444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Максим Арх » (не) Просто безбашенный (СИ) » Текст книги (страница 10)
(не) Просто безбашенный (СИ)
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 06:00

Текст книги "(не) Просто безбашенный (СИ)"


Автор книги: Максим Арх



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13
Вот так…

Обратно шли лесом. Минут через тридцать между берёзами мелькнула знакомая поваленная коряга, и из-за неё поднялся Ковалёв с карабином. Разглядел нас, опустил ствол и махнул рукой в сторону кустов, где стояла двуколка. В два часа, которые в шутку дала нам Маша, мы уложились.

Первым к нам подскочил Тяпушкин и уставился мне на ноги.

– Ванька, а ботинки где? Ты ж в немецких!

– Мои на чердаке у люка стоят, – буркнул я. – По случаю, на эти махнулся.

Тут подошла Маша, и Гринькович протянул ей сумку. Она раскрыла её прямо на коленях, вынула коробку с ампулами и поднесла к глазам.

– Пронтозил… – прочитала она и подняла на меня взгляд. – Красный стрептоцид. Это то, что нужно.

Я кивнул.

Она протёрла шприц остатком йода из пузырька, набрала лекарство и сделала Таранову укол в плечо. Политрук от укола даже не дёрнулся. Лежал на носилках и часто дышал.

Девушка отсыпала на ладонь таблетки и пошла с ними к тем, у кого был жар и кашель. Бабкину достался тюбик с мазью.

– Ну вот, – сказал он. – Теперь шашлык будет с соусом.

Я тем временем подошёл к Зуброву. Лейтенант сидел на берёзовом пне, вытянув раненую ногу. Увидев, что я встаю по стойке «смирно» он махнул и показал, чтобы я присел рядом. Устроившись, я доложил всё как было, от раскалённой крыши до велосипедистов. Зубров слушал, не перебивая.

– Следы на дороге остались? – спросил он, когда я закончил.

– Никак нет. Велосипеды закинули в кусты, тела оттащили в кювет и прикрыли ветками. Так что в лесу всё тихо. Только вот на складе…

– Там фельдфебель остался. И ботинки твои у люка, – закончил за меня он, потом чуть подумал и произнёс: – Никак там тихо не получалось?

– Нет. Он меня увидел. Что мне было делать?

– Ну да… Всё правильно… Молодцы, что вернулись и задание выполнили! Иди, отдыхай.

Я поднялся, вытащил из-за пазухи сложенные листы и карандаши и пошёл к Тяпушкину.

– Обещал – держи. Тетради не было, вот листочки и карандаш.

Слава расплылся в улыбке и поблагодарил.

И тут со стороны Мохово, из-за поля, донёсся звук мотора, потом второго.

Зубров сразу же скомандовал:

– Привал закончен! Уходим!

Таранова уложили на двуколку, рядом разместились другие тяжелораненые бойцы, и отряд тронулся.

Направлялись мы теперь вглубь леса, подальше от дорог: после фуражиров и велосипедистов соваться на них было нельзя. Под ногами тянулась старая просека. Заросла она давно: колея едва угадывалась в траве, кое-где прямо на ней поднялись молодые осинки, и двуколка пробиралась между ними, цепляя бортами кусты. Трясло здесь сильнее, чем утром: поперёк колеи то и дело выпирали корни, колёса проваливались в колдобины, и после первых же толчков Таранов застонал в голос.

Маша шла рядом с Тарановым. Когда двуколку качнуло во второй раз, она вскинула руку.

– Стойте! Снимайте его. Товарищи, такая тряска его добьёт.

Я с этим был согласен. Закрытую черепно-мозговую травму тревожить лишний раз точно не стоило. Да и другие спорить с ней не стали, ибо понимали, что санинструктору, которая отвечает за их здоровье, гораздо виднее. А потому политрука безропотно, невзирая на то, что идти будет тяжелее, переложили обратно на носилки. Первыми взялись Гринькович с Тяпушкиным, за ними должны были встать Полозов с Ковалёвым, потом я с Кузьмой.

В коляске остались Сидоренко с Терентием. На освободившееся место Маша усадила Зуброва, и лейтенант на этот раз не отказался. Втроём они заняли всё, и места больше не осталось.

– Раз товарища политрука на носилки переложили, может, вообще двуколку бросим? – негромко спросил Полозов, шагавший рядом. – Шуму от неё на весь лес.

