лобанов-Ростовский, погладив седую бакенбарду, ответил с той осторожностью, которая свойственна старым дипломатам:

– Зависимость всегда взаимна, Ваше Величество. Мы будем должны им деньги, они будут должны нам безопасность, несмотря на то, что это мы им гарантировали безопасность. Мы будем поставлять им лес и керосин, а они нам станки и инженеров. Если мы увязнем в отношениях настолько, что разрыв станет невыгоден обеим сторонам, это и будет гарантией. Главное не ослаблять собственной промышленности. Пока мы строим заводы, пока мы выпускаем свои станки, пока мы готовим своих инженеров, мы остаёмся хозяевами положения.

– Именно так я и мыслю, – сказал Кирилл. – Поэтому подписание договора это не финал, а начало. Завтра я хочу провести церемонию не в парадной зале Зимнего, а здесь, в Аничковом, в моём кабинете. Без лишней помпы, без толпы журналистов. Только мы, французы и секретари. Мы подпишем основной договор о союзе, секретный протокол о военных обязательствах и кредитное соглашение. А после этого я хочу поговорить с Аното один на один.

Оставшись один, Кирилл подошёл к окну и стал смотреть на Неву. По серой воде медленно скользил буксир, тянувший за собой баржу с дровами. Обычный петербургский день. Обычный сумрак. Но для него этот день был необычным. Через несколько часов в этом самом кабинете будет подписан договор, который определит внешнюю политику империи на десятилетия вперёд. Он вспомнил, как в прошлой жизни читал о том, что Александр III, его предшественник в этом теле, годами колебался, не решаясь связать себя союзными обязательствами. Осторожность его была понятна: Россия слишком часто влезала в европейские войны и слишком дорого за это платила. Но теперь времена изменились. Осторожность превратилась в слабость, а слабость в приглашение для агрессора. Кирилл знал это, потому что видел, чем кончилась политика уклонения в той, другой истории. Он не собирался повторять чужих ошибок. Лучше иметь союзника сейчас, чем искать его потом, когда грянет гром. Лучше получить деньги и технологии сейчас, чем пытаться догнать ушедший вперёд мир в одиночку. Пятьсот двадцать миллионов франков это не просто цифра в бюджете. Это Мурманская верфь, которая станет северными воротами империи. Это авиационный завод в Воронеже, о котором пока не знает никто, кроме горстки посвящённых. Это станки для Красноярска и пушки для Порт-Артура. Он знал, что этот союз не будет вечным. Что однажды интересы России и Франции разойдутся. Но сейчас, в 1896 году, этот договор был нужен обеим сторонам. И он, император, был тем, кто сумел превратить взаимную нужду в работающий механизм.

На следующий день, в три часа пополудни, карета с французским триколором остановилась у подъезда Аничкова дворца. Габриэль Аното, высокий, элегантный, с ухоженной бородкой и живыми, умными глазами, поднялся по лестнице в сопровождении графа Монтебелло и двух секретарей. В кабинете императора их уже ждали: сам Кирилл, стоявший у стола, на котором были разложены тексты договоров, Лобанов-Ростовский и Витте. Никого больше.

Кирилл шагнул навстречу Аното и пожал ему руку. Он знал, что французский министр это один из самых влиятельных политиков Третьей республики, человек, который во многом определяет внешнюю политику Парижа, и знал также, что Аното смотрит на Россию с тем же прагматизмом, с каким он сам смотрел на Францию: как на инструмент для достижения своих целей. Это было честно. Это было понятно. И это устраивало обоих.

– Господин министр, – сказал он по-французски, без переводчика, чем сразу заслужил одобрительный взгляд Аното, – я рад приветствовать вас в Петербурге. Надеюсь, белые ночи произвели на вас впечатление.

– Они прекрасны, Ваше Величество, но, признаюсь, сегодня я ждал не ночи, а утра, чтобы поскорее увидеть вас. То, что мы собираемся подписать, без преувеличения изменит Европу.

– Я тоже так думаю, – ответил Кирилл. – Давайте же сделаем это.

Секретари разложили бумаги на столе. Тексты были подготовлены заранее и на русском, и на французском, с выверенными до запятой формулировками. Основной договор состоял из восьми статей, в которых стороны признавали друг друга стратегическими союзниками, обязывались оказывать взаимную военную помощь в случае нападения третьей державы и соглашались координировать внешнюю политику по ключевым вопросам. Секретный протокол, приложенный к договору, содержал конкретные обязательства по срокам мобилизации, направлениям ударов и обмену разведывательной информацией. Кредитное соглашение, третье в этой пачке, фиксировало сумму, сроки, условия погашения и особо оговаривало, что часть долга может быть выплачена товарами, а именно: лесом, керосином, зерном, льном.

