444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Максим Арх » (не) Просто безбашенный (СИ) » Текст книги (страница 4)
(не) Просто безбашенный (СИ)
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 06:00

Текст книги "(не) Просто безбашенный (СИ)"


Автор книги: Максим Арх



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– А нас давно заметили? – спросил я у Дацкевича.

– С тех пор, как вы на той стороне по кустам ползать начали, – ответил он. – Я-то своих поглубже уложил, чтобы не видно было с дороги.

Я посмотрел на кусты, из которых они поднялись, и прикинул, каково это – уложить там троих, один из которых кашляет, а другой дёргается от каждого шороха. Выходило, что можно. Но только если очень хорошо знаешь, что делаешь.

«Грамотно, – отметил я. – К этому дядьке стоит присмотреться».

Егерь, похоже, думал обо мне то же самое.

Мы стояли напротив них, грязные и голодные, и разглядывали друг друга без особого доверия, но и без злобы. Один только Дацкевич выглядел отдохнувшим, одним словом – егерь, который привык передвигаться по пересечённой местности.

Голоса разбудили Таранова. Он зашевелился на носилках, и Маша помогла ему приподняться на локте. Политрук обвёл новых людей мутным взглядом и остановил его на Кузьме.

– Кто такие?

Голос у него был слабый, но спрашивал он так, что отвечать хотелось по форме.

– Ефрейтор Ярыгин, товарищ политрук! – Кузьма вытянулся и оправил гимнастёрку. – Со мной двое бойцов и егерь, местный.

Таранов помолчал, разглядывая их, и стал спрашивать – а они отвечали, и никто не подумал спросить в ответ. Красноармейцы признали единоначалие и командира.

Потом рука у политрука подломилась, и Маша осторожно опустила его обратно на носилки.

Ярыгин только теперь разглядел меня как следует. Взгляд его прошёлся по моему лицу, задержался на немецком оружие и снова вернулся к лицу. Что он видит, я понимал прекрасно: молодой, щуплый, с фрицевской машинкой на груди, а раскомандовался. Кузьма коротко глянул на Серёгу и буркнул себе под нос:

– Ишь ты…

Егерь Дацкевич разговоры разговаривать не стал.

– На восток отсюда не пройти, – сказал он, обращаясь не то ко мне, не то к политруку, который уже снова лежал с закрытыми глазами. – Дальше по всем дорогам немец идёт. А на запад идти вообще глупо – там точно враги. – Он с укоризной покосился на Кузьму, и тот отвёл глаза: поход на юго-запад, выходит, был его затеей. – Идти надо южнее. Там глушь и топи: немец туда не суётся, а оттуда уже можно пробовать повернуть на восток.

Я достал карту. Егерь и Кузьма подошли ближе.

– Трофейная? – догадался егерь.

– Ага.

Южнее дороги, там, куда показывал Дацкевич, на карте было аккуратно выведено «Sumpf», а рядом «unpassierbar».

– Болото, – перевёл я. – Непроходимо. Для машин.

– Для машин, – согласился егерь. – А человек пройдёт, если знает где.

– Погоди, – вмешался Гринькович и обратился ко мне. – Вань, ты ж сам говорил: у дороги держаться надо, а в глушь не лезть. Немец, мол, в глуши и ищет.

– Говорил, – кивнул я. – У дороги мы держались, чтобы до неё дойти. Дошли. А прямо на восток здесь не пустят, сами видели. Обойдём южнее, как местный товарищ предлагает, и повернём.

Гринькович пожевал губами, посмотрел на карту, потом на егеря и махнул рукой:

– Ну, южнее так южнее.

Двинулись от дороги вглубь, оставляя её позади и забирая к востоку всякий раз, когда лес это позволял. Дацкевич пошёл первым, не дожидаясь, пока его об этом попросят.

Идти большой группой оказалось и легче, и быстрее. А всё потому, что переносчики носилок теперь менялись чаще: все четверо без разговоров подменяли старую группу и брались за жердь.

Жара набирала силу. Гимнастёрки снова промокли насквозь, воздух под деревьями стоял неподвижно, дышать было тяжело. Но радовало одно – мошкара, донимавшая нас с утра, куда-то попряталась, и мы перестали колотить себя ладонями.