– Нет, – сказал я. – Пока возможность проехать есть и лес пускает, пусть раненые едут. Если будут ухудшения, то всех на руках не унесём.

Мне самому тяжело было передвигаться пешком. Ушиб оказался более серьёзным, чем я думал ранее. Голень после крыши и прыжка в крапиву постоянно ныла. Но я терпел – шёл и хромал, не претендуя на коляску, ибо тем, кто был на ней было ещё тяжелее.

Не прошли мы и сотни шагов, как к стуку колёс прибавился новый звук. Ось у двуколки начала скрипеть. Причём довольно громко и с присвистом, на каждом обороте колеса. И звук этот, в тихом лесу, разносился, наверное, на версту, а то и более.

Кузьма, который вёл лошадь под уздцы, оглянулся на колёса и сплюнул.

– Ось сухая. Смазать бы. Маслом. Или жиром.

– Жира нет. А масла тем более, – отозвался от носилок Тяпушкин. – Может хоть водой польём, из фляги?

– Вода поможет только на минуту, – покачал головой Дацкевич, не оборачиваясь. – Высохнет, и опять колесо завоет. Товарищ ефрейтор прав – тут жир нужен.

– Так, где его взять?

– А колбаса у тебя на что? – подал голос Бабкин. – С обоза же у нас ещё осталась, копчёная. С неё жир так и течёт. Или мы всю съели?

– Осталось малёха, но… колбасу на колесо… – проворчал Слава. – Жалко ж… Её съесть лучше…

– Тебе бы лишь бы пожрать…

– Так что тут смешного? Естественно бойцу силы нужны, чтобы воевать, – заступился за себя Тяпушкин. А потом полез в вещмешок, вздыхая: – Это ж до чего мы дожили… ценный продукт, на колёса пускать…

Сдав жердь Полозову, и достав «ценный продукт» и отрезал с краю кусок пожирнее.

Кузьма остановил лошадь, присел у колеса и долго натирал ось у самой ступицы, вминая жир щепкой в щель. Вскоре он убедился, что работа сделана, поднялся и повёл гнедую дальше.

Двуколка прошла шаг, другой. Ось молчала.

– Дельно, товарищ ефрейтор, – сказал Зубров и устало обратился к нам: – Вот, товарищи красноармейцы, что значит смекалка. Учитесь!

Скрип действительно ушёл, и мы продолжили путь.

Однако вскоре я заметил, что двуколка оставляет след. Там, где земля на просеке была помягче, колёса продавили две ровные полосы, а трава позади так и осталась лежать примятой, клонясь в одну сторону. Заметить его смог бы любой, кто пойдёт за нами.

Я догнал коляску и описал происходящее командиру. А когда закончил, сказал:

– Товарищ лейтенант, разрешите. Я пойду замыкающим, с Бабкиным. Будем следы заметать.

Тот согласно кивнул:

– Давайте.

Мы с Матвеем отстали шагов на двадцать. Сломали две берёзовые ветки погуще и приступили к работе. Бабкин, поднимая примятую траву, всё время ворчал, что из него сделали дворника. Я на его брюзжание внимания не обращал, понимая, что все устали и раздражены, а просто бездумно шёл следом и заметал следы от колёс. Совсем спрятать след не получилось, но в глаза он сразу не бросался – и то хорошо.

Со стороны Мохово снова донёсся гул моторов. Он то стихал, то накатывал опять. Потом там хлопнул одиночный выстрел, похоже, сигнал, и после него взревело уже несколько машин сразу.

«Хватились, – подумал я. – Фельдфебеля нашли или велосипедистов. Впрочем, теперь уже без разницы. Начнут с той дороги, где мы их положили. А мы от неё уходим, и чем глубже в чащу, тем меньше у них шансов нас найти».

Шум машин ещё долго звучал за спиной, постепенно слабел и наконец пропал совсем.

Стоило ему затихнуть, как далеко на северо-востоке глухо громыхнуло, а чуть погодя ещё раз. Бой это или гроза, понять отсюда было нельзя, и гадать вслух никто не стал.

Часа через полтора просека упёрлась в овраг, и мы свернули в него, уходя от дорог ещё глубже в лес.

Под склоном, в тени, носильщики остановились перевести дух и опустили Таранова на землю. Маша сразу присела рядом.

– Как он? – спросил я.

Девушка подняла голову, но ответила лейтенанту, который как раз слезал с двуколки:

– Плохо, товарищ лейтенант. Жар опять поднимается. Ему бы полежать, хоть немного.

