Текст книги "Последний император. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Они проговорили ещё около часа. Под конец Витте подвёл итог: если все предложенные меры будут реализованы, казна может рассчитывать на дополнительные доходы в размере около двадцати миллионов рублей к концу года. Это позволит покрыть дефицит и даже выйти в небольшой профицит. Но для этого нужно было действовать быстро и без проволочек.

Кирилл, выслушав его, подошёл к окну. За стеклом уже вовсю сияло мартовское солнце, и на карнизе, весело чирикая, устроилась стайка воробьёв. Он думал о том, что финансы это та же война, только без пушек. И на этой войне он пока держал оборону. Но для того, чтобы перейти в наступление, нужны были новые источники дохода. И он знал, где их искать. Там, где русский лес, русский хлеб и русская нефть пересекают границы и превращаются в золото. Там, где русские заводы начинают выпускать продукцию, за которую Европа готова платить. Там, где русские инженеры, обученные его стараниями, создают то, чего раньше не умели. Пройдёт ещё несколько лет и эти ручейки сольются в полноводную реку. А пока нужно было работать. Считать каждый рубль. И не сбавлять темпа.

Он вернулся к столу и, взяв перо, написал на чистом листе: «Март 1897. Бюджет напряжён, но держится. Доходы растут. Расходы тоже. Витте предлагает не начинать новых строек. Согласен. Закрепиться. Закончить начатое. К осени нужно посмотреть. Дополнительные меры: винная монополия в Сибирь, пошлины на роскошь, ревизия аппарата, продажа пустующих земель, экспортный тариф». Затем, подумав, добавил: «Крестьянский банк не трогать. Это святое».

Он отложил перо и усмехнулся своим мыслям. Два года назад он впервые сел за этот стол и начал считать деньги империи. Тогда казна была пуста, а долги огромны. Теперь долги сокращались, а казна наполнялась. Медленно, со скрипом, но наполнялась. Империя ещё не стала богатой, но уже перестала быть бедной. И это была его заслуга. Заслуга человека, который когда-то, в другой жизни, спасал заводы, а теперь спасал целую страну. Всё остальное будет впереди.

Глава 18
Стальная нить

1 апреля 1897 года, во вторник, Кирилл вызвал к себе министра путей сообщения князя Михаила Ивановича Хилкова. Этот человек был одним из немногих в правительстве, кого Кирилл уважал безоговорочно, не за титул, не за богатство, а за то, что он знал своё дело до последнего костыля и до последней шпалы. Хилков, потомок древнего рода, в молодости учился в Пажеском корпусе, служил в гвардии, но потом вдруг, ко всеобщему изумлению, оставил придворную карьеру и уехал в Америку. Там он работал простым рабочим на железных дорогах, сначала землекопом, потом машинистом, потом начальником участка. Он строил дороги в Техасе, водил поезда через прерии, изучал организацию движения в Европе и вернулся в Россию с таким багажом практических знаний, какого не имел ни один другой министр в правительстве. Именно поэтому Кирилл, едва вступив на престол, оставил его на посту, хотя многих других министров сменил. Теперь, спустя почти два с половиной года, он хотел услышать от Хилкова честный, без прикрас, доклад о том, как продвигается величайшая стройка империи, а именно Транссибирская железнодорожная магистраль.

Хилков вошёл в кабинет ровно в десять, как было предписано. Это был сухощавый, жилистый человек лет пятидесяти пяти, на котором выделялись живые, внимательные глаза. Одет он был не в парадный мундир, а в скромный сюртук, на котором не было ни одной награды, только значок инженера путей сообщения. Он поклонился, и Кирилл, пожимая ему руку, предложил садиться без церемоний.

– Михаил Иванович, я пригласил вас, чтобы поговорить о Транссибе. Не для парадного доклада, не для того, чтобы услышать бодрые цифры из отчётов. Я хочу знать правду. На какой стадии дорога сейчас? Сколько денег уже потрачено? Сколько ещё предстоит потратить? Когда мы наконец сможем проехать от Петербурга до Владивостока по своей земле, не пересаживаясь на паромы и не перегружая товары на телеги? И, кстати, до куда она сейчас построена? Я хочу этим летом поехать на восток и посмотреть своими глазами. Куда я смогу доехать?

Хилков, который привык к тому, что император задаёт вопросы прямо, без обиняков, ответил так же прямо.