Кирилл внимательно перечитал каждый документ. Он делал это не для вида, он действительно проверял каждую статью, каждую цифру, как проверял когда-то в прошлой жизни контракты на поставку оборудования. Аното, заметив это, переглянулся с Монтебелло, но ничего не сказал. Вместо этого он взял перо и первым поставил свою подпись под договором, такую размашистую, с завитушками, как было принято во французской дипломатии. Затем перо взял Кирилл. Он подписал так же твёрдо, как подписывал указы, – «Николай», без титулов, без лишних украшений, только имя, которое он теперь носил по праву. Секретари промокнули чернила пресс-папье. Дело было сделано.

Когда все формальности были соблюдены и секретари удалились, Кирилл пригласил Аното остаться для приватной беседы. Они прошли в соседнюю гостиную, где был сервирован лёгкий ужин, и сели друг напротив друга, как два старых знакомых, хотя виделись впервые в жизни. Кирилл заговорил первым.

– Господин министр, я хочу, чтобы вы знали: для меня этот союз это не просто бумага. Я собираюсь строить новую Россию, и Франция в этом строительстве это наш главный партнёр. Но я не хочу, чтобы наше партнёрство ограничивалось только военными вопросами. Воюем мы редко, а торгуем каждый день. Я прошу вас помочь мне наладить промышленное сотрудничество. Мне нужны ваши инженеры, самые лучшие, каких вы можете прислать. Мне нужны ваши технологии, не оружие, а гражданские: металлургия, химия, оптика, электротехника. И я готов платить за это не только деньгами, но и сырьём, и доступом к нашему рынку.

Аното слушал с интересом. Он видел перед собой не того молодого императора, о котором в Париже ходили слухи как о чудаке, помешанном на заводах и железных дорогах. Он видел перед собой прагматика, который говорит на языке бизнеса, понятном любому французскому буржуа.

– Ваше Величество, – ответил он, – я передам ваши слова моему правительству. Думаю, они найдут отклик. Но у меня есть встречный вопрос. Мой президент очень хотел бы знать: как вы видите будущее Европы? Германия это наш общий враг. Но что после? Что будет с Австрией, с Балканами, с османскими владениями?

Кирилл усмехнулся. Политик есть политик, он всегда смотрит на шаг вперёд.

– Я вижу Европу как континент, где живут сильные, стабильные государства, связанные торговлей и взаимным уважением. Австрия это дряхлеющая империя, она рано или поздно распадётся, и я не хочу, чтобы её обломки стали яблоком раздора. Балканы это сложный узел, который мы должны развязывать вместе, а не рубить с плеча. Османская империя это больной человек Европы, и когда он умрёт, мы с вами должны быть готовы к тому, чтобы его наследство не досталось кому-то одному. Я не хочу войны за передел мира. Я хочу мира, в котором Россия и Франция будут сильны и уважаемы. Это возможно, если мы будем действовать сообща.

Аното чуть наклонил голову, словно соглашаясь с услышанным, но не до конца. Он был слишком опытным дипломатом, чтобы верить в мир на словах.

– Красивая картина, Ваше Величество. Я бы хотел, чтобы она стала реальностью. Но для этого нам обоим нужно быть сильными. И я рад, что сегодня мы сделали шаг к этой силе.

Они ещё около часа проговорили о деталях: о сроках присылки инженеров, о торговых квотах, о совместных проектах в химической промышленности. Аното оказался человеком дотошным и знающим, он задавал вопросы, которые не задал бы дилетант, и Кирилл, отвечая на них, всё больше убеждался в том, что не ошибся с союзником. Когда наконец французский министр откланялся и карета его скрылась в сумерках белой ночи, Кирилл остался в кабинете один.