Зубров огляделся.

– Привал. Отдохнём и дальше понесём.

Маша достала из сумки футляр со шприцем. Всю дорогу она то и дело трогала политруку лоб: после укола в березняке жар было спал, но сейчас Таранов снова горел и в себя так и не пришёл. Маша нашла у него на шее пульс и нахмурилась. Грудь у политрука поднималась рывками, на скулах под седой щетиной проступили красные пятна. Она набрала второй укол. Как и ранее, командир на иглу не отреагировал.

– Дацкевич, Бабкин, в дозор, – распорядился Зубров.

Егерь полез вверх по склону, Бабкин – следом.

Сам я лёг неподалёку от Таранова, где тень была полной, и пристроил больную ногу повыше, на корень, надеясь, что боль в ноге утихнет. Голень дёргало. Спать я не собирался, но глаза закрылись сами, и я задремал. Сквозь дрёму я слышал всё, что делалось вокруг, но воспринимал ту действительность как-то отстранённо.

Рядом, привалившись к склону, сидели Гринькович с Ковалёвым. Решив, видно, что я сплю, Семён Романович заговорил вполголоса:

– Ходим мы за Ванькой, Артём, а сами не знаем, за кем. Он изменился. Совсем другим стал. Ты бы видал, что он сегодня на дороге чудил: двоих ножом, одного за другим, и даже не запыхался. А до того фельдфебеля в складе. Может, в него бес вселился?

– А ты что, в эту поповщину веришь? – негромко спросил Ковалёв.

– А я уже не знаю, во что верить…. Только знаю, что не может юнец такое вытворять! И вообще – никто не может…

– А Иван может! – неожиданно повысил голос Ковалёв. – И для нас это спасение! Он нас с берега тащит. Если б не он, не было бы нас уже! Так что прекрати себе в голове кумекать всякое. Воином стал наш Ванька – вот и всё! И нечего тут воду в ступе толочь!

С северо-востока опять громыхнуло, на этот раз отчётливее, чем на просеке. Я приоткрыл один глаз. Сидоренко, лежавший у колеса, приподнялся на локте.

– Слышите? Может, наши бьют?

– Гроза, небось, – отозвался Кузьма.

Дацкевич, стоявший в дозоре на краю оврага, поглядел вверх:

– Небо чистое.

На этом обсуждения стихли, и я повернулся на бок, после чего, должно быть, всё-таки уснул. Когда открыл глаза, тень от склона уже накрыла дно оврага, а рядом звала Маша:

– Андрей Николаевич… Андрей Николаевич, вы меня слышите?

Я сел.

Таранов лежал с открытыми глазами, но смотрел мимо девушки, куда-то в лещину над оврагом. Губы у него шевелились.

– Тяпушкин… – выговорил он хрипло. – Егоркин… Ковалёв… Тонин…

Маша держала его за запястье.

– Он теперь и живых, и мёртвых пересчитывает, – прошептал Тяпушкин, ни к кому не обращаясь.

Зубров повернулся к Полозову:

– Дозор сюда. Живо.

Полозов полез по склону, придерживая очки, и вскоре вернулся с Дацкевичем и Бабкиным. К носилкам подошли все.

Таранов замолчал, моргнул, и взгляд его на миг прояснился. Он нашёл глазами меня.

– Безбашев…

Я подался к нему, но больше он мне ничего не сказал. Глаза у него снова помутнели. Он обвёл ими нас и выдохнул:

– Товарищи… берегите знамя. Обязательно победите их.

Больше он ничего не сказал. Рука, которую держала Маша, обмякла, голова чуть повернулась набок, и политрук затих. Он так и смотрел в лещину над оврагом, только теперь уже взгляд его был пуст.

Маша поняла не сразу. Она ещё подождала, не отпуская его запястья, потом наклонилась к самому лицу, прислушалась и медленно выпрямилась. Подняла на нас глаза, и я увидел в них растерянность.

Потом она закрыла политруку глаза, положила его руку ему на грудь и так и осталась сидеть рядом, опустив голову.

– Тут уже ничего бы не помогло, – сказала она наконец, ни на кого не глядя. – Ему операция нужна была…

«Она права. Лекарства-то мы принесли, – подумал я. – Только рана в голове загноилась, зараза, похоже, пошла внутрь, а оттуда и отёк. Тут нужно было срочное хирургическое вмешательство. Делают ли такие операции в это время, я не знаю. Но уж точно не в лесу, а в госпитале и у хирурга».

Зубров повернулся ко мне.

– О чём политрук сказал? Какое знамя?

– Знамя полка, товарищ лейтенант, – ответил за меня Тяпушкин. – У Ваньки оно, с первых дней.

Я развязал вещмешок и достал со дна, из-под немецких документов, свёрток в грязной холстине. Распустил бечёвку и отогнул край. Под холстиной показался красный бархат с золотой бахромой и вышитой цифрой полка.

– Я политруку слово дал, что донесу, – сказал я.

Зубров долго смотрел на бархат. Потом протянул свёрток обратно.

– Раз слово дали – несите. Пусть пока будет у вас.

Копать решили наверху, на краю оврага: внизу была глина, а там песок. Место выбрали, у старой сосны с раздвоенной вершиной, и первым делом сделали ножом на стволе затёс, чтобы потом найти могилу, если придётся.

Лопатка у нас была одна, поэтому копали по очереди.

Песок шёл легко, зато корни попадались один за другим, и Тяпушкин рубил их наотмашь тесаком Ковалёва.

Глубоко копать не стали: сил ни у кого не осталось.

Тело политрука подняли из оврага. Несли вчетвером, оскальзываясь на глинистом склоне, и поставили носилки у края ямы.

Лейтенант опустился на здоровое колено, расстегнул политруку нагрудный карман и достал документы.

Маша поправила на Таранове гимнастёрку и застегнула ворот на последнюю пуговицу. Потом его опустили в могилу.

Я достал из мешка свёрток, снял холстину и развернул знамя над могилой. Бархат качнулся на ветру, блеснула бахрома.

Зубров снял пилотку и негромко заговорил:

– Товарищи. Политрук Таранов вывел людей с того берега и вёл нас всех, пока мог. Мы этого не забудем. И за него, и за всех, кто остался лежать позади, мы с немцами ещё посчитаемся. Прощай, Андрей Николаевич.

Он наклонился и поцеловал край знамени. Я свернул его, обернул холстиной и убрал.

Засыпали быстро, лопаткой и ладонями. Холмик вышел низкий. Бабкин наломал сосновых веток и сложил на нём звезду.

Я попросил у Тяпушкина карандаш, расстегнул планшет и развернул карту. Рядом с крестом, которым я отметил Серёгу, поставил звёздочку и вздохнул – хотелось, чтобы новых отметок на карте больше не прибавлялось.

Зубров надел пилотку и повернулся к нам.

– Ночуем здесь. Выходим на рассвете.

– Я предлагаю идти сейчас, товарищ лейтенант, – сказал я. – Чем дальше уйдём, тем лучше. Нечего рассиживаться.

Несколько человек обернулись к нам.

Командир хмыкнул и кивнул в сторону:

– Безбашев, отойдём.

Прошли вдоль края оврага подальше, чтобы нас никто не слышал, и лейтенант остановился.

– Вы молодец, Безбашев, – начал он. – Я это вижу, и все это видят. Лекарства вы принесли, по дороге ещё и немцев убрали. Отряд вы не раз вытаскивали. Вы мой помощник и помогаете всем нам. – Он посмотрел куда-то мимо меня, в сосны и продолжил: – Но командир в отряде должен быть один. Старший по званию теперь я, и командую я. Оспаривать мои приказы при людях вы не можете. Это неправильно, особенно сейчас. Если у вас есть вопрос или вы с чем-то не согласны, подойдите ко мне, и мы поговорим. Ясно?

– Виноват. Понял, товарищ лейтенант.

– Так вот. Привал я не просто так организовал, а потому что люди устали. Лекарства, в том числе и благодаря вам, теперь есть: Маша раздаст, кому что, обожжённых намажет. Отдохнём, и к утру всем полегче станет. А ночью немец в чащу не полезет. Согласны?

– Полностью согласен! – сказал я и добавил: – Ещё раз, простите, за нарушение субординации.

Зубров кивнул и захромал обратно к оврагу, втыкая палку в песок.

«Прав лейтенант, – подумал я, глядя ему в спину. – Единоначалие – вещь правильная, а в нашем положении тем более. А потому – отдых так отдых».

К сумеркам по дну оврага потянуло прохладой. Маша ещё раз обошла раненых с таблетками и вновь намазала Бабкину руку. Кто-то уже спал, остальные полулежали, прислонившись к склону.

И тут с северо-востока снова загремело, чаще и отчётливее, чем днём. Глухие удары шли один за другим, и теперь это уже было похоже на бой.