– Ваше Величество, я подготовил для вас краткую записку, но, если позволите, изложу всё устно. Так будет быстрее и понятнее.

Кирилл кивнул. Министр достал из папки большую карту Сибири, на которой красной линией был обозначен маршрут магистрали, и разложил её на столе. Склонившись над ней, он начал доклад.

– На сегодняшний день Транссибирская магистраль это не одна дорога, а несколько участков, которые строятся одновременно с запада на восток и с востока на запад. Общая протяжённость запланированной линии около семи тысяч вёрст от Челябинска до Владивостока. Если считать от Петербурга до Владивостока, то все девять с половиной тысяч. На сегодня уложено и открыто для движения около трёх тысяч семисот вёрст. Это примерно половина. Западный участок от Челябинска до Красноярска практически готов. Здесь поезда уже ходят по расписанию, возят грузы и пассажиров. Мост через Енисей, который вы лично открывали в октябре, работает без нареканий. Дальше, на восток от Красноярска, сейчас строится самый трудный участок Средне-Сибирский. Он проходит через тайгу, болота, горные кряжи. Здесь мы продвинулись примерно на триста вёрст, до станции Тайшет. Дальше уже Иркутск, до которого ещё около пятисот вёрст, и это самый сложный отрезок. Скалы, вечная мерзлота, реки с капризным нравом. Мы планируем довести дорогу до Иркутска к концу 1898 года, но это при условии стабильного финансирования и хорошей погоды.

Он перевёл дыхание и продолжил, ведя пальцем по карте дальше на восток.

– Теперь о восточном участке. От Владивостока на север и запад строится Уссурийская дорога. Она готова на две трети, точнее около четырёхсот вёрст. К концу года рассчитываем дойти до Хабаровска. Это даст нам связь Владивостока с Амуром. А вот дальше, между Хабаровском и Иркутском, будет самый большой разрыв. Амурский участок. Около полутора тысяч вёрст. Здесь пока только изыскания и начало земляных работ. Рельеф сложнейший: горы, болота, широкие реки, которые нужно перекрывать мостами. Этот участок будет готов не раньше 1903 или даже 1904 года.

Кирилл слушал очень внимательно. Когда министр закончил, он задал вопрос, который интересовал его больше всего:

– Сколько?

Хилков понял с полуслова.

– На сегодняшний день, Ваше Величество, общие расходы на строительство Транссиба с момента его начала в 1891 году составили около двухсот восьмидесяти миллионов рублей. Из них примерно сто девяносто миллионов потрачено до вашего воцарения и около девяноста миллионов за последние два с половиной года, при вас. Ежегодные ассигнования сейчас составляют от тридцати до тридцати пяти миллионов рублей. Это самая большая статья расходов казны после армии и флота. Чтобы завершить магистраль полностью, нам потребуется ещё примерно сто семьдесят или сто восемьдесят миллионов. Если финансирование сохранится на нынешнем уровне, мы сможем замкнуть дорогу в единое целое к 1903 году. Если увеличить ассигнования хотя бы до сорока пяти миллионов в год, то к 1901-му.

Кирилл подошёл к карте и долго всматривался в неё. Транссиб был не просто дорогой. Это была артерия, которая связывала европейскую Россию с Сибирью и Дальним Востоком. Без неё все его заводы в Красноярске, будущий фармацевтический центр в Томске, военные базы на Тихом океане, всё это висело в воздухе, отрезанное от центра тысячами вёрст бездорожья. С ней Сибирь становилась не колонией, а частью империи. Он знал, что в той, другой истории, Транссиб достроили с огромным опозданием, и это опоздание дорого обошлось России в русско-японской войне. Теперь он не мог позволить себе повторить эту ошибку.

– Я хочу, – сказал он после долгой паузы, – чтобы мы ускорили строительство Амурского участка. Насколько я понимаю, именно он у нас самое узкое место. Если мы не замкнём дорогу до конца столетия, мы рискуем остаться без связи с Дальним Востоком именно тогда, когда она будет нужнее всего. Что для этого нужно?

Хилков ответил сразу, словно ждал этого вопроса.

– Три вещи, Ваше Величество. Первое это дополнительные ассигнования. Я прошу увеличить бюджет стройки до сорока миллионов в год, начиная с этого года. Второе это больше рабочих рук. У нас уже работают заключённые и солдаты, но этого недостаточно. Нужно ещё как минимум десять тысяч человек, например вольнонаёмных или ссыльнопоселенцев. Третье это рельсы. Мы до сих пор закупаем часть рельсов за границей. Это дорого и долго. Если бы наши заводы могли давать больше рельсов, мы бы сэкономили и время, и деньги.