Он подошёл к столу, на котором ещё лежали подписанные договоры, и некоторое время стоял, глядя на них. Потом взял один из листов: секретный протокол и перечитал его ещё раз. В этом протоколе было всё, чего он добивался два года: гарантия безопасности, деньги на индустриализацию, доступ к технологиям, партнёрство с великой державой на равных. Но в нём же было и то, чего он опасался: обязательство воевать. Не за себя. За Францию. И однажды это обязательство может быть предъявлено к оплате. Но он понимал и другое, что исполни кредитное соглашение и это обязательство

Он запер документ в сейф и, вернувшись к рабочему столу, развернул большой лист ватмана, на котором уже несколько недель вычерчивалась схема будущего авиационного завода в Воронеже. Теперь у него были деньги на этот проект. Теперь можно было двигаться дальше. Он взял карандаш, склонился над чертежом и забыл о времени. За окнами Аничкова дворца медленно гасла бледная заря, уступая место новому дню. А он всё работал, потому что знал: этот договор —это только начало, и настоящая работа ещё впереди. Но сегодня можно было позволить себе на минуту задуматься о том, что день, который только что миновал, войдёт в учебники истории. И войдёт он туда не как день поражений и уступок, а как день, когда Россия нашла союзника и получила средства для великого рывка. И он, император, был тем, кто этот день создал.

Глава 6
Фабрика

Спустя время.

Кирилл сидел в своём кабинете в Аничковом дворце и смотрел на ведомость, которую только что принёс Витте. Ведомость была сухой, как все финансовые документы, но за её колонками цифр скрывалась история, которая ему очень не нравилась. Французский кредит, полученный на таких выгодных условиях, имел одно неудобное последствие: часть долга следовало погашать товарами, и товары эти нужно было произвести в достаточном количестве. Лес, керосин, зерно, лён всё это требовалось поставлять во Францию в объёмах, которые вдвое превышали нынешние возможности российской промышленности. Между тем спрос рос и внутри страны, и у других иностранных покупателей, а фабрики, которые он заложил, только начинали выходить на проектную мощность. Получалась дилемма: если гнать товар только французам, встанут другие рынки. Если распределять поровну, то не хватит никому. А если не поставить товар вовремя, придётся платить звонкой монетой из казны, которая и без того трещала по швам от количества проектов начатых императором.

Он отодвинул ведомость и вызвал Стрепетова.

– Мне нужен Морозов, – сказал он коротко. – Телеграфируй в Архангельск: пусть готовит фабрику к высочайшему осмотру. Я выезжаю завтра.

И вот теперь, спустя трое суток пути, поезд снова подходил к знакомому перрону архангельского вокзала. За окном проплывали всё те же северные пейзажи: сосны, болота, серое небо, но теперь к ним добавилось нечто новое: вдоль насыпи тянулись штабеля готовой продукции, укрытой рогожей и ждущей отправки. Грузовые составы, гружённые доской и фанерой, встречались всё чаще. На станциях, которые поезд проезжал без остановок, суетились рабочие, грузившие лес на платформы. Фабрика работала. Но работала ли она так, как ему было нужно?

Савва Морозов встретил императора на перроне, всё такой же сухощавый, всё с тем же лихорадочным блеском в глазах, но теперь уже не в простой тужурке, а в добротном сюртуке, с орденом на шее, пожалованным за успешное ведение дела. Он явно гордился и фабрикой, и собой, но, завидев выражение лица императора, сразу перестал улыбаться.

– Ваше Величество, я готов показать вам всё, что мы сделали. Вторая очередь запущена, третья строится. Но я вижу, что вы не с простым осмотром.

– Вы правы, Савва Тимофеевич, – ответил Кирилл, пожимая ему руку. – Я приехал ставить задачу. И задача эта такова: фабрика должна давать столько продукции, чтобы нам хватало и на Францию, и на прочих покупателей, и на собственные нужды. И не через пять лет, а через год. Покажете мне, как это можно сделать, – хорошо. Не покажете, то будем думать, как расширяться иначе.

Они поехали к фабрике. За год, прошедший с прошлого его визита, промышленный городок разросся почти вдвое. К уже знакомым корпусам добавились новые: цех фанерного производства, сушильные камеры второй очереди, склад готовой продукции размером с хороший вокзал. Трубы котельной дымили ровным, густым дымом, а от реки, где теперь стояли уже не два, а четыре причала, доносились гудки пароходов. На одном из причалов как раз шла погрузка: ящики с фанерой уходили на борт норвежского судна. На другом стоял пароход под французским флагом, тот самый, который должен был везти первую партию леса в Руан в счёт погашения кредита. Кирилл заметил его и, указав на него Морозову, спросил:

– Сколько они берут?

– Десять тысяч кубов фанеры и столько же доски, Ваше Величество. Это первая поставка. Но французы запросили ещё вдвое больше на будущий год. Говорят, готовы брать всё, что мы дадим, по нашей цене. Но мы пока физически не можем дать больше.

