Текст книги "Последний император. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

– Ваше Величество, идея прекрасная. Я сам думал об этом ещё год назад, но не решился загружать вас ещё одной затеей. Сейчас могу сказать так: дело стоящее. Но есть три загвоздки. Первая это кадры. Где взять столяров-краснодеревщиков такого уровня, чтобы их мебель покупали в Париже? У нас хорошие плотники, но мебель это другое искусство. Вторая это мода. Европейский покупатель капризен. Сегодня в моде одно, завтра другое. Мы должны не просто сделать мебель, а сделать такую, которая будет соответствовать вкусу парижского или лондонского буржуа. И третья это станки. То оборудование, что у нас есть, не годится для тонкой работы. Нужно закупать специальное, скорее всего, у немцев или швейцарцев.

Кирилл ответил не сразу. Он ожидал этих вопросов и подготовился к ним.

– По кадрам. Я уже думал об этом. Первых мастеров мы пригласим из Европы, не французов, пожалуй, а шведов или датчан, у них хорошая школа. Они обучат наших. Для этого при мебельном цехе мы откроем ученическую мастерскую. Через три года у нас будут свои краснодеревщики не хуже парижских. По моде: наймём художника-проектировщика, который будет следить за европейскими журналами, посещать выставки, присылать эскизы. Вы, Савва Тимофеевич, сами ездите в Европу не раз в год, вот и возьмите это в свою заботу. Мебель должна быть не просто добротной, а красивой. Той, которую захочется поставить в гостиной, а не прятать в чулан. По станкам: закупим. Деньги есть. Я распоряжусь, чтобы Вите выделил из французского кредита отдельную сумму на оснащение мебельного цеха. Десять тысяч рублей это достаточно для начала?

Морозов кивнул, и по его лицу Кирилл понял, что промышленник уже мысленно перенёсся в будущее, где на месте пустыря рядом с фабрикой стоит длинный кирпичный корпус с большими окнами, внутри которого пахнет лаком и полировкой, а на верстаках лежат детали будущих гарнитуров. Рядом с ним в этом видении стояли и покупатели, не архангельские купцы, а иностранцы, прибывшие на специально построенный выставочный зал. Морозов даже прищурился, словно уже прикидывал, где разместить этот самый зал.

– Я поддерживаю это дело, Ваше Величество, – произнёс он наконец. – Более того, я хочу предложить вот что. Когда цех заработает и пойдёт первая продукция, мы не просто будем продавать её за границу, а устроим в Архангельске постоянную ярмарку. Пусть сюда приезжают оптовики из Европы, смотрят образцы, заключают контракты. Мы можем сделать так, что слово «архангельская мебель» станет знаком качества не хуже «венской».

– Хорошо, – сказал Кирилл, поднимаясь. – Начинайте готовить смету. Я жду её через месяц. Строительство начнём весной, одновременно с третьей очередью фанерного цеха. И ещё одно, Савва Тимофеевич. Вы правильно заметили: мебельный цех это не производство первой необходимости. Он даст отдачу не через год, а через три, может быть, пять. Но именно поэтому я хочу, чтобы он был заложен сейчас. Пока мы строим дороги, заводы и верфи, мы должны думать и о том, что будет после. Когда всё остальное сделано, мебельный цех станет той самой вишенкой на торте, которая покажет Европе: Россия умеет не только пахать и воевать. Россия умеет создавать красоту. И эта красота будет стоить денег. Огромных денег.

Он пожал руку Морозову и на этот раз действительно направился к поезду. Через несколько минут паровоз дал гудок, и состав, лязгнув сцепками, тронулся. За окнами замелькали пригороды Архангельска, затем были знакомые леса, болота, редкие деревушки. Кирилл сидел у окна, но уже не смотрел наружу. Перед ним лежала раскрытая записная книжка, и в ней, среди других пометок, появилась новая строчка: «Мебельный цех. Архангельск. Весна 1897. Смета Морозов». А ниже, помельче, приписка для себя: «Пусть Европа покупает не просто доски. Пусть покупает стулья, за которые заплатит вдесятеро. И пусть знает, у кого она их купила».