– Не забываем меняться, – напомнил я, отдав жердь Ковалёву.

Где-то в середине растянувшейся цепочки негромко, но так, чтобы было слышно, проворчал Кузьма:

– Мальчишка командует…

– Этот мальчишка сегодня ночью в одиночку пулемёт снял, – не оборачиваясь, отозвался Тяпушкин. – А ты где был, ефрейтор?

– Ты мне не тычь, – вскинулся Кузьма. – Я по званию…

– По званию ты в увольнительной, – огрызнулся Слава.

– Тихо оба, – остановившись, сказал я и напомнил: – Мы не на прогулке.

Перепалка оборвалась, но спиной я чувствовал, что для Кузьмы она не закончилась.

«Пусть ворчит, – решил я. – Лишь бы шёл».

Маша пару раз оглянулась на кашель Терентия, а потом пристроилась рядом с ним, послушала, как он дышит, и нахмурилась.

К полудню лес вывел нас к дороге. На этот раз к обычной лесной грунтовке, разбитой колёсами, с глубокими колеями, в которых засохла грязь. Уходила она на восток.

Мы с егерем переглянулись. Это была первая за день возможность повернуть туда, куда нам было нужно. Решили идти вдоль неё лесом, не выходя на открытое место.

Шли, может, с четверть часа, когда впереди застрекотала сорока.

Дацкевич остановился. Не говоря ни слова, взял меня за рукав и кивнул вперёд. Про сорок я кое-что слышал ещё в той жизни: сорока трещит, когда видит зверя или человека. Зверь по дороге среди бела дня ходить не станет.

Егерь сделал ладонью короткий жест к земле. Отряд, не дожидаясь команды, сошёл с обочины в густой подрост и, отойдя метров на пятьдесят, лёг.

Ждать пришлось недолго.

По дороге шли пленные. Человек двадцать, босые – сапоги с них сняли, должно быть, в первый же день. Многие были ранены: головы и руки замотаны тряпьём, у кого-то повязка сползла и болталась на шее. Один сильно хромал, волоча ногу. Другого, совсем обессилевшего, тащили под руки двое товарищей, и тащили так, чтобы ноги его хоть как-то переступали: отставших здесь не ждали.

Шли они невдалеке, напротив нашей лёжки, и лица я различал хорошо.

Маша, лежавшая за Сидоренко, смотрела на эти тряпки и кусала губу.

Один из пленных выделялся среди остальных. Держался он прямо, хотя шёл босиком, как и все, и гимнастёрка на нём была командирская. Петлицы с неё сорвали, но на воротнике остались светлые, не выгоревшие пятна. Правая щека у него была рассечена от скулы почти до подбородка, кровь запеклась бурой коркой. Голову он держал высоко и смотрел прямо перед собой, и лицо это – не сломленный взгляд, сразу запечатлелся в памяти.

«Таких людей не согнуть и не сломать!»

Конвоиров была горстка. Шли они по бокам колонны, с винтовками наизготовку, то и дело покрикивали и подгоняли отстающих прикладами. А следом, чуть поодаль, шагал немецкий отряд – человек пятнадцать, при оружии, в касках.

Тяпушкин лежал рядом со мной. Он повернул голову и одними губами спросил:

– Отобьём?

Остальные бойцы лежали молча, косясь на нас.

«Конвой снять можно, – прикидывал я, не сводя глаз с вооружённых солдат. – Если из засады и в упор, с первых выстрелов уложим половину. Только те пятнадцать сзади развернутся в цепь раньше, чем пленные успеют разбежаться. А конвоиры первым делом начнут стрелять по пленным – что у них это в привычке, я видел ещё на берегу. Патронов у нас на один бой. И раненые с Машей останутся в кустах без всякого прикрытия…»

Вариант должен был быть. Я лежал и искал его, перебирая в голове одну комбинацию за другой, и каждая упиралась в те же самые пятнадцать касок.

И тут за спиной, со стороны большой дороги, загрохотало.

Грохот нарастал, и скоро стало ясно, что на грунтовку сворачивает колонна. Первыми из-за поворота выползли танки, за ними потянулись бронетранспортёры и грузовики с пехотой. Конвоиры заорали и прикладами стали сгонять пленных на обочину, немецкий отряд тоже сошёл с дороги, уступая путь технике.

Всё потонуло в рёве и пыли.

Пока идёт эта колонна, о нападении нечего было и думать. И на восток по этой дороге нам тоже было не пройти.

Я повернул голову, проверяя своих, и увидел Кузьму.

Он лежал чуть впереди, у самого края подроста, и смотрел на пленных, согнанных на обочину. Смотрел не мигая, вцепившись пальцами в траву. Губы у него шевельнулись.

– Васька… – разобрал я. – Братка… Как же это⁈

И тут Кузьма вскочил и рванулся к дороге.

Окликнуть ли он хотел, кинуться ли на конвой – разбираться было некогда. Я оказался ближе всех. Прыгнул, перехватил его за ворот, развернул к себе и ударил кулаком в челюсть.

Глава 5
Колонна

От удара голова у Кузьмы мотнулась, руки взлетели, и он повалился навзничь у молодой ели. Я ухватил его за ворот и рывком втащил обратно под ветки. Встать во весь рост я ему не дал, и он попытался рвануть к дороге с колен, загребая руками землю. Из разбитой губы на подбородок бежала кровь, а глаза смотрели мимо меня – туда, где на обочине сбились в кучу пленные.

– Держите его! – зашипел я и навалился ему на спину.

Несмотря на то, что колонна шла по грунтовке метрах в пятидесяти от нас, и рёв моторов глушил всё: и удар, и возню, и мой крик, громко говорить я не решился.

Первым подоспел Тяпушкин и вцепился Кузьме в плечи. Ковалёв здоровой рукой прижал к земле его лопатку. А тут ещё и Терентий подоспел и упал ефрейтору на ноги. Весу в нём было конечно немного, да к тому же его тут же скрутил кашель, но ног он не отпустил.

Убедившись, что держат крепко, я подполз к краю подроста и выглянул.

Конвоиры стояли к нам спиной и прикладами сбивали пленных плотнее к кювету. Немецкий отряд, шедший следом, тоже сошёл на обочину и пережидал технику. Кто-то из солдат снял каску и вытирал лоб рукавом. По грунтовке, в сизом дыму и пыли, ползли бронетранспортёры и в основном смотрели на них, а потому, ни одна голова в нашу сторону даже не повернулась.

«Не заметили кипиша, – отметил я. – Оно конечно и понятно – рядом пыль и грохот. Тут и собственных мыслей не услышишь».

Винтовка Кузьмы осталась лежать у берёзы, где он выронил её, когда вскакивал. Приклад высовывался из травы. Дацкевич, не поднимаясь, подобрался к ней, подцепил ремень стволами двустволки и потянул на себя. Винтовка проехала по земле и скрылась под ветками. Егерь положил её рядом с собой и накрыл ладонью. Отдавать её хозяину находящемся в таком неадекватном состоянии он явно не собирался.

– Правильно… – донёсся сзади хриплый голос.

Таранов лежал на носилках с открытыми глазами. Сколько он успел увидеть, я не знал, но главного не пропустил.

– Правильно, – повторил он громче, и далось ему это нелегко. – Молодец, Иван!

Маша склонилась над ним и поправила повязку, на которой снова проступило тёмное пятно. Но политрук на этот раз в забытьё не провалился. Он лежал и смотрел на меня.

Легче мне от этой похвалы не стало.

Кузьма её тоже услышал. Он перестал вырываться, вывернул шею к носилкам и уставился на политрука. Ещё утром он тянулся перед ним и отвечал по форме, а теперь командир оказался не на его стороне.

Тут к нему подполз Серёга.

Весь день парень вздрагивал от каждого звука со стороны дороги, а сейчас сам полез ближе к ней, туда, где грохотало сильнее всего. Лёг рядом с Кузьмой, почти щека к щеке, и негромко, стараясь убедить, заговорил:

– Да ты чего, откуда тут взяться твоему брату? Он же у тебя на финской границе служит. Ты ж сам мне об этом говорил!