– Вот об этом я и хочу поговорить, Савва Тимофеевич.

Они прошли в административный корпус, где в том же самом скромном зале с картами и чертежами Морозов разложил перед императором производственные ведомости. Цифры, которые он приводил, были по-своему впечатляющими. За минувший год фабрика удвоила выпуск фанеры и доски, довела качество до европейского стандарта, завоевала рынки Скандинавии, Голландии и Англии. Но те же цифры неумолимо показывали, что при нынешних мощностях фабрика может дать не более шестидесяти процентов от того, что требовалось для покрытия французских обязательств, внутреннего спроса и экспорта в третьи страны. Оставшиеся сорок процентов всё ещё уходили за границу в виде кругляка, того самого, с которым Кирилл поклялся покончить.

– Мне нужна третья очередь, – сказал Кирилл, откладывая ведомость. – И четвёртая. Всё, что вы успеете построить за ближайшие два года. Я дам вам на это средства из французского кредита отдельной строкой. Но с условием: через год фабрика должна выдавать вдвое больше продукции. Через два ещё вдвое. Я хочу, чтобы слово «кругляк» исчезло из таможенных отчётов навсегда. Чтобы всё, что мы продаём за границу, было обработано здесь: в доски, в фанеру, в мебельный щит, в паркет, во что угодно, но только не в сыром виде. Государство поддержит вас пошлинами: те, кто гонит кругляк, будут платить повышенный тариф. Те, кто продаёт готовое, получит льготы. Но фабрика должна быть готова переварить весь этот лес.

Морозов слушал, записывал, но Кирилл заметил, что он несколько раз хмурился, и понял: есть ещё что-то, о чём промышленник не решается сказать прямо.

– Вы чем-то обеспокоены, Савва Тимофеевич? Говорите как есть.

– Ваше Величество, – Морозов помедлил, – я могу построить ещё два цеха. Я могу нанять ещё пятьсот рабочих. Но есть предел, который от меня не зависит. Лес. Сейчас мы берём его с делянок в радиусе ста вёрст. Строевой лес там есть, но его не бесконечно много. Если мы будем наращивать объёмы такими темпами, через десять лет вокруг Архангельска не останется ни одного спелого дерева. Мы вырубим всё. И тогда фабрика встанет, сколько цехов ни строй.

Кирилл выслушал это и вдруг почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Он помнил фотографии из будущего, те, что видел ещё в прошлой жизни: вырубленные, обезображенные леса, пустоши на месте тайги, и это было не только в Сибири, но и на русском Севере. Тогда, глядя на эти фотографии, он думал: «Кто же это допустил?» Теперь он сам был тем, кто мог либо допустить, либо предотвратить. И ответ был очевиден.

– С этого дня, – сказал он, и его голос приобрёл ту самую твёрдость, которая не оставляла сомнений в том, что приказ будет исполнен, – мы вводим правило: сколько вырубил, столько посади. Я хочу, чтобы при фабрике был создан лесной питомник. Не маленький, не для галочки, а настоящий, на сотни десятин. Пусть выращивают саженцы: сосну, ель, лиственницу, дуб. Каждую весну новые деревья должны идти в землю на месте вырубок. Я поручу министерству земледелия разработать устав о лесовосстановлении для всех казённых и частных рубок. Но ваша фабрика, Савва Тимофеевич, станет образцом. Вы сделаете это первым, и другие последуют за вами.

Морозов записал это в свой блокнот и, Кирилл заметил, напротив слов «питомник» поставил несколько вопросительных знаков. Видимо, он никогда прежде не занимался лесовосстановлением и теперь прикидывал, во сколько это обойдётся. Но спорить не стал. Он уже знал, что если император сказал «хочу», то это не пожелание, а директива, и спорить с ней это только терять время.

Они вышли из административного корпуса и направились к реке, туда, где заканчивалась узкоколейка и начинались причалы. У причалов жизнь кипела: краны поднимали тюки с фанерой, рабочие ворочали доски, пароходы дымили. Кирилл остановился и долго смотрел на эту картину. Потом, не оборачиваясь к Морозову, сказал:

– Я хочу, чтобы через десять лет, когда кто-нибудь спросит, где берут лучший лес в Европе, ему отвечали: в России. И чтобы тот, кто это спросит, приехал сюда и увидел не пустошь, а лес. Густой, здоровый, молодой. И завод, который работает. И людей, которые при деле. Вот тогда я скажу, что мы сделали то, что должны были сделать.

Морозов стоял рядом, молчал и смотрел туда же, куда и император, а именно: на реку, на корабли, на бесконечные штабеля леса, который уходил в мир и платил по счетам империи. Он, кажется, впервые за долгое время задумался не о прибыли, а о том, что останется после него. Останется ли лес? Или только цифры в бухгалтерских книгах?

– Ваше Величество, – произнёс он наконец, – питомник будет. Лес будет. Фабрика будет. Я вам это обещаю.

Кирилл обернулся и посмотрел ему в глаза. Он увидел там не только купеческий расчёт, но и что-то ещё, что-то похожее на ту самую искру, которая загорается в людях, когда они перестают работать только ради денег и начинают работать ради дела.

– Тогда я спокоен, – сказал он. – А теперь покажите мне, что у вас с новой сушильной камерой. Мне говорили, там пар подаётся под высоким давлением. Это правда?

И они пошли обратно, в цеха, в жар и грохот, обсуждая уже не стратегию, а детали: температуру сушки, влажность сырья, скорость подачи пил. Потому что именно из таких деталей, а не только из великих планов, и вырастала та самая Россия, которую он строил.

Поезд императора уже стоял под парами на архангельской станции, готовый тронуться в долгий обратный путь, когда Кирилл, уже поднявшийся было в вагон, вдруг остановился на подножке и повернулся к провожавшему его Морозову. Что-то не давало ему покоя: какая-то мысль, которая бродила в голове весь последний час, пока они осматривали сушильные камеры и говорили о питомнике. Мысль эта была не о лесе, не о станках, не о пиломатериалах. Она была о деньгах, о тех самых деньгах, которые Франция согласилась принимать товаром вместо звонкой монеты.

– Савва Тимофеевич, – сказал он, спускаясь обратно на перрон, – задержите отправление на четверть часа. Я хочу ещё раз пройти с вами в административный корпус. Есть разговор.

Морозов, уже мысленно распрощавшийся с императором и начавший прикидывать, как организовывать питомник, удивлённо поднял бровь, но спорить не стал. Они вернулись в тот самый зал, где ещё полчаса назад обсуждали графики поставок, и Кирилл, не садясь, подошёл к карте, висевшей на стене. Карта изображала не Россию, а Европу: линии торговых путей, порты, рынки сбыта. Некоторое время он молча смотрел на неё, потом обернулся.

– У меня вопрос, Савва Тимофеевич. Мы поставляем французам доску и фанеру. Сколько стоит кубический метр нашей фанеры по контракту?

Морозов назвал цифру.

– А сколько стоит готовый мебельный гарнитур, сделанный из такого же дерева, но проданный в Париже под маркой какого-нибудь парижского краснодеревщика?

Морозов, почуяв, куда клонит император, усмехнулся и назвал другую цифру в пятнадцать раз большую.

– Именно, – Кирилл ткнул пальцем в карту. – Мы продаём лес, а французский столяр превращает его в стулья, столы и буфеты, которые стоят вдесятеро дороже сырья. Мы кормим парижских ремесленников, вместо того чтобы кормить своих. Это несправедливо. И главное это глупо с точки зрения казны. Если мы будем продавать готовую мебель, мы сможем погасить французский кредит втрое быстрее и получить сверху прибыль, а не только закрытие долга.

Он отошёл от карты и сел за стол, жестом пригласив Морозова садиться напротив.

– Я хочу, чтобы прямо здесь, в Архангельске, рядом с вашей фабрикой, был построен мебельный цех. Не мастерская на двадцать человек, а полноценное производство, оснащённое лучшими станками: шлифовальными, фрезерными, токарными по дереву. Цех должен выпускать мебель дорогую, высокого качества, на уровне лучших европейских образцов. Стулья, столы, буфеты, комоды, книжные шкафы, спальные гарнитуры. Всё из нашего леса, всё обработано здесь, всё продано за границу по цене, которую мы сами назначим. Спрос будет: Европа богатеет, буржуазия растёт, каждый лавочник хочет обставить свой дом не хуже, чем у аристократа. Мы дадим ему такую мебель. И он заплатит нам.

Морозов слушал, и его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно подрагивали, явно признак того, что мозг промышленника уже включился на полную мощность, просчитывая затраты, окупаемость, сроки. Но одновременно на его лице проступало и сомнение.