Кирилл вспомнил, что на Урале и в Перми как раз строились мощности по прокату стали, а новый станкостроительный завод в Перми уже начал выпускать оборудование. Он повернулся к Хилкову и ответил:

– Рельсы будут русскими. Я лично прослежу за этим. Деньги вы получите, но с условием: каждый потраченный рубль должен быть на виду. Рабочие, я дам указание привлечь дополнительно ссыльных и военнослужащих. И, Михаил Иванович, – он посмотрел министру прямо в глаза, – я хочу этим летом поехать на восток и проехать по дороге до самого конца, докуда она построена. От Красноярска и дальше, на восток. Хочу своими глазами увидеть, как идёт стройка. Устроите мне такую поездку?

Хилков, чуть заметно улыбнувшись, ответил:

– Устрою, Ваше Величество. Дорога от Красноярска до Тайшета уже открыта для рабочего движения. Поезд пройдёт. Правда, не быстро, так как путь ещё не обкатан, кое-где ограничения по скорости. Но проехать можно. А дальше, до Иркутска, только на лошадях или по реке. Но если вы хотите увидеть стройку, лучше всего смотреть именно там, где ещё не уложены рельсы. Там видно, как это делается.

Кирилл кивнул. Он мысленно уже составлял план летней поездки. Архангельск, Пермь, Красноярск, потом туда на восток, до самого конца рельсов. Может быть, даже до Байкала. Это будет долгое путешествие, но он знал, что оно необходимо. Потому что одно дело это читать доклады в Петербурге, и совсем другое это стоять на краю таёжной просеки и видеть, как рабочие, облепленные гнусом, укладывают шпалы в мёрзлую землю. Он должен был это увидеть. И он увидит.

Он отпустил Хилкова и остался один. За окнами по-прежнему сияло солнце, но мысли его были далеко, там, где сквозь тысячевёрстную тайгу, через реки и горы, медленно, но неотвратимо ползла на восток стальная нить. Транссиб был самой дорогой стройкой в истории России. Но он же был и самой необходимой. И Кирилл знал: если он доведёт эту дорогу до конца, все остальные его проекты: заводы, верфи, шахты обретут тот фундамент, без которого они так и остались бы разрозненными островками в море бездорожья. Дорога была кровеносной системой империи. И он, император, был её сердцем.

Глава 19
Самородки

К концу апреля 1897 года в Аничков дворец начали поступать первые результаты конкурса талантов, объявленного императором в январе. Сводки, приходившие из губерний, были разными по объёму и качеству: одни губернаторы отнеслись к делу формально, прислав короткие отписки, другие напротив, развернули бурную деятельность и завалили Петербург десятками заявок. Но среди всего этого потока бумаг, проходившего через руки чиновников министерства народного просвещения и Технического общества, уже начали появляться имена, которые заставляли Кирилла забывать об усталости и засиживаться за чтением до глубокой ночи.

Двадцать пятого апреля, в пятницу, он вызвал к себе Витте и Петрова, чтобы вместе просмотреть первую подборку заявок, прошедших предварительный отбор. В кабинете, залитом мягким весенним светом, на столе лежали три толстые папки, в которых были собраны материалы примерно на сорок кандидатов. Каждая папка содержала краткую справку о заявителе, описание его проекта или таланта, заключение губернской комиссии и рекомендации Технического общества. Кирилл, Витте и Петров уселись вокруг стола и приступили к разбору.

Петров, молодой председатель Технического общества, первым взял слово. Он доложил, что всего на данный момент поступило около трёхсот заявок из сорока двух губерний. После предварительного отбора, проведённого губернскими комиссиями, осталось около ста двадцати. Из них он лично отобрал тридцать семь наиболее перспективных. Именно они и лежали сейчас в папках.

– Ваше Величество, – сказал он, – я должен признаться: я ожидал меньшего. Думал, конкурс вызовет вялый интерес или будет завален пустыми проектами. Но среди этих тридцати семи есть люди, которые могли бы сделать честь любой европейской академии.

Кирилл открыл первую папку. В ней лежали заявки от механиков и изобретателей. Он начал просматривать их одну за другой, и каждая, даже самая скромная, рассказывала свою историю, историю человека, который в глуши, без денег, без связей, без нормальных инструментов, пытался создать что-то новое.

Первая заявка, привлёкшая его внимание, была из Вятской губернии. Некто Иван Кузьмич Шестаков, сорока двух лет, крестьянин-самоучка, представил проект механической молотилки с паровым приводом, которую он построил собственными руками из старых шестерён и частей от разбитого локомобиля. Машина работала, во всяком случае, так утверждала губернская комиссия, наблюдавшая её в действии. Производительность была вдвое выше, чем у обычной ручной молотилки, а расход топлива на удивление низким. Шестаков не умел ни читать, ни писать, его чертежи, приложенные к заявке, были набросаны углём на обёрточной бумаге, но губернский инженер, осматривавший молотилку, написал в заключении: «Машина сия, несмотря на грубость исполнения, заключает в себе оригинальные технические решения, не встречавшиеся мне в литературе». Кирилл прочитал это и, чуть заметно улыбнувшись, передал лист Витте.

– Вот вам первый кандидат на стипендию, Сергей Юльевич. Крестьянин, который не умеет читать, но строит паровые молотилки. Выдайте ему триста рублей подъёмных и направьте в Пермь, пусть Гуляев возьмёт его в ученики. Через год он будет не молотилки строить, а станки.

Витте сделал пометку в книжечке. Петров, в свою очередь, записал фамилию Шестакова в список на стипендию.

Следующая заявка была из Одессы. Молодой еврейский юноша, Лев Залманович Бронштейн, восемнадцати лет, представил проект электрического телеграфа с автоматической записью сообщений на бумажную ленту. Идея была не нова, но молодой человек разработал оригинальный механизм протяжки ленты, который, по заключению местного телеграфного инженера, «значительно превосходил существующие образцы по надёжности и простоте». Бронштейн закончил гимназию с золотой медалью, но не мог поступить в университет из-за процентной нормы для евреев. Губернская комиссия рекомендовала его как «исключительно одарённого юношу, заслуживающего высочайшего внимания».

Кирилл прочитал эту рекомендацию и на мгновение задумался. Он знал, что в той, другой истории, ограничения для евреев в образовании сохранялись вплоть до самого краха империи, и это было одной из тех несправедливостей, которые подтачивали государство изнутри. Сейчас он не мог отменить все ограничения разом, это вызвало бы бурю в консервативных кругах, но он мог сделать то, что было в его силах. Он поднял глаза на Витте.

– Этому юноше дать стипендию. Пусть едет в Петербург, в Технологический институт. Процентную норму для участников конкурса я отменяю своим указом. Талант не имеет национальности. Если он действительно так одарён, как пишут, он будет работать на Россию, и мне всё равно, в какой синагоге он молится.

Витте чуть заметно приподнял бровь, но ничего не сказал. Петров, напротив, одобрительно закивал.

Третья заявка, заставившая Кирилла задержаться, была из Томска. Инженер-химик местного университета, Алексей Петрович Доброхотов, представил работу по синтезу азотных удобрений из атмосферного азота. Идея была смелой, в Европе над этим бились лучшие умы, и до промышленного применения было ещё далеко, но расчёты и лабораторные опыты, проведённые Доброхотовым, впечатляли. Он утверждал, что нашёл способ связать азот с водородом при высоком давлении и температуре, используя новый катализатор на основе осмия. Если его опыты подтвердятся, Россия сможет производить удобрения в неограниченных количествах, не завися от импорта чилийской селитры. Это было не просто открытие, а это была революция в сельском хозяйстве. Кирилл подчеркнул фамилию Доброхотова дважды.

– Этому дайте двойную стипендию. И лабораторию. И свяжите его с будущим фармацевтическим заводом в Томске, пусть работают вместе. Если он действительно научился связывать азот, это решит проблему продовольствия для всей империи.

Он перевернул страницу. Дальше шли заявки от оптиков, металлургов, мостостроителей. Из Костромы пришёл проект нового ткацкого станка, который обещал вдвое увеличить производительность текстильных фабрик. Из Екатеринбурга пришли чертежи усовершенствованной доменной печи с регенерацией тепла. Из Тифлиса пришла работа молодого агронома, который вывел новый сорт винограда, устойчивый к заморозкам. Из Минска пришел проект портативного полевого телефона для армии. Каждая заявка была по-своему ценна, и Кирилл, просматривая их, всё больше укреплялся в мысли, что конкурс был одним из лучших его решений.

Однако среди бумаг попадались и курьёзы. Из Тамбова пришла заявка от мещанина, который утверждал, что изобрёл вечный двигатель, и прилагал к заявке чертёж, напоминающий колесо с перекатывающимися шарами. Из Пскова пришел проект летательного аппарата с машущими крыльями, как у птицы, который, по замыслу автора, должен был подниматься в воздух силой мускулов пилота. Из Саратова пришло письмо от крестьянки, которая уверяла, что открыла эликсир вечной молодости на основе отвара из лопуха. Кирилл читал эти заявки с улыбкой, но даже их не отбрасывал сразу, каждая получала короткую резолюцию с советом продолжить обучение или обратиться в ближайшее техническое училище. Он знал, что среди фантазёров и мечтателей иногда попадаются настоящие гении. Нельзя отталкивать людей, давая им шанс, даже если их идеи кажутся бредовыми.

К полудню все три папки были разобраны. Кирилл откинулся в кресле и обвёл взглядом своих помощников.

– Господа, то, что мы сегодня увидели, это лишь первые результаты. Конкурс ещё не завершён, он продлится до лета, и я ожидаю, что к июню у нас будет не тридцать семь перспективных кандидатов, а втрое больше. Но уже сейчас я могу сказать: империя полна талантов. Они есть везде, в деревнях, в местечках, на заводах, в университетских лабораториях. Их никто не искал раньше. Теперь мы их найдём. И каждому дадим шанс. Потому что именно из них вырастет новая русская наука, новая промышленность, новая армия. Всё, что мы строим сейчас: заводы, верфи, лаборатории, всё это мёртвое железо без людей. А люди есть. И они уже идут к нам.

Он поднялся, давая понять, что совещание окончено. Витте и Петров собрали бумаги и откланялись. Кирилл остался один. Он ещё раз перебрал заявки, на которых поставил свои резолюции: Шестаков в Пермь, к Гуляеву; Бронштейн в Петербург, в Технологический институт; Доброхотов сразу двойная стипендия и лаборатория; десятки других на стипендии, в училища, под начало опытных мастеров. Все они, эти люди, ещё не знали, что их судьба только что изменилась. Но очень скоро узнают.

Кирилл подошёл к окну и посмотрел на оживающий после зимы Петербург. Он думал о том, что конкурс талантов это, возможно, самое важное из всего, что он начал. Заводы можно построить за несколько лет. Дороги за десятилетие. Армию перевооружить за пять. Но людей, способных двигать науку и промышленность вперёд, не вырастить быстро. Их нужно искать, поддерживать, учить. И он, император, только что дал старт этому поиску. Теперь оставалось ждать июня, когда лучшие из лучших прибудут в Петербург, чтобы лично предстать перед ним. А пока необходимо работать. Как всегда. Не сбавляя темпа.

Глава 20
Субботник

Идея пришла к Кириллу не в кабинете, не за чтением сводок и не на совещании с министрами, а во время короткой прогулки по набережной Фонтанки, которую он позволил себе в один из последних апрельских дней 1897 года. Снег сошёл окончательно, обнажив всё то, что скрывалось под ним долгие зимние месяцы: пожухлую прошлогоднюю листву, обломанные ветки, мусор, нанесённый ветром, грязь, скопившуюся у сточных канав. Город, ещё вчера казавшийся припорошенным и от этого почти опрятным, теперь выглядел запущенным и неопрятным. И не только Петербург, Кирилл знал, что та же картина сейчас открывается в Москве, в Киеве, в Нижнем Новгороде, в тысячах больших и малых городов империи. Весна всегда обнажает то, что скрывала зима. И то, что она обнажала сейчас, ему не нравилось.

Он вернулся во дворец и, не снимая шинели, прошёл в кабинет. Мысль, которая пришла к нему на набережной, была проста и оттого особенно хороша. Люди привыкли ждать, что порядок наведёт кто-то другой: дворник, городовой, городская управа, государство. Но порядок не может быть навязан сверху, он должен рождаться снизу, из общего желания жить в чистоте и красоте. И если этого желания пока нет, его нужно пробудить. Не указом, не принуждением, а примером. Общим делом. Праздником труда, который объединит всех от гимназиста до губернатора, от рабочего до министра.

Он вызвал Витте и Столыпина. Когда оба вошли, он уже стоял у стола, на котором лежал раскрытый календарь.

– Господа, – начал он, – я хочу предложить вам нечто новое. Не завод, не дорогу, не закон. Нечто, что не требует больших денег, но может изменить очень многое. Я хочу, чтобы в первую субботу мая вся Россия вышла на улицы и привела свою страну в порядок. Пусть каждый от мала до велика возьмёт метлу, лопату или просто тряпку и сделает то, что в его силах. Пусть уберут мусор, почистят канавы, победят деревья, покрасят заборы. Пусть это станет традицией, днём, когда мы все вместе, без принуждения, делаем нашу страну чище и красивее.

Витте, как всегда, первым отреагировал на практическую сторону дела. Он заметил, что идея замечательная, но потребует координации. Нужно разослать циркуляры губернаторам, напечатать объявления в газетах, заготовить инвентарь, предусмотреть вывоз мусора. Это расходы. Кирилл ответил, что расходы будут минимальными, а польза будет огромной. Он не хочет, чтобы субботник превратился в казённую повинность. Напротив, это должен быть добровольный порыв. Но государство может и должно подать пример. Пусть чиновники всех рангов выйдут на улицы первыми. Пусть губернаторы лично возглавят уборку в своих городах. Пусть в Петербурге он сам, император, возьмёт метлу и выйдет на набережную. Если царь не гнушается такой работы, найдётся ли кто-то, кто откажется?

Столыпин, который до этого слушал молча, одобрительно кивнул. Он сказал, что эта идея перекликается с тем, что он видит в деревнях: крестьяне, вышедшие из общины и получившие землю в собственность, начинают заботиться о своём дворе совсем иначе. Чувство хозяина пробуждает желание жить в порядке. Если этот же дух удастся пробудить в городах, это будет величайшим достижением.

Кирилл, воодушевлённый их поддержкой, начал развивать мысль дальше. Он говорил о том, что субботник это не просто уборка мусора. Это общее дело, которое стирает сословные границы. В этот день не будет ни богатых, ни бедных, ни начальников, ни подчинённых. Все будут делать одну работу, и это, возможно, сблизит людей сильнее, чем любые указы. Кроме того, субботник это отличный повод для того, чтобы привести в порядок не только улицы, но и парки, скверы, пустыри, которые можно превратить в сады. Он хочет, чтобы в этот день повсюду сажали деревья. Через десять-двадцать лет они вырастут и станут живым напоминанием о том, что народ сам, своими руками, украсил свою землю.

Он припомнил, что первая суббота мая в этом году выпадает на первое число. И, чуть усмехнувшись, добавил, что знает: в Европе этот день отмечают как праздник рабочих, и кое-кто в России пытается устраивать в этот день маёвки и демонстрации. Что ж, пусть теперь Первомай будет не днём раздора, а днём созидания. Пусть те, кто хочет выйти на улицы, выходят, но не с красными флагами, а с мётлами и лопатами. Это и будет лучший ответ тем, кто пытается разделить общество.

Витте и Столыпин переглянулись. Никто из них не ожидал такого поворота. Но оба понимали: император только что нашёл способ превратить потенциальную угрозу в свою пользу. Это был чисто управленческий ход, взять чужой инструмент и использовать его для своих целей. Оставалось только реализовать задуманное.

Указ был составлен в тот же день. Он гласил, что в первую субботу мая 1897 года по всей Российской империи проводится Всенародный субботник, день добровольного труда на благо родного города или села. Всем губернаторам, городским головам и земским управам предписывалось организовать уборку улиц, парков, набережных и других общественных мест, обеспечить участников необходимым инвентарём, организовать вывоз собранного мусора. Участие в субботнике объявлялось делом сугубо добровольным, но при этом выражалась надежда, что никто из верноподданных не останется в стороне. Особая просьба была обращена к чиновникам, офицерам, учащимся и духовенству: подать пример личным участием. Императорская фамилия также будет участвовать в субботнике в Петербурге.

Когда указ был разослан, по столице поползли слухи. Газеты, ещё вчера обсуждавшие конкурс талантов и строительство новых заводов, теперь пестрели заголовками о предстоящем субботнике. Мнения разделились. Одни приветствовали идею, называя её «царским даром весне». Другие ворчали, что это барская затея, которая только отнимет у людей выходной. Третьи, самые консервативные, видели в этом что-то «революционное», как это так, царь будет мести улицу наравне с простолюдинами? Но большинство просто ждало. Ждало и гадало: выйдет ли сам император? Или всё ограничится циркулярами?

Первое мая 1897 года выдалось в Петербурге солнечным и тёплым, словно сама природа решила поддержать начинание. Уже к девяти часам утра на набережных, в скверах и на площадях стали собираться люди. Кое-где возникла даже толчея, столько желающих пришло. Городская управа выкатила телеги с мётлами, лопатами, граблями, вёдрами с известью и кистями. Владельцы лавок выставляли на тротуары бадьи с водой и угощение: бублики, квас, горячий чай. Настроение было приподнятое, почти праздничное.

Ровно в десять утра от подъезда Аничкова дворца вышел человек в простой рабочей блузе и высоких сапогах. Это был император. Рядом с ним шли Витте, Столыпин и несколько офицеров свиты, тоже одетых по-простому. Кирилл подошёл к первой попавшейся телеге, взял метлу и, не говоря ни слова, направился к набережной Фонтанки, где ещё вчера он заметил особенно много мусора. За ним, сначала робко, а потом всё увереннее, потянулись люди. Через час на набережной работали уже сотни человек: мели тротуары, собирали прошлогоднюю листву, белили стволы деревьев, чинили покосившуюся ограду. Студенты вперемешку с чиновниками вытаскивали из канавы какой-то старый хлам. Толстый купец, сняв сюртук, орудовал лопатой. Гимназисты под присмотром учителя сажали липы вдоль аллеи. Где-то заиграл военный оркестр, не марш, а что-то весёлое, народное.

К середине дня Кирилл, отложив метлу, прошёлся по городу. Он видел, как на Дворцовой площади солдаты Преображенского полка разбирали старые, прогнившие подмостки, оставшиеся ещё с прошлогоднего парада. Видел, как на Выборгской стороне рабочие красили фасад заводской казармы. Видел, как в Летнем саду дамы из благотворительного общества высаживали цветы на клумбах. Телеграммы, приходившие из других городов, сообщали о том же: Москва вышла на уборку Бульварного кольца и Кремлёвской набережной, Киев чистил Крещатик, Нижний Новгород приводил в порядок откосы над Волгой, Одесса чистила Приморский бульвар. Даже в далёком Красноярске, где ещё недавно гремела стройка моста, люди вышли на улицы. Субботник действительно стал всенародным.

Вечером, когда солнце уже начало клониться к закату, Кирилл вернулся в Аничков дворец. Он был уставшим, но эта усталость была приятной, как после хорошо сделанной работы. За ужином он расспросил Стрепетова о том, как прошёл день в разных частях города. Тот докладывал, что мусора собрали столько, что городские свалки не справляются, и придётся вывозить ещё несколько дней. Но главное это не было ни одной потасовки, ни одного пьяного, ни одного недовольного. Люди расходились по домам с чувством исполненного долга.

Оставшись один, Кирилл подошёл к окну. Город в сгущающихся сумерках выглядел иначе, чем вчера. Он был чище. Свежеокрашенные ограды тускло блестели, побеленные стволы деревьев белели вдоль аллей, молодые липы, высаженные гимназистами, тянулись к небу. Он знал, что через неделю, через месяц кто-то снова бросит окурок на тротуар, кто-то выплеснет помои в канаву, и всё вернётся на круги своя. Но он знал и другое: сегодня эти люди почувствовали себя хозяевами своего города. Они впервые, быть может, поняли, что порядок зависит не от городового и не от царя, а от них самих. И это чувство, однажды проснувшись, уже не угаснет. Пусть не у всех, пусть не сразу, но семя было брошено. А значит, всё это было не зря.

Он сел за стол и записал в своём дневнике: «1 мая 1897 года. Первый всероссийский субботник. Участвовал лично. Результат: улицы чисты, люди довольны. Главное, они впервые работали вместе, без различия сословий. Это дорогого стоит. Повторить в следующем году». Затем, подумав, добавил: «Традиция. Нужно, чтобы это стало традицией».

За окном, в сгущающейся майской ночи, зажглись первые электрические фонари, те самые, которые ещё недавно были редкостью, а теперь освещали уже несколько улиц. Город засыпал. Чистый, обновлённый, полный надежд. И где-то в этой тишине, возможно, уже зарождалась новая Россия, та самая, о которой он мечтал.