Текст книги "Последний император. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 23
Нижний Новгород

От Воронежа до Нижнего Новгорода поезд шёл почти трое суток. Кирилл, привыкший за годы своего правления к долгим путешествиям, использовал это время для работы: просматривал телеграммы, поступавшие через станционных смотрителей, делал пометки в путевом дневнике, читал сводки о ходе весеннего сева, которые присылал Столыпин. Но чем ближе они подъезжали к Нижнему, тем чаще он отрывался от бумаг и смотрел в окно. Волга открылась перед ним ранним утром, когда поезд, миновав последний перегон, начал спускаться к реке. Огромная, ещё не вошедшая в берега после весеннего паводка, она блестела под солнцем, как расплавленное серебро. На рейде стояли пароходы и баржи, гружённые лесом, зерном и ещё чем-то, укрытым рогожей. Гудки, крики грузчиков, стук паровых машин, всё это сливалось в тот особый, ни с чем не сравнимый шум большого торгового города. Но Кирилл приехал сюда не ради торговли.

Нижегородский государственный автомобильный завод, или просто ГАЗ, как его уже начали называть в министерских бумагах, был заложен в августе прошлого года, почти сразу после того памятного разговора на Всероссийской выставке, где Яковлев и Фрезе показали ему свой первый самодвижущийся экипаж. Тогда, стоя над свежевырытым котлованом, он собственноручно положил первый камень в фундамент и сказал, что через два года хочет видеть первый русский автомобиль, сошедший с конвейера. Теперь, в конце мая 1897 года, прошло около девяти месяцев. Он понимал, что завод не может быть готов полностью. Но он хотел увидеть, насколько далеко продвинулась стройка и сдержат ли Яковлев с Фрезе своё слово.

На перроне его встречали оба и Яковлев и Фрезе. Они стояли рядом, как и в прошлый раз, словно олицетворяя собой союз инженерной мысли и деловой хватки. Яковлев, сухощавый и порывистый, сразу заговорил о двигателях, но Кирилл остановил его жестом. Он хотел сначала увидеть завод, а потом уже слушать доклады. Они сели в экипаж и поехали по уже знакомой дороге. За прошедшие месяцы она изменилась: колеи стали глубже от частых поездок, появились новые указатели. Навстречу то и дело попадались подводы, гружённые кирпичом, досками, бочками с цементом. Чувствовалось, что стройка идёт полным ходом.

Завод открылся перед ними, когда экипаж обогнул холм. Кирилл, увидев его, невольно задержал дыхание. За девять месяцев на пустыре вырос настоящий промышленный городок. Три больших корпуса из красного кирпича стояли вдоль берега Оки. Главный производственный корпус, самый длинный, был уже подведён под крышу, и в его окнах поблёскивали стёкла. Рядом с ним возвышалась труба котельной, из которой валил ровный белый дым. Чуть поодаль, в лесах, стояли ещё два здания поменьше, видимо, склады и мастерские. Вдоль всей территории тянулась недавно отсыпанная гравием дорога, и по ней сновали рабочие.

Яковлев, заметив взгляд императора, негромко пояснил, что строительство велось в три смены, без выходных, с привлечением заключённых и солдат. Первый корпус, он же сборочный был готов на две трети. Стены возведены, кровля уложена, сейчас там монтируют оборудование. Второй корпус уже моторный, он пока в лесах, но фундамент заложен с запасом прочности, и к осени туда начнут завозить станки. Третий был кузнечный и литейный на стадии котлована, его планируют завершить следующим летом. Административный корпус уже готов, там работают чертёжники и инженеры. Котельная запущена, подаёт пар на стройку и частично в сборочный цех для испытаний.

Они вошли в главный корпус. Внутри было просторно и светло. Строительные леса ещё не везде убрали, но большая часть пола уже была залита бетоном. Вдоль стен стояли станки, частью зачехлённые, частью уже подключённые к временной проводке. Яковлев подвёл императора к одному из них: токарному станку, сделанному в Перми. Он был грубее немецких, но работал ровно, и деталь, которую он обтачивал, выходила гладкой, без задиров. Кирилл провёл пальцем по направляющим и одобрительно кивнул.

Затем они прошли в дальний конец цеха, где на специально огороженной площадке стояли три автомобиля: два легковых и один грузовой. Яковлев пояснил, что это опытные образцы, собранные вручную. Фактически, каждая машина была штучным изделием, сделанным по образцу того самого первого автомобиля с выставки, но с доработками. Двигатель стоял уже не в две лошадиные силы, а в десять, и этого хватало, чтобы разгоняться до двадцати пяти вёрст в час. Пока это была не серия, а демонстрация возможностей, завод ещё не мог выпускать машины потоком, но уже показывал, на что способен.

Кирилл обошёл машины, заглянул под капот, потрогал рычаги. Он знал, что настоящий конвейер здесь запустят не раньше чем через год-полтора. Но то, что он видел сейчас, это уже был результат. Результат труда сотен людей, которые работали в три смены, в грязи и холоде, чтобы успеть к сроку.

Он повернулся к Яковлеву и Фрезе и спросил прямо, а выдержат ли они график? Два года, которые он дал им на строительство завода, истекали в августе 1898 года. Ещё два года после этого на подготовку серии. Итого к 1900 году, как они и обещали, первые пятьдесят автомобилей должны были сойти с конвейера. Половина это грузовые фургоны для армии, половина это легковые для государственных нужд. Яковлев, чуть побледнев, но не отводя глаз, ответил: «Выдержим, Ваше Величество. Если не будет перебоев с поставками металла и станков. Первые десять машин дадим к лету 1899 года. Остальные сорок уже к 1900-му. Как обещали».

Кирилл выслушал его и задал уточняющий вопрос, а что с двигателями? Яковлев доложил, что моторный цех, хоть и находится в стадии строительства, уже начал собирать первые двигатели на временном оборудовании. Мощность десять-двенадцать лошадиных сил. Для грузовиков этого пока хватает, но для броневика, о котором говорил государь, нужно не меньше двадцати пяти, а лучше и все тридцать. Над этим работают, но быстрого результата не обещают. Он добавил, что московский моторный завод, строящийся параллельно, должен помочь, конкуренция, как и предсказывал император, подстёгивает обоих.

Кирилл одобрил такой подход. Он сказал, что не требует невозможного, но он требует темпа. И добавил, что лично приедет в 1900 году принимать первые пятьдесят машин. А пока нужно работать. Каждый день, каждую смену.

Они вышли из цеха. Солнце уже поднялось высоко, и над Волгой стояла лёгкая дымка. Кирилл, садясь в экипаж, бросил последний взгляд на завод, на его кирпичные корпуса, на дымящую трубу, на рабочих, которые, не обращая внимания на начальство, продолжали таскать кирпичи и месить раствор. Он знал, что этот завод это одно из самых важных его начинаний. Не потому, что автомобили были нужны сами по себе, а потому, что они были основой для всего остального. Двигатели, которые здесь научатся делать, пойдут на танки, на аэропланы, на броневики. И когда-нибудь, через много лет, люди скажут, что всё началось здесь, на берегу Волги, в мае 1897 года.

В поезде, уже на пути к Перми, он открыл путевой дневник и записал:

«Нижний Новгород. 28 мая 1897 года. ГАЗ. Стройка идёт по графику. Сборочный корпус готов на две трети. Моторный в лесах, кузнечный пока котлован. Опытные образцы собраны. Двигатели уже десять-двенадцать лошадиных сил, работают. Срок: к августу 1898 года необходимо завершить строительство. К лету 1899 года будут первые десять машин. К 1900 году будут пятьдесят автомобилей, из них половина грузовых. Проверю лично в 1900 году. Яковлев и Фрезе держат слово. Пока».

Глава 24
Пермь и Урал

Поезд императора отошёл от Нижнего Новгорода вечером 30 мая и, миновав Вятку, углубился в предгорья Урала. За окнами вагона проплывали бескрайние еловые леса, сменявшиеся обширными вырубками, где вдоль насыпи уже лежали штабеля брёвен, ожидавших отправки на лесопилки. Чем дальше на восток, тем суровее становился пейзаж, тем ниже опускалось небо, тем прохладнее делался воздух. Но Кирилл, сидя над бумагами в своём купе, почти не замечал этих перемен. Он готовился к встрече с Гуляевым, которая должна была стать одной из самых важных на всём маршруте. Пермь была не просто точкой на карте. Здесь, на Урале, сходились в один узел два его главных начинания: станкостроение, от которого зависела вся промышленность, и военная академия, которой предстояло выковать новую армию. И здесь же, на этих заводах, он впервые должен был увидеть тех, ради кого затеял конкурс талантов, а именно первых стипендиатов, присланных учиться у лучших мастеров империи.

Пятого июня, ранним утром, поезд прибыл в Пермь. На перроне, как всегда без помпы, его встречал Гуляев Александр Павлович, теперь уже не просто горный инженер, а главный инженер Пермского станкостроительного завода и по совместительству куратор строительства военной академии. Он осунулся и похудел, но его энтузиазм был такой же, что и два года назад, когда они впервые встретились на уральской стройке. Кирилл, пожимая ему руку, заметил, что инженер, кажется, совсем не спит. Гуляев ответил, что спит, но мало, так как дел слишком много. И, не теряя времени, предложил сразу ехать на завод.

Завод встретил их гулом паровых машин и запахом горячего металла. За два года, прошедшие с закладки первого камня, он вырос в настоящего гиганта. Три больших корпуса из красного кирпича стояли на высоком берегу Камы. Литейный цех, тот самый, где когда-то отливали первые станины для «пермяков», теперь работал на полную мощность: две вагранки давали чугун, а недавно запущенная мартеновская печь давала сталь. Механический цех был заставлен станками, и многие из них, Гуляев с гордостью указал на это, были уже собственными, пермскими, с табличками «Пермский станкостроительный завод. 1897». Они выглядели аккуратнее, чем те первые «пермяки», что Кирилл видел в прошлый раз: направляющие были отшлифованы до зеркального блеска, шпиндели вращались без биения, а детали, которые они обтачивали, выходили ровными и точными. Гуляев доложил, что завод вышел на мощность в сто станков в год, ровно столько же, сколько давали иные немецкие заводы среднего размера. И это был не предел. К концу года, когда запустят третий цех, рассчитывали выйти на сто пятьдесят.

Кирилл прошёл по цехам, останавливаясь у каждого нового станка, задавая вопросы о точности, о качестве металла, о том, как пермские станки показывают себя в работе на других заводах. Гуляев отвечал, что отзывы приходят хорошие. Московский завод, тот самый, что строится, уже заказал партию пермских станков для своего механического цеха. Это было лучшей рекомендацией. Кирилл удовлетворённо кивнул и, уже собираясь перейти в следующий корпус, заметил в углу цеха группу молодых людей, стоявших у токарного станка. Они явно не были простыми рабочими, уж слишком внимательно слушали мастера, слишком сосредоточенно смотрели на его руки. Гуляев пояснил: это первые стипендиаты конкурса талантов, те самые, кого император велел прислать на завод для обучения. Всего пока семеро. Прибыли две недели назад, размещены в общежитии при заводе, занимаются с утра до вечера. Способные ребята, особенно один, тот самый Шестаков.

Услышав эту фамилию, Кирилл оживился. Он помнил её по апрельскому просмотру заявок: крестьянин-самоучка из Вятской губернии, который не умел читать, но построил паровую молотилку, поразившую губернскую комиссию. Он тогда распорядился выдать ему триста рублей подъёмных и направить в Пермь, к Гуляеву. Теперь ему захотелось увидеть этого человека лично. Гуляев подозвал Шестакова: высокого, жилистого мужика лет сорока с лишним, с большими, натруженными руками и неожиданно умными, внимательными глазами. Одет он был в чистую, но грубую рубаху, явно непривычную к заводской обстановке. Увидев императора, Шестаков замер, не зная, кланяться ли, падать ли на колени, или просто молчать. Кирилл сам подошёл к нему, протянул руку и заговорил первым.

– Здравствуй, Иван Кузьмич. Я читал о твоей молотилке. Хорошая машина. Как тебе здесь?

Шестаков, всё ещё робея, ответил, что здесь хорошо, только непривычно. Раньше он работал один, в своей кузне, а теперь вокруг столько людей, столько станков и голова идёт кругом. Но он старается. Мастер говорит, что у него способности. И буквы учит каждый вечер по часу. К осени обещает сам читать чертежи. Кирилл слушал его, и в душе у него поднималась та тёплая, почти отцовская гордость, которую он редко позволял себе испытывать. Такие, как Шестаков, вот ради кого всё это затевалось. Ради них строились заводы, объявлялись конкурсы, выделялись стипендии. Из таких людей, не из столичных профессоров, не из иностранных специалистов, вырастет новая русская промышленность. Он сказал Шестакову, чтобы тот не бросал учёбу, и добавил, что через год, когда снова приедет в Пермь, хочет увидеть его за своим станком. Шестаков, всё ещё красный от смущения, пообещал не подвести.

От завода до плато, где строилась военная академия, было около двух часов езды. Дорога шла в гору, петляя среди соснового леса. Воздух становился всё чище и чище, и вскоре открылось плато: огромное, ровное, как стол, пространство, окружённое с трёх сторон невысокими горами. Здесь, на высоте, было тихо, только ветер гудел в соснах да где-то далеко стучали топоры. Строительство академии началось чуть больше года назад, и за это время на плато успел вырасти целый городок. Главный корпус это было трёхэтажное здание из серого уральского гранита и он был уже подведён под крышу. Рядом с ним, чуть ниже по склону, стояли лабораторный корпус и корпус опытного завода, тоже почти готовые. Жилые корпуса для курсантов и преподавателей, выдержанные в том же строгом стиле, замыкали периметр с юга и востока. Над всем этим возвышался флагшток, на котором пока не было флага, но уже угадывалось его будущее место.

Гуляев провёл императора по этажам главного корпуса. Внутри ещё пахло штукатуркой и свежим деревом. В больших аудиториях, рассчитанных на пятьсот человек, уже стояли кафедры и первые ряды скамей, привезённые из пермских столярных мастерских. В лабораторном корпусе монтировали оборудование: физические приборы, химические реактивы, станки для опытных работ. Гуляев рассказывал, что преподавателей начали искать заранее, как велел император. Уже дали согласие несколько профессоров из Петербурга и Москвы, двое из Дерпта и один из Германии, он специалист по баллистике. С ними заключены контракты, к осени прибудут на место. Первый набор курсантов в количестве сто пятьдесят человек планировалось провести сразу после сдачи первой очереди. Гуляев обещал, что к осени 1898 года главный корпус, лаборатории и жильё будут готовы принять первых слушателей.

Кирилл слушал его внимательно. Он видел, что Гуляев относится к стройке как к собственному детищу, и это было хорошо. Но, проходя по пустым ещё аудиториям, он вдруг остановился и, положив руку на косяк свежеокрашенной двери, произнёс: «Лучшее это враг хорошего. Не увлекайтесь деталями в ущерб срокам». Гуляев понял его с полуслова. Да, можно ещё год полировать гранит и доводить до совершенства каждую аудиторию. Но армии нужны офицеры нового типа сейчас, а не через пять лет. Поэтому сдать первую очередь вовремя, а дошлифовывать уже в процессе работы. Это и был главный урок, который Кирилл хотел преподать своему лучшему инженеру: скорость имеет значение. Особенно когда речь идёт о подготовке к войне.

Они спустились к экипажу. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая плато в золотисто-розовые тона. Кирилл в последний раз обвёл взглядом стройку, вдохнул чистый горный воздух и, садясь в экипаж, сказал: «Я вернусь через год. И хочу видеть здесь курсантов. Не строителей. Курсантов». Гуляев кивнул. Он уже знал, что спорить с императором, когда тот говорит таким тоном, бесполезно. Да и не хотелось спорить.

В поезде, уже на пути к Томску, Кирилл открыл путевой дневник и записал:

«Пермь. 7 июня 1897 года. Станкостроительный завод: вышел на мощность сто станков в год. Качество растёт. Первые стипендиаты конкурса талантов приступили к обучению. Шестаков в деле. Военная академия: главный корпус и лаборатории под крышей. Срок осень 1898 года, первый набор будет сто пятьдесят курсантов. Гуляеву напомнил: лучшее это враг хорошего. Деталями не увлекаться. Через год приеду снова. Проверю лично».

Глава 25
Томск

К середине июня 1897 года императорский поезд, следовавший по Транссибирской магистрали на восток, достиг станции Тайга, небольшого, но быстро растущего посёлка, ставшего важным железнодорожным узлом. Здесь, среди бескрайних сосновых лесов, от главного хода ответвлялась ветка, уходившая на север, к Томску. Вернее, должна была ответвляться, но пока что на картах она значилась лишь пунктиром, а на местности представляла собой прорубленную просеку и горы щебня, ждущего укладки. До самого Томска рельсы ещё не дошли, и дальнейший путь можно было проделать только по старинному Сибирскому тракту.

Кирилл покинул поезд на станции Тайга ранним утром. На перроне, затянутом утренним туманом, пахло паровозным дымом и свежераспиленным лесом. Грузчики в промасленных фуфайках перекатывали бочки, сновали торговки с пирогами, а у путей стояли штабеля шпал и рельсов, приготовленных к отправке. Император, одетый в простой дорожный костюм, ничем не выделялся среди прочих пассажиров. Его адъютант и двое офицеров охраны в штатском держались поодаль, изображая служащих, сопровождающих столичного чиновника.

У крыльца станционного буфета их ждал экипаж: добротная рессорная коляска, запряжённая четвёркой сытых лошадей. Кирилл занял место внутри, поплотнее закутавшись в дорожный плед, и кортеж тронулся в путь. Дорога на Томск пролегала через густые пихтовые леса, перемежавшиеся обширными вырубками и редкими деревушками. Колеса то и дело подпрыгивали на корневищах, и вознице приходилось объезжать глубокие рытвины, размытые весенними дождями. В воздухе стоял тяжёлый, смолистый запах хвои, смешанный с пылью, а над лошадьми вились тучи гнуса. Путь занял почти весь день, и лишь к вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, на высоком берегу Томи показались купола и крыши Томска.

Город, насчитывавший уже около пятидесяти тысяч жителей, встретил императора привычным для сибирских городов сочетанием купеческого размаха и окраинной простоты. Деревянные особняки с резными наличниками соседствовали с приземистыми лабазами; по улицам, мощённым где булыжником, а где просто досками, сновали экипажи и пешеходы. Но Кирилл почти не смотрел по сторонам. Он направлялся на окраину, к тому месту, где под вывеской «Томский химический завод № 2» скрывался один из самых секретных проектов его царствования.

Завод строился на излучине реки, в окружении старого соснового бора. Высокий дощатый забор и усиленная охрана: бывшие жандармы в форме заводской стражи, надёжно отгораживали его от посторонних глаз. По документам здесь должно было разместиться производство анилиновых красителей, спрос на которые в текстильной империи был поистине огромен. Но едва коляска въехала в ворота, Кирилл увидел то, чего не могло быть на обычном красильном заводе: герметичные чаны из нержавеющей стали, прецизионные весы, сложные стеклянные ректификационные колонны, доставленные кружным путём через Швецию и Ригу. Строительные леса ещё не везде убрали, но главный производственный корпус был уже подведён под крышу, а в котельной монтировали паровой котёл.

Начальник строительства, немолодой инженер-химик, выписанный из Казани, провёл императора по цехам, докладывая о темпах работ. Три смены, вольнонаёмные и заключённые, всего около четырёхсот человек возводили завод с невиданной скоростью. Первая очередь обещала быть готова к зиме. Но главное, ради чего Кирилл проделал этот долгий путь, находилось не в главном корпусе, а в небольшом флигеле, стоявшем особняком за второй линией ограждения.

Внутри флигеля было тихо и светло. Пахло этанолом, уксусной кислотой и ещё чем-то неуловимо аптечным. Вдоль стен стояли застеклённые шкафы, уставленные колбами, ретортами и банками с реактивами. За длинным столом, заваленным лабораторными журналами, сидел бледный человек в безупречно белом халате. При виде вошедшего императора он поднялся, и в его глазах, за стёклами очков, мелькнула настороженность. Феликс Хоффман тот самый химик, ещё недавно работавший в немецком Эльберфельде на концерн байер, а теперь волею судеб оказавшийся в Сибири, всё ещё не до конца понимал, кто он здесь: пленник или гость.

Кирилл отпустил охрану и остался с химиком вдвоём. Он знал, через что прошёл этот человек. Люди великого князя Владимира Александровича инсценировали его гибель, вывезли из Германии и доставили в Томск, где ему предоставили лабораторию, помощников и всё необходимое для работы. Но душевная рана от насильственного разрыва с прошлым не могла зажить быстро. Император начал разговор без давления: спросил о чистоте реактивов, о качестве стекла, о том, как проходит синтез. Хоффман отвечал сухо и сдержанно, явно ожидая подвоха.

Тогда Кирилл заговорил о науке. О том, что в байере, вероятно, уже осознали ценность открытия Хоффмана, но наверняка думают лишь о патентах и прибыли. Здесь же, в Томске, ему не будут диктовать условия. Он получит полную свободу исследований, талантливых учеников из Томского университета и главное возможность первым в мире запатентовать аспирин, хоть и не под своей фамилией уже.

Хоффман долго молчал. Затем тихо, с горькой усмешкой, спросил, есть ли у него выбор. Император ответил честно: домой, в Германию, он вернуться не сможет, это слишком опасно для всех. Но здесь он будет не пленником, а создателем. И если согласится работать добровольно, то получит всё, что нужно учёному. Если нет, что ж, патент и будущее лекарство в любом случае отойдут другим.

И этот прямой ответ, как ни странно, растопил лёд. Хоффман, подумав, кивнул и сказал, что за неимением выбора предпочитает быть союзником, а не пленником. Он хочет не просто повторить синтез, но и очистить аспирин от примесей, сделать его безопасным. Император пожал ему руку.

Перед отъездом Кирилл ещё раз обошёл стройку. Завод рос быстро, и к весне 1898 года первая очередь должна была заработать. Уже в поезде, уносившем его дальше на восток, он открыл путевой дневник и записал:

«Тайга – Томск. 17 июня 1897 года. Прибыл инкогнито через станцию Тайга. Завод строится ударными темпами. Легенда прикрытия надёжна. Хоффман согласился работать добровольно. Срок: первая очередь завода и пробная партия аспирина к весне 1898 года. Патент на аспирин оформить в России до конца 1897 года. Хоффману полное содействие. Контроль личный. Вернусь через год».