Сидоренко сел и долго слушал.

– Это ж в Осовце, – сказал он. – Держатся наши.

И весть эта всех взбодрила. Теперь мы знали, что цель нашего похода реальна и находится в досягаемости.

Правда, тут стоит признаться, несмотря на то, что я жил ранее в другом времени, про Осовец я знал немного. Из памяти удалось извлечь лишь крупицы информации. Крепость стояла на болотах и ещё в Первую мировую выстояла против тех же немцев. Сейчас там, как мы уже знали, находился укрепрайон, а значит, гарнизоны и пушки. Что будет с этой крепостью дальше, это мне вспомнить не удалось.

Зато сейчас я слышал главное: раз в той стороне время от времени гремит, значит, крепость держится и бой там идёт. Немцы, похоже, не рискнули лезть на такую оборону в лоб, обошли её и теперь держат в осаде, а наши не дают им покоя.

«Как пробраться к крепости и перейти к своим, если там проходит рубеж обороны, ещё придётся подумать, – прикинул я. – Ну да ничего, проблемы будем решать по мере их поступления. Главное сейчас – пробраться поближе».

Я оглядел своих боевых товарищей. В глазах у каждого светилась надежда, и по лицам было видно, что думают все об одном: «Там наши, туда и надо пробиваться. А как дойдём, так и кончится окружение, а с ним и всё, что мы вынесли за эти дни».

Глава 14
И что дальше?

На северо-востоке всё громыхало. Глухие разрывы то сливались в сплошной гул, то надолго пропадали, и тогда в овраге становилось слышно, как фыркает у кустов лошадь. Я сидел у дерева, вытянув больную ногу, и прикидывал, как лучше нам будет пробиться к крепости, когда рядом, опираясь на палку, остановился Зубров.

– Безбашев, карту.

Я расстегнул планшет и протянул ему сложенный лист.

Зубров развернул карту на досках двуколки и наклонился пониже. Уже заметно темнело и в сумерках надписи читались уже с трудом.

Не разгибаясь, он позвал:

– Дацкевич, Полозов ко мне.

Егерь спустился с края оврага, следом подошёл Полозов. Гринькович явился без зова и пристроился у него за плечом. Зубров глянул на него, но гнать не стал и снова склонился над картой.

Мне смотреть было незачем: за эти дни я выучил её наизусть. Севернее нас жирной линией шла большая дорога, а за ней, на северо-востоке, чернел кружок с подписью «Osowiec», на который мы все эти дни молились, как на икону.

Наш «штатный» переводчик наклонился над заштрихованным пятном южнее дороги и прочитал вслух:

– Вот здесь написано: Sumpf, unpassierbar. Болото, непроходимо.

– Зумпф, – хмыкнул Гринькович. – По карте до Осовца пальцем достать. А ногами – поди дойди ещё…

Полозов его уже не слушал. Он склонился ещё ниже, к тонкой синей линии, которая петляла по низине к болоту, и что-то беззвучно повторил губами.

– Игнат Степанович, есть тут место повыше, откуда округу видно? – спросил Зубров.

Дацкевич на карту даже не взглянул: здешние места он помнил и так.

– Западнее бугор. На нём вырубка, лес свели года три как – одни пни остались. Оттуда всё видать.

Зубров потёр щёку и задумчиво стал размышлять вслух:

– К Осовцу два пути. Напрямик, через большую дорогу, или в обход, краем болота. Только где сейчас немцы стоят, мы не знаем. – Он поднял голову. – Безбашев, что скажете?

– Сперва бы глянуть, где у них посты выставлены, товарищ лейтенант, – сказал я. – Ночью их по кострам издалека видно. Подняться бы на тот бугор да оглядеться.

– Вот и посмотрите. Вы, Дацкевич и Бабкин. – Зубров перевёл взгляд на мою ногу. – Дойдёте?

– Дойду.

– Добро. Глянете и к полуночи назад.

– Сделаем.

– А я? – подал голос из-под куста Тяпушкин, не открывая глаз.

– Ты здесь.

– Есть – здесь, – с облегчением согласился Слава и, надвинув пилотку на нос, продолжил дремать.

Вышли на разведку. Первым шёл егерь, за ним я, Бабкин замыкал. Голень после дневной беготни ныла, но терпеть было можно.

Едва овраг остался позади, он принялся рассуждать вполголоса, ни к кому не обращаясь:

– Немец по дорогам ездит, мы по лесу ходим. Он сытый, мы голодные. А бегает почему-то он за нами, а не наоборот. Где справедливость?

К вырубке вышли, когда уже стемнело.

Добравшись куда рассчитывали, залегли за самыми толстыми пнями.

Отсюда открывался хороший вид и всю местность вокруг, и с этой высоты, видно было далеко.

Но то, что мы увидели, нас не обрадовало: куда ни глянь, везде горели огни. На севере, вдоль большой дороги, тянулись костры, а по самой дороге ползли машины с притушенными фарами – немцы гнали колонны не только днём, но и ночью. Костры стояли и на юге, за полем, и на востоке. И везде их было не мало.

Относительно темно было только на северо-востоке. Там лежала широкая низина, над ней стелился туман, а далеко за ней, у самого края неба, по-прежнему вспыхивало и погромыхивало.

«Над низиной туман, – подумал я. – Значит, там болото. Немцы стоят почти кругом, а у болота ни одного костра. И лежит оно как раз по пути к Осовцу. Проход это или ловушка, отсюда не понять».

Далеко впереди взлетела белая осветительная ракета. Повисела немного в воздухе и погасла.

– Иллюминация, – вздохнул Бабкин, глядя туда. – Как на Первомай. Жаль, праздник в этот раз не наш.

– Ну да, – согласился я и, решив, что на этом рекогносцировку можно заканчивать, дал команду на отход.

Спускались уже в темноте, и на полпути я зацепился больной ногой за корень, который на подъёме не заметил. От боли в голени я чуть не упал. Дацкевич вовремя обернулся и подхватил меня под локоть. Он подождал, пока я твёрдо встану на ноги, и пошёл дальше. Только теперь шёл медленнее, чтобы я не отставал.

В овраг вернулись ближе к полуночи. Зубров не ложился: ждал нас, сидя на поваленном стволе у края оврага, с палкой поперёк колен.

Я подошёл к нему.

– Товарищ лейтенант, разрешите доложить.

Зубров оглядел место расположения отряда: после похорон и грохота с северо-востока спалось не всем, и в темноте некоторые фигуры шевелились.

– Товарищи, кто не спит, подходите, – негромко позвал Зубров. – Послушайте.

Народ стал подтягиваться. Последним приплёлся Тяпушкин, зевая во весь рот. Скорее всего он спал вполглаза и проснулся от голосов.

– Докладывайте.

Так как рассказывать особо было нечего, я быстро и коротко рассказал, что видел с бугра, ничего не пропуская, и замолчал, давая возможность выводы сделать командиру.

Тот задумался на минуту, затем внимательно осмотрел собравшихся бойцов и произнёс:

– Решение приму потом. А сейчас хочу выслушать вас.

Первым заговорил Ковалёв:

– Чего крюки вертеть? Надо напрямик на восток идти – через поля. Авось прорвёмся.

Некоторые из бойцов на такое предложение поморщились.

Общую мысль озвучил Гринькович:

– Мы от самой Шумилки на каждом прорыве кого-нибудь оставляем. Пойдём на восток в лоб – вообще всех оставим.

– Верно Семён говорит, – поддержал его Кузьма. – Лбом стенку не прошибёшь. Обходить надо, а где – это пусть товарищ лейтенант решает.

Народ согласно загудел. И стал предлагать разные варианты, вплоть до тех что нужно переждать тут и посмотреть не уйдут ли немцы с пути завтра или послезавтра.

– А я за то направление, где меньше идти, – высказал свои чаянья Тяпушкин. – Только такого, боюсь, на карте нет.

Зубров повернулся ко мне.

– Безбашев, ваше мнение.

Он снова развернул карту. Я достал фонарик, сдвинул красную заслонку и прикрыл стекло ладонью. Лампочка тускло засветилась, что означало батарея доживает последние минуты. И это было плохо, ведь другую тут взять попросту негде.

– Вот здесь, – я посветил на штриховку, – немцы сами написали: непроходимое болото. Значит – им туда хода нет – не пойдут они туда. И это наш шанс. С бугра было видно: у болота ни одного костра нет. Кроме этого, когда я на хуторе перерисовал с немецкой карты, где какая их рота лес прочёсывает, возле этого болота у них ни одной такой отметки не было. И ещё, тем кто предлагает тут переждать… так вот, вы учтите, что днём немцы хватились своих и, вероятно, уже нашли их тела. А значит, уже начались поиски – пойдут по нашему следу и выйдут к этому оврагу. Более того, я думаю, что облаву они начинают в четыре утра. И это предположение я делаю на основании того, что у унтера на карте было написано, что все облавы начинают в четыре. Так что времени у нас осталось совсем немного.

Я погасил фонарик.

– Ну хорошо… Значит отсюда надо уходить… Но не в болото же! – подал голос Гринькович. – А если там топь и правда непроходимая? Сгинем, и всё. Тем более с лошадью и двуколкой.

Я повернулся к егерю и спросил:

– Игнат Степанович, через болото дорога есть?

Дацкевич ответил не сразу. Он посмотрел мимо нас, в тёмный конец оврага, а потом пожал плечами:

– Там есть большое болото. И тропа через него была. Только найду ли её, не скажу. Давно я в тех местах не бывал.

Ковалёв подался вперёд.

– Погодите, товарищи… Вы говорите совсем не то… Не туда вы куда-то повернули… Наши-то вон, на востоке, рукой подать. А вы что предлагаете? Крюк через болото делать?

– Попробовать пробиваться на восток можно, Артём, – ответил я и, увидев, как тот радостно закивал, услышав мою якобы поддержку, добавил: – Дойти нельзя. Положим всех у первой же засады. Нас, и таких, как мы, там уже давно ждут. Поверь мне! Поэтому надо не туда идти, а в другую сторону. Пройдём краем болота и уже после этого повернём к нашим.

Ковалёв стиснул челюсти и перевёл взгляд на лейтенанта.

– У нас сил уже нет, чтобы такие крюки делать!

Зубров помолчал, глядя на тёмную карту, которую уже нельзя было разобрать, а потом произнёс:

– Отдыхаем. Поднимаемся, как начнёт сереть, чтобы к четырём нас тут уже не было. Идём как решило большинство – к болоту. Потом на восток.

Сон пролетел незаметно. И вывел из него меня Ковалёв, который тронул за плечо и пошёл к следующему.

Небо над соснами к этому времени уже чуть посерело, а на дне оврага было ещё темно. Пить хотелось всем, но воды не осталось ни капли: последнюю ещё вечером отдали раненым.

Бабкин потряс пустую флягу над ухом и вздохнул:

– Ничего, скоро вдоволь напьёмся. Идём к болоту. Воды там будет – хоть залейся.

– Из болота пить нельзя ни в коем случае! И не вздумайте даже! – Тут же встряла Маша. – Животы скрутит, и кто тогда кого понесёт?

– Ручей, – отозвался Полозов. – На карте, по нашему пути, в низине он должен быть. – Поправил очки. – Там была синяя линия и подпись: Bach. Это ручей. Я вчера ещё подумал, что фамилию композитора напоминает.

– Это который музыку писал? – уточнил Бабкин.

– Он самый.

– Живой?

– Кто? Композитор?

– Ну не я же…

– А… Нет – он умер… Давно…

– Ясно. Ну да ладно – пусть хоть с водой тогда поможет, – скаламбурил Бабкин и обратился к егерю. – Есть там музыкальный ручей-то?

– Есть, – подтвердил Дацкевич. – В жару мелеет, но вода будет.

– Значит, к нему и выходим, – решил Зубров.

– Разрешите в авангард, с дозором, товарищ лейтенант. Низина незнакомая, хочу видеть, что будет перед нами, сам, – обратился я к нему.

– А нога?

– За ночь отошла. Маша на ночь мазью намазала и туго забинтовала. Полегче стало.

Зубров посмотрел на меня, потом на ногу и кивнул.

– С кем пойдёшь? С Дацкевичем и Бабкиным?

– Да.

– Хорошо. Действуйте.

Из оврага выбрались по склону, там, где он был более пологим. Дальше пошли лесом, по мху.

«Хорошо, что мох, – отметил я. – Колея от двуколки на нём почти не видна, и можно теперь следы не заметать».

Потом лес пошёл под уклон, и мы спустились в низину. Она заросла ольхой и папоротником по пояс. Под ногами то и дело попадались кочки. Лошадь на них спотыкалась и упиралась, и Кузьма, ведя её в обход, вполголоса успокаивал: «Ну-ну, милая, тише…»

Небо на востоке светлело, но в лесу было ещё темно, а понизу стелился туман.

Вскоре заросли поредели. И тут мы увидели, что трава в некоторых местах примята: кто-то совсем недавно прошёл здесь к ручью.