Кузьма замотал головой.

– Нет! Это Васька был – брат!

Он снова дёрнулся, но уже слабее. Серёга про границу и про расстояние, но ефрейтор его не слышал – просто смотрел поверх травы на дорогу и шевелил разбитыми губами.

Я тоже посмотрел туда.

Кого Кузьма принял за брата, понять было невозможно. Пленные стояли на обочине тесной кучей, одинаково серые от пыли, и с одинаковыми тряпками на ранах. Взгляд сам нашёл того, кого я запомнил ещё на подходе, – командира с рассечённой щекой. Тот находился с краю, поддерживая под локоть соседа, и глядел вдаль – за дорогу, в лес на той стороне. Мыслями он явно был где-то далеко.

– Ладно, отпустите, – сказал Кузьма. – Не пойду я никуда. Обещаю!

Я хмыкнул, и чуть ослабил нажим. Остальные бойцы последовали моему примеру.

Кузьма сдержал слово и больше не рыпался, смотря прямо перед собой пустым взглядом.

А колонна всё шла. Бронетранспортёры сменились грузовиками с пехотой, те – подводами, за подводами снова потянулись грузовики. Голова колонны, наверное, давно упёрлась в какую-нибудь деревню, а хвоста всё не было видно. Впрочем, хвост у любой колонны рано или поздно показывается. И тогда у нас будет шанс.

«Колонна пройдёт, и конвой снова погонит пленных к большой дороге, – прикидывал я. – Отряд пойдёт за ними. На грунтовке пусто, все смотрят в спины пленным. Если ударить с двух сторон разом, ни последние, ни первые не успеют залечь, и им станет не до пленных. Всё решат первые секунды».

Вскоре, как я и рассчитывал, показался конец колонны.

Думать дальше было некогда.

Я отполз к Гриньковичу и расчистил ладонью клочок земли от прошлогодней листвы. Тяпушкин и Ковалёв, оставив Кузьму на Терентия и Серёгу, подползли следом. Пальцем я провёл по земле линию – грунтовка. Ткнул в неё – пленные. Чуть дальше – немецкий отряд. Показал на Семёна Романовича и на себя и повёл пальцем влево, к хвостовым. Тяпушкину с Ковалёвым – вправо, на конвой. Дацкевич, подобравшийся последним, получил середину и кивнул раньше, чем я закончил.

Остальное решилось без слов. Маша, Серёга и Терентий оставались при носилках. Кузьма – там же, без винтовки, под присмотром Серёги. Сидоренко, которого после утреннего перехода опять трясло, подтянул к себе карабин и лёг так, чтобы видеть подход к носилкам со стороны дороги.

Кузьма смотрел, как мы расползаемся по местам, и молчал. Потом отвернулся.

Тяпушкин с Ковалёвым устроились справа, за старым, наполовину сгнившим пнём. Мы с Гриньковичем залегли слева, в лещине, откуда обочина была видна как на ладони.

Я оттянул затвор пистолета-пулемёта и стал ждать.

Но хвоста колонны мы так и не дождались.

Из её середины вывернули два грузовика. Съехали с колеи, прокатились по обочине и встали прямо возле пленных и немецкого отряда. Из кузова первого посыпались солдаты, и охраны у дороги разом стало больше.

«Всё, – подумал я. – Стволов у них теперь вдвое против прежнего, а машины им вместо укрытия. Первый выстрел – и они все развернутся на нас. А пленных положат первыми».

Тяпушкин повернул ко мне голову. Я покачал головой.

Солдаты противника из первого грузовика откинули задний борт и вместе с конвоем прикладами погнали пленных к кузову. Кто не мог залезть сам, того закидывали свои: подсаживали, тянули за руки и за ворот. Самого обессилевшего, того, которого с утра тащили под руки, подняли несколько человек разом.

Командир с рассечённой щекой забирался последним. Уже ухватившись за борт, он на миг обернулся – то ли на дорогу, то ли на наш подрост. Лицо его я видел отчётливо, а вот куда он смотрел, так и не понял. Может, просто в последний раз глядел на лес.

Немецкий отряд, шедший за пленными, погрузился во второй грузовик. Оба взревели моторами, выбрались на колею и втиснулись в колонну между подводами. И вся эта махина продолжила путь на восток – туда, куда нужно было и нам.

«Поле за колючей проволокой, осень сорок первого и люди в ямах, вырытых руками», – всплыла перед глазами музейная фотография из той жизни.

Я отогнал её.

А за спиной, со стороны большой дороги, опять нарастал лязг: на грунтовку сворачивала следующая колонна.

– Уходим, пока тут грохочет, – сказал я. – Под такой грохот можно уйти хоть с песнями.

Мы направились вглубь леса, на юго-восток, подальше от грунтовки.

Первым шёл Дацкевич. Он выбирал дорогу между завалами и ни разу не оглянулся проверить, идём ли мы за ним.

Носилки подхватили Тяпушкин с Ковалёвым, задний край достался Терентию. Шагов через сто его согнуло кашлем, жердь поехала из рук, и я забрал её, не дожидаясь, пока он уронит политрука.

Таранов на каждом толчке охал сквозь зубы. Маша шла рядом и то и дело заглядывала под повязку.

Первое время Кузьма брёл как пьяный: спотыкался на ровном месте, сплёвывал кровь и трогал челюсть, проверяя, на месте ли она. Маша, оставив на минуту носилки, догнала его, на ходу ощупала скулу и подбородок, а потом заставила открыть рот.

– Цела, – сказала она.

Ефрейтор поморщился, отвёл её руку и даже не поблагодарив побрёл дальше.

А потом он пришёл в себя. Узнал я об этом по тому, что Серёга с Гриньковичем перестали его поддерживать и начали держать.

– Сопляк, – сказал Кузьма мне в спину. – Слышишь? Сопляк! Там брат мой был, а ты испугался… ты не захотел его освободить…

– Отставить! – донеслось с носилок.

Голос у Таранова был слабый и сиплый, но командирский, и ефрейтор осёкся на полуслове.

Я не ответил. Руки были заняты жердью, да и отвечать было нечего.

«За брата я бы и сам пошёл на риск, – подумал я. – Если бы брат у меня, конечно, был. Но только не бездумно. И не так чтобы самому умереть, и товарищей своих подставить!»

Шум за спиной понемногу слабел, дробился на отдельные моторы и наконец стал похож на далёкий гул – шла очередная колонна.

Дацкевич, не сбавляя шага, взял южнее.

Лес понемногу пошёл под уклон, и скоро мы вышли к сухому оврагу. Дно заросло папоротником, из склонов торчали корни, вымытые весенней водой. Егерь повёл нас по самой кромке, где кусты прикрывали со стороны, и земля не осыпалась под ногами.

Где-то через полчаса пути, когда мы, постоянно сменяя друг друга на переноски носилок, уже изрядно устали, егерь опустился на одно колено.

Он не обернулся и ничего не показал рукой. Просто встал на колено и повернув голову влево стал прислушиваться. Мы, опустили носилки на землю, и сделали то же самое.

Сначала я ничего не услышал. Потом донёсся мерный топот, скрип колёс и то особое позвякивание, какое бывает на марше, когда у каждого на поясе болтаются котелок, фляга и лопатка.

Сразу же залегли. Я подполз к Дацкевичу и выглянул из-за куста.

Впереди, за редкими соснами, тянулась лесная дорога в две колеи. На моей карте её не было. Зато немцы её, вероятно, знали прекрасно, и сейчас тут шла пехота. Шли они походным порядком – не торопясь.

«Рота, не меньше», – прикинул я.

Назад уходить было поздно: сосняк за спиной редкий, просматривается с дороги насквозь, а голова строя уже поравнялась с нами. Я махнул рукой – вниз, в овраг.

Сползали по одному, цепляясь за корни. Тяпушкин с Ковалёвым спустили носилки на руках и уложили на дно, в папоротник. Политрук при этом стиснул зубы и не издал ни звука. Последним спустился Дацкевич и лёг под самым склоном, откуда была видна кромка оврага.

Дороги отсюда было не разглядеть. Над нами нависала земля, поэтому приходилось слушать.

А слушать было что. Топот, скрип, фырканье лошадей, обрывки разговоров и чей-то смех. Звуки не приближались и не удалялись – просто текли мимо, не прерываясь.

Потом с дороги донеслась громкая команда.

Топот оборвался. Заскрипели останавливающиеся повозки. Рота встала на привал.

Я лежал на боку, прижавшись плечом к склону, и слушал, как совсем рядом, в полусотне шагов, немцы рассаживаются по обочине, стаскивают ранцы и отвинчивают крышки фляг.

Рядом кто-то шумно втянул воздух.

Терентий лежал на земле, уткнувшись в папоротник. Он побагровел, давя подступивший кашель, и плечи у него ходили ходуном. Маша, находящаяся рядом, повернулась к нему и прижала палец к губам. Терентий кивнул, уткнулся ртом в рукав и затрясся. Кашель рвался наружу, а он давил его и из рукава доносилось только глухое сипение.

Сверху, со стороны дороги, захрустели ветки.

Шаги были неторопливые, вразвалку, и шли прямо к оврагу.

Немец вышел к самому краю, в десятке шагов от нашей позиции и не видел он нас только потому, что овраг в этом месте немного углублялся. Фриц был довольно молодой. Винтовка висела у него за спиной, а руки были заняты другим делом: он расстёгивал штаны.

Я смотрел на него метров с пятнадцати сбоку, сквозь кусты и держа палец на спуске.

Рядом дёрнулся Кузьма.

Он подобрался, упёрся ладонями в землю и начал подниматься. Огнестрельного оружия у него не было, ножа тоже, и лезть наверх он собирался с голыми руками. Кем для него сейчас был этот белобрысый парень на краю оврага, гадать не приходилось.

Я положил ладонь ему между лопаток и прижал к земле.

Кузьма рванулся раз, другой.

– Отпусти! Дай я хоть одну падлу придушу! – прорычал он сквозь зубы.

– Нельзя! – прошипел я ему в ответ, навалившись всем весом. – Его не досчитаются и пойдут искать. И тогда нас найдут. И мы все погибнем! Бессмысленно – так и не отомстив!

Вроде бы подействовало, и через пару секунд тот обмяк.

А немец у обрыва не торопился. Насвистывал что-то себе под нос, и поглядывал по сторонам. Потом взгляд его пошёл по дну оврага.

Из рукава Терентия вырвался сиплый звук, и в ту же секунду под моей ладонью снова напрягся Кузьма.

«Увидит… Значит что? Кидаю нож? – стал лихорадочно прикидывать я. – Вряд ли попаду – слишком большое расстояние. Тогда что? Стреляю? И после этого сразу же начнётся бой – наш последний и очень скоротечный бой, потому что кучка раненых людей вряд ли сможет противостоять более сотни хорошо вооруженных солдат».

С дороги донёсся окрик. Немец отозвался, застегнулся, поправил ремень винтовки и, не оглядываясь, пошёл обратно.

Их привал длился недолго. Снова раздалась команда, загремели котелки, заскрипели повозки, и топот двинулся дальше, на восток, понемногу стихая.

Я выждал немного, и начал было подниматься.

Тяжёлая ладонь легла мне на плечо. Дацкевич, не глядя на меня, покачал головой:

– Рано…

Я тут же скомандовал группе:

– На землю! – Оставшись лежать.

И не зря: не прошло и минуты, как на дороге снова заскрипели колёса. На этот раз потянулся обоз – повозки, лошади и ездовые, переругивающиеся между собой. Тянулся он долго. Вылези мы из оврага чуть раньше – вылезли бы прямо на них.

Когда скрип колёс стих, а обоз ушёл следом за ротой, Дацкевич убрал руку.

Подошли к дороге.

Колеи были свежие, разбитые копытами и колёсами, трава по обочинам вытоптана. Дацкевич присел на корточки у самой колеи и долго разглядывал следы.

– Вчера этой дорогой немец не ходил, – сказал Дацкевич глядя на землю. – Следов старых нет.

– А сегодня ходит, – вздохнул я.

Дацкевич поднялся, отряхнул колени и стал загибать пальцы:

– На востоке все дороги под немцем, это мы видели сами. На юге топь, та самая, которую немцы пометили на карте как непроходимую. За топью речка. Через речку в здешних местах мост всего один, – и закончил: – Остаётся мост.

– А мост, небось, охраняют? – прищурился Гринькович.

– Небось, – согласился егерь.

– Значит идём туда и уже на месте решим, – сказал я.

Больше спорить было не о чем. Дацкевич закинул двустволку за плечо и пошёл первым, лесом, чуть в стороне от колеи. Ковалёв с Тяпушкиным подхватили носилки. Я пошёл замыкающим.

Шли до самого вечера.

На привале у ручья Кузьма, явно демонстративно, сел ко мне спиной. Извиняться он явно не собирался.

Более того, когда поднимались, я прошёл мимо него к носилкам, и он бросил мне вслед, не поворачивая головы:

– Командир выискался…

Ответил ему не я.

– Ты, Кузьма Антонович, его сопляком больше не зови, – сказал Тяпушкин, закидывая свой МП-40 за спину. – Нас на берегу немцы уже в расход пускали, как в тире. Он один их всех положил и нас спас. А ты что сделал? Только в морду заработал, и то за дело.

Кузьма поморщился и только буркнул:

– Ишь, защитниками обзавёлся… шпингалет…

Слава ему тоже больше ничего отвечать не стал.

К вечеру под ногами зачавкало, и между деревьями блеснула вода.

Берега, перекрывающей нам путь реки, заросли осокой. Из тёмной воды торчали коряги. Я достал карту и повёл пальцем от грунтовки на юг, туда, где мы сейчас, по моим прикидкам, находились. Палец упёрся в синюю нитку водной преграды. Я проследил её вверх по течению и присвистнул.

Это была река Шумилка. Та самая, у которой стояло Полюшко и на берегу которой для меня всё началось. Где-то выше по течению она проходила под большой дорогой, делала петлю на юго-восток, а здесь, у нас под ногами, растекалась в ту самую «Sumpf».

– Шумилка, – сказал я вслух.

Тяпушкин подошёл и сунулся к карте.

– Это что ж, мы два дня по кругу ходили?

– Не мы, – я провёл пальцем по синей петле. – Это она за нами два дня бегает.

Таранов услышав про карту, потянулся к ней рукой. Маша подложила ему под плечи скатку, и я развернул лист у него на груди.

Палец у политрука дрожал, но Осовец он нашёл сам – к северо-востоку, за грунтовкой, по которой днём шли колонны. Долго разглядывал его, потом перевёл взгляд на реку и на нас.

– Правильно идём?

– Правильно, Андрей Николаевич, – ответил я. – По-другому не пройти. Через мост, потом топями на восток, а оттуда на север.

– Топями? – засомневался политрук.

– Пройдём, – подал голос Дацкевич. – Гати я знаю.

Таранов кивнул и опустил руку на карту, прямо на крепость.

– Значит правильно идём, сынки, – он поднял усталый взгляд на Машу и улыбнулся, – и дочка. Всё правильно… Скоро наших встретим.

Слова про наших, которые всё ближе и ближе, валили в сердца людей надежду. Впервые за два дня у нас была ясная цель, которую можно было показать пальцем и, дойдя туда, мы могли бы хоть немного перевести дух.

Оставалось до неё добраться.

– Как дальше пойдём? Неожиданно спросил Серёга, глядя на реку вдали. И заметив наш взгляд, пояснил: – Я просто плавать не умею, если вы переплыть вдруг решите. – Он сглотнул и добавил: – Может, брод поищем?

Дацкевич ничего не говоря взял у Терентия топор, срубил в ольшанике длинную жердь и воткнул её у берега в бурую траву. Жердь ушла вся, без остатка, и егерь едва успел выдернуть руку.

– Тут непролазная топь, – сказал он, вытирая ладонь о штаны. – Брод найти будет нелегко. А пройти по такому не получится.

Вернулись на сухую землю и направились в сторону моста.

Когда он оказался в прямой видимости, устроили для всех привал, а мы с Дацкевичем поползли смотреть.

Мост оказался узким – для одной повозки, деревянный и стоящий на почерневших сваях. На подъезде к нему колеи были свежие. Очевидно, немцы об этом мосте знали, но подъехав понимали, что грузовики и уж тем более бронетранспортеры и танки, он не выдержит. А потому разворачивались и уезжали к другому мосту.

Но всё же охрана у этого была оставлена, и более того место охранения оборудовано по всем правилам.

У въезда громоздились мешки с песком, из-за них торчал ствол пулемёта, а за мешками стояла низкая дощатая будка, напоминающая небольшой квадратный сарай. Двое часовых ходили по настилу туда и обратно. Остальные – четверо, сидели за мешками и то ли играли в карты, то ли ели.

Часовые гостей явно не ждали: один из часовых зевал на ходу, другой облокотился на перила и смотрел на воду.

– Шесть человек и пулемёт, – доложил я общую обстановку остальным, когда мы вернулись. – Движения по мосту практически нет. За полчаса, что наблюдали, только немецкий велосипедист проехал.

Первым, к моему удивлению, заговорил Кузьма. С самого привала он молчал, а тут подал голос раньше всех.

– Надо всем разом напасть – скопом, – сказал он. – И мост наш.

– Скопом – это патроны нужны, – ответил Ковалёв. – А у нас их на один бой, и то жидкий.

Кузьма зло засопел, но спорить не стал.

– Отвлечь их на что-то надо, – предложил Гринькович. – С того берега пошуметь, а тут, пока они туда смотрят, подкрасться, чтобы бить в упор.

– На том берегу поле, – сказал Дацкевич. – Как там пошумишь? Враз заметят и начнут стрелять. Если даже и не попадут, то стрельбу могут услышать.

– А я предлагаю, дождаться ночи и гранатами, – подал голос Тяпушкин. – Две штуки у нас есть – с пляжа ещё остались. Подкрасться как Семён Романович предложил и не из ружей по ним полить, а взорвать ко всем чертям.

– Граната – это шум, – не согласился Гринькович. – А на шум могут прибежать. Рота какая-нибудь примчится, наподобие той, что мы в лесу встретили и что тогда будем делать? – Он почесал затылок. – А ежели – обойти? Ниже по течению. И всё же переплыть? Серёгу как-нибудь вдвоём попробуем поддерживать?

Маша, сидевшая у носилок, подняла голову.

– Андрей Николаевич вряд ли переправится, – сказала она. – И Петя тоже. – Помолчала и добавила: – И я плавать не умею.

– И я тоже, – сказал Ковалёв.

– И я, – влез в разговор Серёга, напомнив.

– Да куда ж ОСОАВИАХИМ-то смотрит⁈ – возмутился Тяпушкин, а потом повернулся ко мне и развёл руками: – Я тоже плавать не умею…

– Охренеть можно… какой-то совсем уж не водоплавающий отряд попался, – заключил я. – Тогда выбора у нас нет. Хотим мы того или нет – нужно брать мост. Только брать его надо тихо.

– Решаем вместе, – слабо сказал Таранов. – Пусть все выскажутся.

Все повернулись к носилкам.

За всё время политрук ни разу не спрашивал нашего мнения, а тут не отдал приказа. Он лежал, глядя в темнеющее небо, и ждал, что скажут другие. Это заметили все, и на несколько секунд в ложбине стало тихо.

Остальные один за другим отвечали, что согласны со мной.

Решив, что это является разрешением к действию, поднялся, забрал у Дацкевича винтовку Кузьмы и протянул хозяину. Тот взял её не сразу, но всё же взял.

Я же повернулся ко всем и произнёс:

– Товарищи, раз шуметь нельзя, то я иду один. Остальные все, кроме раненых, занимают позиции для прикрытия. Вопросы есть? Нет? Ну, я пошёл, остальные за мной.

И, оставив всю честную компанию с открытыми ртами, проверил свои магазины и направился на проведение операции.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю