Текст книги "(не) Просто безбашенный (СИ)"
Автор книги: Максим Арх
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
Глава 12
Мохово
– Егоркин!.. – Лежавший на лавке двуколки политрук выкрикнул фамилию и замолчал. Колесо наехало на корень, двуколку тряхнуло, он вздрогнул и, набрав воздуха, продолжил:
– Тонин!.. Лукин!..
Отзываться было некому: тяжело раненный Таранов в бреду делал перекличку мёртвым.
Ковалёв, шагавший рядом, придержал коляску здоровой рукой за борт и негромко сказал:
– Здесь мы, товарищ политрук. Все здесь.
Тот тяжело вздохнул и затих.
От места, где остались лежать фуражиры, Дацкевич сразу увёл нас в лес и дальше вёл просеками, держась от дороги подальше. Стояла жара, и мухи, привязавшиеся к нам у обоза, не отставали.
Больше всех от них доставалось Бабкину. Пузыри на обожжённой кисти за ночь полопались, кожа мокла, и насекомые липли к ней, как к мёду.
Больную руку Матвей нёс на весу перед собой и постоянно морщился от боли.
– Шашлык подгорел, – пояснил он, перехватив мой взгляд. – Вот они на запах и летят.
– Шутка за двести, – хмыкнул я, а потом добавил неунывающему бойцу: – Молодец! Так и надо держаться!
Зубров шёл за двуколкой на палке. Бинт на бедре лейтенанта промок насквозь. Маша дважды предлагала ему сесть на край, и оба раза он мотал головой: места в двуколке было мало, там уже лежали Таранов и Сидоренко, а на полу у них в ногах, стуча зубами, полусидел совсем побледневший Терентий.
Ближе к полудню просеки вывели нас к березняку, и Дацкевич остановил отряд: дальше лес кончался. За полем, в полутора километрах, лежало Мохово. Краем поля к деревне тянулся узкий перелесок – двоим по нему пройти можно, но отряду с двуколкой там незамеченным точно не пробраться.
Двуколку завели в кусты, Таранова сняли и уложили на носилках в тень.
Маша первым делом усадила Сидоренко на пень и размотала ему повязку. Рука у Петра распухла от локтя до плеча, кожа лоснилась, а от раны к подмышке тянулась красная полоса шириной в палец.
Она долго смотрела на неё. Потом достала пузырёк, в котором йода оставалось на донышке, обмакнула в него травинку и аккуратно обвела по коже край красноты.
– Это зачем? – спросил Пётр, разглядывая бурую черту.
– Чтобы видеть, куда ползёт, – ответила она, не поднимая головы. – Зараза у тебя по руке вверх идёт. Выйдет краснота за черту – значит, дальше пошла.
– А не выйдет?
– Значит, держишься, и организм твой сопротивляется.
Раненый боец невесело кивнул.
«Дельно, – отметил я про себя. – На глаз не углядишь, растёт краснота или стоит на месте. А черта не соврёт. В той жизни так же делали, только маркером».
Из-за того что свежего бинта не было, пришлось довольствоваться тем, что есть. И Маша намотала красноармейцу обратно тот же, старый, после чего подошла к Зуброву.
– Товарищ лейтенант, – тихо сказала она, но так как я находился неподалёку, то слышал каждое слово. – У Сидоренко заражение по руке пошло, у политрука жар не спадает. Бинтами тут не поможешь, а до завтра ждать нельзя. Иначе, я боюсь… – она запнулась, вероятно подбирая слова, а потом добавила: – мы их потеряем…
Я покосился в сторону разделяющей нас ели и через её ветки увидел, как командир посмотрел на носилки, где Таранов снова негромко звал кого-то по фамилии.
– Ясно, – сказал он и окликнул егеря и меня: – Дацкевич, Безбашев, подойдите, пожалуйста, ко мне.
Мы подошли и присели рядом.
– До Мохово дошли, теперь надо в лазарет попасть, – сказал лейтенант и посмотрел на егеря: – Рассказывай, Игнат Степанович, что за деревня. Ты ж там бывал.
– Так чего рассказывать? Я на месте показать могу, – ответил тот и посмотрел на меня. – Тоже пойду.
Я покачал головой:
– Нет. Ты нужен отряду. Тебе нельзя рисковать. Вдруг что случится? Без тебя у людей не будет шанса вообще. Так что просто расскажи, что там и как, а ещё лучше нарисуй.
Тот чуть поморщился, но потом, не став спорить, подобрал прутик и стал чертить на земле, при этом рассказывая:
– Деревня маленькая. Из подходящих под лазарет зданий, только школа. Она с этого краю, первая от поля. Её узнаешь легко – она и большая, и крыша железная. Позади неё сад – яблони. К задней стене дровяник пристроен. – Прутик сдвинулся вбок. – А тут кладбище, на бугре. Сирень там густая, если что, с головой укроет. Кстати, запомни, где находится, – хорошее место для наблюдения. С бугра весь школьный двор видать как на ладони.
– Что скажешь? – спросил меня лейтенант. – Вечером с парой бойцов сможешь разведать и посмотреть, есть ли там что-то из медикаментов?
– Смогу. Только не вечером, а сейчас, – сказал я и пояснил: – Фуражиров, которых мы постреляли, там, небось, к обеду ждут. И когда не дождутся – пошлют искать. А значит, идти надо, пока их не хватились.
– Хорошо. Давай сейчас. Кого возьмёшь?
– Один схожу.
– Нет. Один не пойдёшь.
– Товарищ лейтенант, разрешите, я с ним. – Сидевший рядом Кузьма встал, но тут же согнулся и закашлялся, прижав ладонь к боку.
– Ты дохаешь на весь лес, – сказал я, а потом добавил: – Товарищ ефрейтор.
– Тогда разрешите мне, – подал голос Полозов. – Я по-немецки читаю.
– У тебя очки. Без них, ты толком ничего не видишь, я ж помню, как ты слепой по земле возле сарая ползал. А с ними – блеснут они на солнце и, вся немчура в тот же миг к нам гурьбой завалится, – отшил я очередного добровольца.
– Я сказал: один не пойдёшь, – повторил Зубров и оглядел бойцов. – Гринькович, пойдёте с Безбашевым?
Семён Романович поднялся и кивнул:
– Раз нужно, пойду.
– А я? – возмутился стоявший в стороне Тяпушкин. – Я тоже хочу. Чего мне тут сидеть?
– А ты у нас трофейная команда, – напомнил лейтенант. – Вот и командуй трофеями.
Слава с досадой крякнул и попросил меня:
– Ванька, скажи своё слово – не молчи.
Я пожал плечами:
– Слав, раз тебе сказали трофеями командовать, значит, командуй.
– Эх ты, а ещё друг называется, – наигранно насупился тот, а потом добавил: – Если рядом со школой или со складом каким будешь проходить, то тетрадку и карандаш захвати – не мне нужно, а для записи экспроприированного имущества. А то писать не в чем да и нечем толком – один огрызок остался.
Пообещав, что сделаю всё, что в моих силах, стал собираться. А точнее, разоружаться.
Пустой МП-40 оставил на двуколке, взял только карабин с двумя десятками патронов, пистолет и нож.
Гринькович просто проверил свой подсумок – он был готов к выходу.
Маша стояла у носилок и, видя, что мы собрались, произнесла:
– Ваня, и вы, Семён Романович, хочу сказать, что на разведку вам два часа… и ни минутой более. Если не вернётесь – пойду сама вас искать. Так и знайте.
Её шуточную подбадривающую фразу подхватил Зубров:
– Взять лекарства и вернуться живыми! Без шума и без следа. Ясно?
– Ясно, товарищ лейтенант, – ответил я командиру, а потом повернулся к Маше: – И ясно, товарищ санинструктор. Простите, не знаю, в каком вы звании.
– Сержант, – сказала та.
Все вокруг в ту же секунду подтянулись, и ефрейтор тоже: Маша, как теперь оказалось, была старше его по званию.
Я культурно кашлянул и поинтересовался у обоих командиров:
– Разрешите приступить к операции?
– Да! – синхронно ответили те, и мы, не прощаясь, развернулись и пошли к Мохово.
Поле обошли перелеском, а дорогу в деревню перебежали там, где она ныряет в лес.
Идти было относительно недалеко, и вскоре мы были у старого кладбища, к которому подобрались с той стороны, что из деревни не видно. Кладбищенская ограда местами повалилась, старые кресты стояли вкривь и вкось, и всё тут заросло сиренью. Ниже по склону, у школьного забора, тянулся ряд свежих холмиков с берёзовыми крестами, и на каждом висела немецкая каска. Там уже было новое кладбище, и его вид говорил о том, что война немцам давалась не так уж и легко.
Мы залегли под крайним кустом и стали наблюдать. Всё было точно так, как описал егерь, а сама школа, как и предполагалось, служила немцам лазаретом.
По скату крыши, обращённому во двор, была растянута простыня с красным крестом – чтобы видели с воздуха. У крыльца стояли подводы и грузовая машина. Санитары носили с подвод ящики в боковую дверь у торца. Двое часовых скучали в тени. На лавке под окнами грелись раненые немцы. Один, с перевязанной головой, жевал хлеб и жмурился на солнце.
«Голова у него перевязана там же, где у Таранова, – отметил я. – И ему здесь дали всё, что нужно. Следовательно, лекарства есть. Конечно, возможно, Таранову нужны будут не совсем те, что, например, этому фрицу. Но какой ещё у нас есть вариант? Придётся лечить тем, что добудем!.. Если добудем… Но ежели всё же случится, то наберём какие есть, а там уж посмотрим. Главное, чтобы выбор был».
Со двора выехали двое на велосипедах и не спеша покатили по дороге – туда, откуда ждали фуражиров.
«Поехали встречать, – понял я. – Ну всё. Часы пошли».
Боковая дверь, куда носили ящики, была у самого угла здания, а оба окна углового класса – у торца и в сад – были изнутри заставлены ящиками до верхней перекладины.
– Там склад, похоже, – сказал я вполголоса. – Значит, туда нам и надо. Как будем проникать?
– Через вон то окно, что ведёт в сад, – предложил Гринькович. – Те ящики, что там стоят, аккуратненько отодвинуть – и всё.
– А если штабель рухнет, то весь лазарет вмиг сбежится. Видишь же, как оживлённо тут у них.
– Тогда ночью.
– К ночи фуражиров давно найдут, и тут шухер поднимется. Да и лекарства, Маша сказала, нужны срочно.
– А как тогда?
Я показал на дровяник. Он был пристроен к задней стене здания, и его крыша почти упиралась в край железного ската.
– Через верх – с одной крыши на другую, а потом через чердачное окно.
Семён Романович глянул на крышу, потом на мою голень.
– С твоей ногой – как ты там лазить-то собрался?
– А что делать? Буду потихоньку, ибо, покамест, в своём уме. Ведь, как всем хорошо известно, ежели человек не сумасшедший, то по крыше бегать не будет, а будет передвигаться медленно. Так что мне это как раз и подходит. Сейчас подползём поближе, и ты меня подсадишь.
– А я как туда залезу? Ты меня потом подтянуть-то сможешь? Сил хватит?
– Зачем мне тебя туда тягать? Ты тут останешься – прикрывать будешь. Там я один справлюсь. Быстренько спущусь в склад, соберу всякого разного и так же тихо уйду. А ты меня внизу ждать будешь.
Тот хмыкнул, чуть помолчал, а потом произнёс:
– Только ты учти, что брать нужно аккуратно. Чтобы кладовщик не заметил. Ведь у него в амбарной книге наверняка всё записано. Приход – уход. Что взял – то записал.
– Ты-то откуда знаешь?
– Я до войны складом заведовал. В райпотребсоюзе.
В этот момент прокатился звон – во дворе ударили в подвешенный обрезок рельса. Звали к обеду, и раненые с санитарами потянулись в дом.
Двор опустел. На посту остались одни часовые.
Пора было действовать.
По канаве, что тянулась от бугра к задворкам, мы спустились в школьный сад, заросший травой по пояс, и пробрались к дровянику.
Гринькович присел у стены и пробурчал:
– Только не топчись, я тебе не лестница.
Карабин я снял и отдал напарнику: мешаться будет, да к тому же на железе он загремит при первом же движении. Потом встал на товарищеские плечи, и чуть не упал, ибо голень отозвалась так, что прикусил губу. Но сумел удержаться. Гринькович, кряхтя, выпрямился, я ухватился за край навеса, подтянулся и забрался на него. Как только это произошло, Семён Романович укрылся в сирени у стены, а я перебрался на крышу.
И тут же чуть не закричал от боли в ладонях. А дело в том, что крыша за день раскалилась так, что над ней дрожал воздух, а железо жгло даже сквозь ткань. Я натянул рукава до самых пальцев, зажал края в кулаках и пополз на локтях и коленях, стараясь касаться листа как можно реже.
Но жар – это было полбеды. Кровельное железо лежало на деревянной обрешётке, а между её досками была пустота. Надавишь мимо – лист прогнётся и громыхнёт на весь двор. Саму обрешётку разглядеть было невозможно, но её выдавали гвозди: где проходит доска, там тянется ровный ряд шляпок.
По этим рядам я и полз.
До окна оставалось совсем немного, когда за коньком хлопнуло. Ветер сорвал угол простыни с красным крестом, и он забился над крышей.
У крыльца кто-то крикнул: «Leiter!» – «Лестницу!» – и вскоре с той стороны о скат стукнули перекладины.
«Лезут поправлять, – подумал я. – И если он поднимется выше, сунется через конёк, а тут я: „Здрасьте!“ И возникнет лишняя проблема. И даже не одна, ведь внизу его, судя по всему, страхует камрад».
Прятаться было некуда. Я вжался в железо у самого конька – с той стороны, с которой меня было меньше всего шансов обнаружить, если не перегнуться.
Лестница заскрипела, а вскоре и железо за коньком загудело под чьими-то коленями. До меня долетела немецкая ругань, которая была совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Фриц ловил хлопающую простыню, сопел и возился с верёвкой.
Лист подо мной отзывался на каждое его движение.
Сам же двинуться я не мог: под коленом не было деревянного бруска – только тронь, и железо ухнет. Молчать-то оно пока молчало, но в то же время тихо и очень больно жгло грудь и колени. А вдобавок к этому ещё и липкий пот застилал глаза.
Мука была неимоверная…
Вскоре хлопанье стихло. Немец подёргал верёвку, ещё немного для порядка проворчал и загрохотал вниз. Во дворе засмеялись.
Я ждал. Стукнула убранная лестница, и наконец голоса стали удаляться.
Перевёл дух и вытер рукавом мокрое лицо…
– Воистину садисты! – проскрежетал я.
Выждал ещё немного и пополз к окну. Не запертая дверца отворилась без скрипа.
На чердаке было как в бане. Пол засыпан опилками. Пыль сразу полезла в нос. Пришлось чихать в рукав, стараясь делать это как можно тише.
Когда глаза привыкли к полумраку, огляделся. Чердак тянулся во всю длину школы, посередине из засыпки торчали кирпичные трубы. На моё счастье, от окна к трубам и дальше по засыпке из опилок тянулись настеленные доски – дорожка для рабочих. По ним я и пошёл, медленно, перенося вес с ноги на ногу.
Доски привели меня к люку – в том конце, где внизу был угловой класс. Крышка тут была квадратная, с железным кольцом вместо ручки. Я лёг рядом, прислушался и, не услышав ничего подозрительного, аккуратно приподнял её немного за край, а затем приник к щели.
Коридор был пуст. Под самым люком виднелась верхушка деревянной лестницы, прибитая к стене, – путь на чердак к трубам.
Из дальнего конца коридора доносились стук ложек и смех.
Обед у немчуры был в самом разгаре.
Я опустил крышку и сел. Ботинки у меня были подбиты гвоздями, и по деревянным ступеням их стук могли бы услышать.
«Значит, придётся разуваться».
Обмотки разматывались бесконечно долго. Но я справился. Потом стянул ботинки, поставил у люка рядышком, носками к крышке, чтобы на обратном пути обуться не глядя, взял в руку пистолет и откинул крышку.
Прикрыв за собой люк и спустившись, почувствовал, что за пятками что-то волочится. Глянул вниз – портянки! Без ботинок они размотались и свисали с ног серыми хвостами. Рассовал по карманам и, вытащив из-за пояса нож, взял его в правую руку.
Пол в коридоре был прохладный. После раскалённой крыши это было почти блаженство.
У двери углового класса стоял ящик: его, похоже, бросили, едва ударили в рельс. Я тронул дверь. Она была не заперта и легко подалась. Видно, санитары собирались вернуться после обеда и доносить остальное.
Скользнул внутрь.
В классе стоял полумрак: свет пробивался только поверх ящиков, через верхние стёкла окон. Штабели тянулись вдоль стен до самого потолка. Парты были сдвинуты в угол.
Я вспомнил, что говорил Гринькович про кладовщика и его книгу.
«Значит, берём только из начатых ящиков и понемногу, – решил я. – Пока не пересчитают, не хватятся».
Надписи на ящиках были чёткие, и моего немецкого вполне хватило.
Prontosil – тёмно-красная жидкость, по пять ампул в коробке. Ниже мелким шрифтом написано «Sulfonamid». Стрептоцид, значит, только для уколов. Таранов без сознания, таблетку ему не проглотить, так что это ему. Убрал пистолет за пояс и взял четыре коробки.
Колоть тоже надо чем-то. В соседнем вскрытом ящике лежали шприцы в никелированных футлярах, десятка два. Я взял три: стеклянный шприц разбить – раз плюнуть, а запасного в лесу не достанешь.
Prontalbin – тот же стрептоцид, только в таблетках. Это для Сидоренко, Терентия и Кузьмы. Да и Ковалёву выпить такую не помешает. Их я набрал с запасом, пять коробок. А на тюбиках в отдельной коробке стояло «Brandsalbe» – мазь от ожогов. Бабкину с его «шашлыком» хватит пары штук.
На гвоздях у двери висели санитарные сумки.
«Одной меньше – никто и не заметит».
Снял крайнюю и сложил в неё добычу, переложив ампулы ватой из распечатанной пачки.
Оставалось найти обещанное Тяпушкину. И это нашлось в ящике учительского стола – пачка чистой бумаги и карандаши.
«Бумагу считать вряд ли кто станет», – подумал про себя я и десяток листов вместе с тройкой карандашей отправились за пазуху.
И тут за дверью загрохотало, и густой бас обиженно взревел:
– Verdammt noch mal! Wer stellt hier Kisten hin⁈
«Чёрт побери! Кто тут ящики ставит⁈» – на автомате перевёл я, вспоминая про тот самый ящик, который грузчики-санитары не донесли.
Мухой метнулся к дальнему штабелю. Он был пониже остальных, мне по грудь, и за ним в углу оставалось немного места. Я залез туда, присел на корточки и прижал сумку к груди.
Дверь распахнулась. Прихрамывая и потирая ногу, вошёл толстый фельдфебель в расстёгнутом кителе и с ключом в руке. Бурча себе под нос, он, не глядя по сторонам, направился прямиком в мой угол – самый дальний от двери.
Там, у штабеля, стоял ящик, из которого торчали бутылочные горлышки. Видно, этот фриц держал его подальше от санитаров.
Он нагнулся, выудил бутылку, глянул на этикетку и довольно причмокнул:
– Für den Herrn Oberstabsarzt… – «Для господина обер-штабсарцта…»
Выпрямился – и замер.
И тут до меня дошло почему… Из щели, куда я забился, в полуметре от него, судя по всему, торчали мои босые пальцы.
Секунду тот смотрел на них, не понимая, откуда в его складе взялись чьи-то голые ноги, и, вероятно, размышлял, что бы это значило. Но додумать я ему не дал.
Поняв, что обнаружен, я распрямился и рванул к нему. Фельдфебель ничего ещё не понял, а я уже был рядом и левой рукой зажал ему рот. От испуга он отшатнулся, споткнулся обо что-то, качнулся, и мы, развернувшись рухнули в проход между штабелями. Да так неудачно, что он оказался сверху. Всем весом немец навалился мне на правую руку и прижал её с ножом к полу. Его пальцы поползли к моему горлу, а в ладонь мне било горячее сопение. Ещё немного – и вырвется, заорёт.
Бутылка, выпавшая у него при падении, лежала у самого моего плеча, и это был мой шанс. Я резко оторвал ладонь от его рта, схватил её за горлышко и, прежде чем немец успел набрать воздуха для крика, ударил его в висок.
Стеклотара разлетелась вдребезги. Противник охнул, закатил глаза и обмяк.
– Уф-ф-ф! – произнёс я.
Мне бы отдохнуть. Но сейчас было совсем не до отдыха. И не потому, что нашу борьбу или звон разбитого стекла могли услышать, и не потому, что входная дверь была не заперта, а потому, что над нами качнулся штабель ящиков.
Прилагая все силы, как можно скорее выбрался из-под тела и еле-еле – в самый последний момент, успел-таки подпереть ящики плечом. Они постояли, подумали и замерли, решив в этот раз не падать.
Я облегчённо выдохнул и тут же посмотрел на немца. Тот не дышал.
«Что ж, обер-штабсарцт обойдётся без этой бутылки. И следующую принесёшь не ты, потому что ты в своё время сделал неправильный выбор. И заключался он не в том, что ты пришёл туда, где был я, а в том, что ты пришёл туда, где были мы – наш народ. И вот итог – тебя больше нет. А мы есть и будем!»
Мысль невольно пронеслась в голове, хотя для философии сейчас время было совершенно неподходящее. Тем более что в дальнем конце коридора задвигались стулья и загудели голоса. Это означало, что обед кончился, и сейчас все примутся за работу.
Ключ, что выронил немец, валялся на полу.
Я, вспомнив, что босиком, стараясь не порезать о стёкла ноги, схватил ключ, в два прыжка оказался у двери и повернул в замке.
Почти сразу в коридоре затопали сапоги. Кто-то подёргал ручку, проворчал что-то про фельдфебеля, который всегда запирает не вовремя, и очередной ящик с грохотом опустили на пол у порога.
Разгрузка пошла своим чередом. А вместе с ней и беготня по коридору, которая, очевидно, была надолго.
Обратный путь через люк был отрезан.
Ключ я сунул в карман, к портянкам и задумался:
«Пока дверь не взломают, фельдфебеля никто не найдёт. А ломать её начнут не сразу: все решат, что он запер склад и ушёл по своим делам».
И тут я вспомнил:
«Ботинки!»
Мои ботинки остались на чердаке у люка.
Посмотрел на сапоги фельдфебеля. Там, вероятно, было что-то под сорок седьмой размер, а может, и больше – такие мне точно не подойдут.
Приходилось признать, что теперь я босой.
Но это никак не отменяло того, что пора было отсюда побыстрее сваливать.
Только вот – как?
Почесал затылок и сообразил, что единственный адекватный вариант – это окно в сад, то самое, что предлагал Гринькович для проникновения внутрь. Но он предлагал пытаться вытащить ящики наружу, и это было опасно. Мне же, с этой стороны, сейчас такое провернуть было проще.
Подошёл к штабелю, закрывающему окно, и стал снимать верхний. На моё счастье, он оказался относительно лёгким. Пока за дверью топали и переругивались санитары, я снимал их один за другим и аккуратненько, как и советовал Семён Романович, ставил у стены. Потом откинул задвижку, распахнул окно и выглянул – никого.
Залез на подоконник и спрыгнул.
Но неудачно. Причём неудача была двойная: мало того что голень вновь отозвалась болью, так ещё и под окном, оказывается, росла крапива в человеческий рост.
И эта самая крапива встретила мои бедные босые ноги так любезно, что я едва не взвыл на всю округу, всячески коря себя за недальновидность. А точнее за то, что не подумал чуть раньше – до прыжка – и не снял с фельдфебеля сапоги, пусть и большого размера'.
«Всё бы было легче! А так…»
Преодолевая жжение и боль, я сам не помню, как добрался до сирени. Там меня уже встречал Гринькович.
Он удивлённо посмотрел на меня, потом на мои ноги, открыл было рот и тут же закрыл.
– После расскажу, – сказал я, морщась от полученных минуту назад не очень приятных ощущений.
Напарник кивнул, забрал сумку, сунул мне в руки карабин, и мы, пригибаясь, двинулись к канаве.
– Получилось? – спросил меня Гринькович в спину. – Могут заметить, что ты там был и забрал?
– Медикаменты? Нет, это вряд ли. А вот труп своего камрада, скорее всего, заметят. Так что давай, рот закрывай, и помчались. А что случилось с немчиком, и почему он стал немного неживой, всего-то от одной бутылки, я тебе тоже чуть позже расскажу.
По лесу я ковылял, морщась и шипя сквозь зубы. Хвоя и сучки впивались в пятки, волдыри от крапивы горели, и с каждым шагом я всё злее вспоминал ботинки, оставленные на чердаке.
«Вот дурак! Ну что бы мне стоило их перекинуть себе через плечо? Или, используя те же обмотки, примотать к себе? Да, в конце концов, можно было их вообще не снимать! Не так уж и громко гвозди бы по дереву щёлкали! Ну, пощёлкали бы немного, и всё. Зато ноги бы у меня были целы!»
Дорогу решили переходить там же, где и по пути в Мохово, – в том месте, где она ныряла в лес.
Она была сейчас безлюдна, и её переход, по идее, не должен был быть сопряжён с каким-то серьёзным риском.
Однако, по закону подлости, перейти сразу не получилось.
Из глубины леса донёсся частый сухой треск.
Мы присели в кустах и прислушались.
– Что это? – спросил напарник. – Что-то как будто едет. Слышь, как приближается. Машина?
Я покачал головой:
– Неа.
– Тогда что? Повозка?
– Думаю, велосипеды. Так трещат их цепи, когда на педали давят изо всех сил.
И я оказался прав. Не прошло и четверти минуты, как из-за поворота вылетели те самые двое, которых мы видели, подходя к Мохово. Теперь они неслись во весь дух, привстав на педалях, с карабинами за спиной. При этом лица у обоих были белые.
«Нашли фуражиров, – сообразил я. – Доедут – и через десять минут вся округа будет стоять на ушах. А у нас двуколка с Тарановым и половина отряда еле на ногах держится».
Необходимо было срочно принимать решение. И я его принял. Вот только существовала одна проблема – стрелять было нельзя: в деревне услышат.
А на двоих фрицев одного ножа мало.
Быстрым движением я сунул Гриньковичу карабин и, не спрашивая разрешения, выдернул у него из-за ремня трофейный нож.
Тот и ахнуть не успел, а я уже прыгнул на первого, который поравнялся с нашим кустом.
Велосипед вылетел из-под нас, мы покатились по песку, и, прежде чем немец въехал, что случилось, мой нож вошёл ему под рёбра.
Второй летел следом, в нескольких метрах. Тормозить на песке было бесполезно. Его колесо врезалось в велосипед камрада, лежащий поперёк дороги, и фриц, взмахнув руками, перелетел через руль и грохнулся на дорогу.
Он тут же завозился, пытаясь сорвать с плеча карабин, но после такого кувырка руки его не слушались.
Но вскоре для него это стало неважно, потому что всё закончилось. Не теряя времени, я вскочил на ноги, оставив свой нож там, где он был, и отработал противника одолженным ножом, прежде чем тот справился с ремнём.
На дорогу вернулась тишина. Только переднее колесо одного из велосипедов, тихо поскрипывая, ещё продолжало крутиться.
Посмотрел на сапоги первого. Потом второго.
Стянул их с обоих, после чего достал из кармана свои портянки и сел на песок.
Те, что были у первого, оказались малы – нога и без портянки еле влезла. Зато сапоги второго пришлись впору.
Притопнул – вроде нормально!
Поднялся, вытер одолженный нож о китель одного из покойников и протянул его Гриньковичу рукоятью вперёд.
– Благодарю. Выручил.
Семён Романович взял нож, но засунуть его за ремень сумел только с пятого раза, во все глаза смотря то на меня, то на немцев, то на двухколёсный транспорт.
Я проследил за его взглядом и, шмыгнув носом, спросил:
– На велосипедах хочешь поехать? Но ты учти, что по дороге нам ехать нельзя. А в лесу с ними одна морока. Так что, может, лучше по старинке – пешочком? А? Чего молчишь?
А тот всё стоял, молча вращая глазами и, очевидно, пытался прийти в себя от этого тяжёлого похода.




