Путь до Петербурга занял почти четыре дня. В столице его ждал Витте с новыми предложениями по налогам, Столыпин с первыми результатами переселенческой программы, Обручев с мобилизационными расчётами для французов. Он знал, что снова погрузится в работу, что опять будет недосыпать и забывать обедать, и всё же в глубине души он чувствовал удовлетворение. Архангельская фабрика выходила на новый уровень. Лес, который ещё вчера был просто деревьями, теперь должен был превратиться в мебель, сначала простую, потом дорогую, потом лучшую в Европе. И это превращение, как и всё, что он делал, было не просто бизнесом. Это была политика. Экономическая политика, которая делала Россию сильнее без единого выстрела.

Поезд набирал ход. Впереди был Петербург, а за ним новые проекты, новые заводы, новые замыслы. Он откинул спинку кресла, закрыл глаза и позволил себе на несколько минут представить, как через несколько лет в парижском салоне какой-нибудь мсье Дюпон будет принимать гостей и с гордостью показывать им новый гарнитур из карельской берёзы, сделанный в далёком русском Архангельске. И никто не посмеет сказать, что это не лучшая мебель в Европе.

Глава 7
Три доклада

В Петербург императорский поезд прибыл ранним утром, когда солнце уже поднялось над Невой, но город ещё не проснулся окончательно. Кирилл, почти не спавший в дороге, сошёл на перрон Николаевского вокзала в том состоянии особой, сжатой как пружина собранности, которая всегда наступала у него после долгих разъездов. Он знал, что в Аничковом дворце его уже ждут бумаги, накопившиеся за время отсутствия, и что гораздо важнее его ждут люди. Те самые люди, на которых он оставил текущее управление империей и от которых теперь требовал отчёта. Он вызвал троих: министра финансов Витте, министра земледелия Столыпина и начальника Генерального штаба Обручева, назначив каждому свой час. Витте на десять утра, Столыпина на час пополудни, Обручева на шесть вечера. Итого три доклада, три разговора, три пласта государственных дел, которые следовало разобрать за один день.

Витте явился минута в минуту. Он вошёл в кабинет с неизменной кожаной папкой под мышкой, но на этот раз вид у министра финансов был не такой бодрый, как обычно. За те недели, что Кирилл провёл в разъездах, Сергей Юльевич успел провести через Государственный совет налоговые законопроекты, согласовать с французами первые транши кредита и начать подготовку к строительству элеваторов. Всё это требовало не только ума, но и нервов, и нервов было потрачено немало. Витте тяжело опустился в кресло и, не дожидаясь вопросов, разложил на столе бумаги.

– Ваше Величество, – начал он, – я начну с самого неприятного, чтобы потом перейти к хорошему. Дефицит бюджета на этот год составит по моим расчётам около двадцати миллионов рублей. Это меньше, чем мы опасались, но всё же дефицит. Французский кредит покрывает лишь часть программы. Я вынужден просить вас утвердить два новых сбора: временный квартирный налог в городах с населением свыше десяти тысяч душ и повышение акциза на табак. Ни то, ни другое не вызовет народного восторга, но даст казне около семи миллионов. Остальное я надеюсь покрыть за счёт ускоренного сбора пошлин и доходов от винной монополии, которая с нового года вводится ещё в десяти губерниях.

Кирилл молча кивнул, но в душе у него шевельнулось знакомое, уже почти привычное за эти годы чувство, та самая смесь досады и холодного азарта. Восемнадцать миллионов дефицита. Два года назад эта цифра прозвучала бы как приговор. Теперь это лишь как досадная помеха, которую нужно устранить. Он вспомнил, как в прошлой жизни ему приходилось латать бюджеты заводов, где дыры были куда страшнее, а кредиторы были куда беспощаднее. Тогда он действовал по одному и тому же принципу: сначала найти скрытые резервы, потом необходимо увеличить доходы, и только в последнюю очередь можно резать расходы. Здесь, в масштабах империи, логика была та же. Винная монополия уже дала сто восемьдесят миллионов дополнительно. Таможенные пошлины дали ещё сорок. Подоходный налог только начинал работать. Значит, резервы ещё есть. Значит, нужно искать дальше. И он знал, где искать. Там, где деньги лежат без движения, не принося никому пользы. В земле. В недрах. В лесах, которые до сих пор уходят за границу за бесценок. Нужно только до них добраться.

Кирилл взял проект указа о налогах и медленно, пункт за пунктом, прочитал его. Квартирный налог бил по городским обывателям, но акциз на табак был менее чувствителен для бедных слоёв. Он вспомнил, как в прошлой жизни изучал налоговые системы разных стран, и счёл предложение взвешенным. Подписал. Затем спросил о французском кредите.

– Кредит поступает по графику, – доложил Витте. – Первый транш, тридцать миллионов франков, уже в Госбанке. Часть этих денег, согласно вашему повелению, направлена на ускорение строительства Мурманской верфи и на закупку станков для Красноярского завода. Кстати, Красноярский мост обещают сдать в октябре, что на месяц раньше срока, который вы поставили подрядчикам. Я взял на себя смелость премировать инженеров за усердие.

– Правильно сделали, – кивнул Кирилл. – А что со сгущёнкой и тушёнкой?

Витте позволил себе короткую улыбку, одну из тех редких улыбок, которые появлялись у него, когда дело касалось проектов, лично близких императору.

– Завод в Тамбове заложен, оборудование заказано в Германии, к осени начнут монтаж. Кубанский завод ждёт окончания уборочной, чтобы не отвлекать рабочих от полей. Сибирский пока на стадии изысканий. Но я уже договорился с датчанами о поставке сепараторов для сгущённого молока: у них лучшие в Европе, и они согласны продать нам технологию. Через год, я полагаю, мы сможем дать армии первую партию собственного сгущённого молока.

– Отлично. А теперь скажите мне, Сергей Юльевич, – Кирилл пристально посмотрел на министра, – как обстоят дела с теми, кто не хочет платить новые налоги? Я имею в виду не мужиков, а наших дорогих дворян, которые привыкли жить на всём готовом.

Витте помрачнел. Он ждал этого вопроса.

– Оппозиция в Государственном совете усиливается, Ваше Величество. Не открыто, открыто никто не решается выступать против ваших реформ. Но подспудно. Саботируют назначения, затягивают согласования, жалуются в частных письмах. Я бы советовал вам после коронации обновить состав Совета. Убрать тех, кто откровенно мешает, и ввести новых людей, из земства, из промышленников, из военных. Вы имеете на это полное право.

– Займёмся этим осенью, – сказал Кирилл. – А пока готовьте мне список. Не тех, кого убрать, а тех, кого поставить. Кто работает, тот и будет в Совете. Кто интригует пусть едет в свои имения и там интригует с соседями. Дальше.

Витте перевернул страницу и перешёл к внешней торговле. Здесь цифры были уже совсем иными: приятными, почти вдохновляющими. За первое полугодие Россия продала за рубеж товаров на шесть процентов больше, чем за тот же период прошлого года. Особенно вырос экспорт обработанного леса и керосина. Французские закупки уже в полтора раза превысили плановые. Если так пойдёт и дальше, то обещанный Парижу объём поставок будет выполнен досрочно, и тогда можно будет сократить долю товарного погашения в пользу денежного а значит, оставить больше товаров для других покупателей и продать его дороже.

– А что с нашим мебельным цехом в Архангельске? – спросил Кирилл, выслушав отчёт.

– Морозов телеграфировал сегодня: смета готова, участок под цех расчищен, строителей нанимают. Просит прислать художника-проектировщика из Петербурга. Я уже списался с академией художеств, они рекомендуют одного из своих выпускников, который работал в Париже и знает европейский рынок. К осени он будет на месте.

Кирилл удовлетворённо кивнул. Он знал, что мебельный цех это проект не на год и даже не на два, но именно такие проекты, рассчитанные на перспективу, в конечном счёте меняли лицо страны. Люди, которые покупают русскую мебель, рано или поздно начнут покупать и русские станки, и русские книги, и русские идеи.

Он отпустил Витте и до часа пополудни успел разобрать почту, подписать несколько указов и наскоро пообедать. Ровно в час в кабинет вошёл Столыпин, высокий, чернобородый, как всегда безупречно одетый, но с той же усталостью в глазах, которую Кирилл замечал у всех своих лучших людей. Он приехал из поездки по чернозёмным губерниям, где лично инспектировал ход аграрной реформы, и привёз с собой целый ворох бумаг. Разложил их на столе, но, прежде чем начать доклад, поднял глаза на императора и произнёс с какой-то мрачной торжественностью:

– Ваше Величество, я должен сказать вам правду. Реформа идёт. Но идёт она трудно.

Он рассказал о том, что за минувший год из общины вышли около ста двадцати тысяч крестьянских дворов. Цифра по масштабам империи небольшая, но для первого года вполне приличная. Большинство вышло в чернозёмных губерниях, где земля дорога и мужик видит смысл в самостоятельном хозяйстве. В нечернозёмных хуже: там община держит крестьянина не столько землёй, сколько круговой порукой, боязнью остаться один на один с неурожаем. Крестьянский банк выдал ссуд на сумму около трёх миллионов рублей, и первые сто хуторов уже обзавелись конями, плугами и семенами. Но есть и тревожные сигналы: в нескольких уездах Саратовской и Самарской губерний общинники силой пытались вернуть вышедших обратно, ломали изгороди, травили посевы. Пришлось вызывать полицию, в двух случаях даже солдат.

– Это меня не удивляет, – сказал Кирилл. – Община это не просто форма землевладения. Это образ жизни. Люди веками жили в ней и боятся перемен. Но перемены всё равно наступят, хотят они того или нет. Наша задача это сделать так, чтобы те, кто вышел, не пожалели о своём решении. Чтобы их поля были зелёными, их амбары полными, а их дети сытыми. Тогда остальные, глядя на них, захотят выйти сами.

Столыпин согласился и добавил, что переселенческое движение на восток тоже набирает обороты. За первое полугодие в Сибирь отправилось более десяти тысяч семей, в основном из малоземельных губерний центра. Там, на новых землях, они получают наделы, освобождение от податей на пять лет, подъёмные и скот. Но проблем хватает: не везде готовы дороги, не везде построены школы и больницы. Переселенцы ропщут, и если не ускорить обустройство, энтузиазм может смениться разочарованием.

– Я помню об этом, – сказал Кирилл. – У меня на столе лежит записка от министра путей сообщения. Он обещает к осени пустить дополнительные эшелоны для переселенцев. А вы со своей стороны готовьте списки всего необходимого для новых посёлков. Крыша над головой, вода, печь это минимум. Всё остальное можно достроить потом. Но этот минимум должен быть у каждой семьи, которая решилась на переезд.

Они ещё около часа обсуждали детали: где брать лес для строительства, как организовать медицинскую помощь на местах, что делать с теми, кто, не выдержав трудностей, захочет вернуться обратно. Столыпин предлагал ввести правило, по которому вернувшийся теряет право на надел на три года, но Кирилл, подумав, смягчил это предложение: потеря права да, но только если возврат не связан с болезнью или смертью кормильца. Он не хотел, чтобы его реформа запомнилась как безжалостная. Напротив, она должна была стать символом того, что государство не враг крестьянину, а союзник. Требовательный, но справедливый.

После ухода Столыпина Кирилл позволил себе час отдыха. Он вышел в дворцовый сад и медленно прошёлся по аллеям под тёплым июньским солнцем. В кронах лип гудели пчёлы. Где-то за оградой, на Фонтанке, кричали лодочники. Он подумал о том, что сейчас, в эти самые минуты, его рабочие кладут кирпичи в стены уральской академии, его крестьяне распахивают первые хутора, его инженеры ведут изыскания на Мурмане и под Воронежем. Империя дышала, как огромный, только что запущенный механизм, и он, император, был тем, кто этот механизм завёл. Но был ли он уверен, что механизм не сломается? Уверенности не было. Была надежда, подкреплённая расчётом.

В шесть часов вечера в кабинет вошёл генерал Обручев. Начальник Генерального штаба был, как всегда, сух и подтянут, но в его глазах Кирилл заметил тень озабоченности, которой не было прежде. Обручев развернул на столе карту западной границы и начал доклад с того, ради чего, собственно, и был вызван.

– Ваше Величество, мобилизационные планы, о которых мы договорились с французами, готовы. Мы гарантируем развёртывание пятнадцати корпусов на западной границе в течение четырёх недель с момента объявления мобилизации. Французский генеральный штаб удовлетворён этими сроками. Но есть одна трудность. Если немцы решат ударить первыми, они могут попытаться перерезать коммуникации, ведущие к Варшавскому укреплённому району. Я хотел бы предложить вам усилить гарнизоны крепостей Осовец и Новогеоргиевск, а также начать строительство запасных путей в обход возможных разрушений. Это потребует дополнительных ассигнований, но я настаиваю: без этого наш план может дать сбой в первый же день войны.

Кирилл слушал внимательно. Он помнил из истории, как в 1915 году немцы одним ударом вывели из строя русские крепости в Польше. Сейчас, в 1896 году, до этого было ещё далеко, но если не готовиться заранее, история может повториться. Он утвердил предложение Обручева и велел согласовать смету с Витте в ближайшие дни. Затем спросил, как обстоят дела с разведкой на Дальнем Востоке. И… Осовец, вспомнил Кирилл, немцы там провели газовую атаку. Противогаз, нужно изобрести противогаз для военных. Не забыть.

– Япония, – докладывал Обручев, – наращивает флот. По нашим данным, в ближайшие два года они заложат ещё четыре броненосца. Их армия обучается по немецкому образцу, офицеры стажируются в Берлине. Это серьёзный противник, Ваше Величество, и с каждым годом он становится сильнее. Я полагаю, что к 1900 году Япония будет способна вести полномасштабную войну на море и на суше. Если мы хотим избежать конфликта или, в случае его начала, выиграть его быстро, нам нужен флот на Тихом океане не слабее японского, который будет у них в будущем. Пока мы имеем лишь треть от того, что требуется.

Кирилл кивнул. Он знал это. Знал лучше, чем кто-либо в этой комнате. И именно поэтому в его сейфе уже лежал план ускоренного развития тихоокеанской эскадры, привязанный к срокам строительства Мурманской верфи и к поставкам броневой стали с уральских заводов.

– Мы успеем, – сказал он. – Продолжайте наблюдение. Мне нужны ежемесячные сводки о японских военных приготовлениях. И ещё одно: как обстоят дела с секретным проектом в Воронеже?

Обручев чуть понизил голос, хотя в кабинете, кроме них двоих, никого не было.

– Место под завод выбрано. Строительство начнётся осенью. Первый цех: опытный, для испытаний двигателей и планеров. Инженеры, которых мы пригласили из Франции, прибудут в августе. Это лучшие умы, каких удалось найти по вашим спецификациям. Я полагаю, что через год мы сможем приступить к первым опытным полётам.

Кирилл молча кивнул. Он думал о братьях Райт, которые где-то в Америке сейчас, вероятно, ещё только начинали свои опыты с велосипедными мастерскими и планёрами. О том, что через семь лет они поднимут в воздух первый в мире аэроплан. И о том, что к тому времени Россия должна стоять с ними вровень или даже на шаг впереди. Если этого не сделать, небо будущего завоюет кто-то другой.

– Хорошо, – сказал он. – Продолжайте. И держите меня в курсе всех новостей из Воронежа так же часто, как новостей из Японии. Эти два направления: тихоокеанское и воздушное в конечном счёте определят, какое место Россия займёт в наступающем веке.

Вечером, оставшись один, Кирилл подвёл для себя итог того, что услышал за день. Картина вырисовывалась ясная, хотя и не во всём радужная. Финансы были напряжены, но не критичны. Аграрная реформа шла со скрипом, но шла. Армия готовилась к войне, которой он надеялся избежать, но к которой обязан был быть готов. А где-то в Воронеже, на пустыре, который ещё даже не был расчищен, уже зарождалась русская авиация, та самая, что через полвека, может быть, выведет Россию в космос. И он, бывший кризис-менеджер из Новосибирска, был тем, кто запускал все эти процессы. Не боги, не пророки, не великие полководцы. Просто он сам. И его команда.

Он запер бумаги в сейф и потушил лампу. За окнами Аничкова дворца занималась белая, прозрачная ночь. Где-то далеко, на Неве, пропел гудок парохода. Кирилл откинулся в кресле и закрыл глаза. Завтра его ждал новый день, а с ним и новые доклады, новые цифры, новые решения. Но сегодня он сделал всё, что должен был. И этого было достаточно.