Я поднял руку, и Дацкевич замер рядом.

В ту же секунду из кустов на пригорке у ручья, шагах в пятидесяти от нас, окрикнули:

– Стой! Кто идёт? Стрелять буду!

С оттяжкой лязгнул затвор.

Мы сразу же упали на землю. Позади я слышал, как залёг весь отряд, причём без команды, ибо за последние дни этому научились все.

Вжимаясь в землю, стал прикидывать:

«По идее, немцы так не окликают. Тем более – по-русски. Они б если и гаркнули, то на своём. А потом пустили ракету или вообще, сразу открыли бы стрельбу. А эти говорят на нашем. Значит, свои? Возможно. Только свои сейчас на нервах: напуганные, голодные, злые и палец всегда на спуске. Дёрнется у кого-нибудь рука, и перебьём друг друга, не узнав, по кому стреляли».

– Свои! – гаркнул рядом со мной не растерявшийся Бабкин, а потом спросил: – А вы кто будете?

– Пароль! – произнесли из-за кустов, проигнорировав его вопрос.

– Это вы пароль называйте! – вмешался я.

– Мы первые спросили! – не сдавались с той стороны.

– Ну и что, что первые. А мы вторые. Да и вообще нас больше! – донёсся от отряда голос Тяпушкина, решившего прийти в прениях на помощь.

Я хмыкнул.

«Вот и всё, военная тайна раскрыта».

Зубров был такого же мнения и рявкнул на Славу:

– Тихо ты.

В кустах напротив посовещались, и другой голос, моложе и злее, крикнул:

– Это сколько это – больше⁈

– Сколько надо, столько и больше! – вновь не растерялся Бабкин.

– Тогда это… а ну, выходь по одному и руки вверх!

– Ага, разбежались! Сами выходите!

– Мы не выйдем! И это… стрелять сейчас будем, если пароль не назовёте! По-хорошему говорю: а ну называйте пароль иначе конец вам!

Лязгнул второй затвор, на этот раз с нашей стороны: кто-то тоже был на нервах и не выдержал. Кто именно, я не видел. Но знал, что бардак этот надо прекращать, ибо орали мы так, что немцам оставалось только прийти на голоса и всех нас взять тёпленькими.

За спиной зашуршал папоротник. К нам подполз Зубров, а за ним Тяпушкин.

Командир лёг рядом со мной и долго не мог отдышаться.

– Товарищ лейтенант, разрешите, я с ними поговорю, – предложил я, сказав тихо, чтобы слышал только он. – А то орём на весь лес, словно на дискотеке.

Зубров перевёл дух, и спросил:

– Ты думаешь там красноармейцы?

– А кто ж? Конечно, наши. Просто испуганы.

Тот подумал, а потом кивнул:

– Давай. Мы тебя прикроем. Если что, падай на землю.

Я приподнялся на локтях и крикнул в сторону пригорка, стараясь, чтобы голос звучал весело:

– Мужики, какие сейчас пароли! Никто их не знает, и знать не может. Отступление же… Поэтому есть предложение!

Напротив, чуть помолчали, а потом спросили:

– Это какое?

– Выходи кто смелый, один на один, поговорим. Кто у вас старший? Вот пусть и выходит.

В кустах вновь помолчали. Потом хриплый голос спросил с подозрением:

– А если вы немцы?

– Так и мы не знаем кто вы. Но мы точно знаем, что мы – не немцы. А вот с вами пока не ясно. Вот я и предлагаю проверить.

– Мы тоже не немцы!

– Тогда выходи тет… – тут я прикусил язык, чтобы не сказать: тет-а-тет. – «А то вдруг он такого слова не знает и подумает, что немецкое».

Но невидимый визави расслышал мою недоговорённую фразу по-своему:

– Я не дед! – крикнул он.

– Вот и хорошо, – похвалил я. – Так и выходи тогда. И я выйду. Вот и перетрём.

Рядом шевельнулся Зубров. Подтянул под себя здоровую ногу и приподнялся.

– Сам пойду. Я командир.

– С вашей ногой, товарищ лейтенант, лучше не надо! – Я не повернул головы, следя за кустами. – Вы сюда еле доползли.

– А у тебя самого нога.

– Моя – это ерунда против вашей. Если там немцы, вы не уйдёте. А я уйду.

Зубров поморщился. Крыть ему было нечем.

И я не стал терять больше времени.

– Всё иду, – сказал я и встал.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю