Текст книги "(не) Просто безбашенный (СИ)"
Автор книги: Максим Арх
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
Глава 16
Поиск выхода
Я в задумчивости почесал затылок и сказал:
– Погоди, Игнат Степанович. Утка за тростником крякала. Значит, там открытая вода. А за водой, глядишь, и берег. Может пройдём, посмотрим?
– Провалимся, – ответил егерь.
– А ползком?
Он подумал и кивнул:
– Давай попробуем.
Сразу за кромкой островка земля кончилась. Под тростником лежала сплавина, ковёр из корней и мха поверх воды.
«Как весенний лёд, – отметил я. – Тонкий, но держит».
Сплавина под животом ходила, как матрас на воде. Мы толкали перед собой длинные жерди держа их поперёк, чтобы в случае если корни под ним разойдутся и мы провалимся, было за что ухватиться.
Я полз за егерем, и когда тот неожиданно замер ткнулся лбом ему в подошву.
Дальше ползти было опасно, наплыв стал очень тонким и тростника почти не было. И такой непрочный ковёр с прогалами был метров на сто, за ним была полоска воды, а далее метров через триста берег на котором виднелся лес.
Дацкевич опустил жердь в воду стоймя и стал толкать вниз, перебирая руками. Она, как и ранее ушла вниз, а до дна так и не достала.
«По идее, кто умеет плавать, тот до берега возможно, при определённом везении и сможет доплыть, – подумал я и тут же добавил: – Но раненым будет очень тяжело или даже вообще невозможно преодолеть такую воду. Да и плавать у нас умели не все: это выяснилось ещё у моста, когда решали, как переправляться через Шумилку».
– Ты, Ваня, на эту воду не гляди, как на пруд, – словно прочитав мои мысли, сказал Дацкевич. – Это только сверху кажется что вода, а под ней трясина да коряги. Такая плывущего за ноги прихватит и пиши пропало.
– Может плот какой сделать? – стал размышлять я вслух.
– А как мы его к озерцу-то подтащим? Не сможем, тут уже ковёр совсем тонкий и не держит. До воды не доберёмся, – ответил напарник. – Давай возвращаться.
Он медленно, по кругу, развернулся на месте, чтобы не продавить корни, и пополз назад.
Пока ползли, из головы у меня не шли раненые. У Пети рука воспалилась ещё до Мохово, у лейтенанта пробито бедро, и всё это с утра мокло в болотной жиже. Если бродить здесь не один день, раны загноятся. Выходить надо было как можно быстрее, к чистой воде, чтобы хотя бы их промыть.
Увидев нас Зубров, вероятно, по лицам, похоже, понял всё раньше, чем мы успели подойти к нему.
– Ну? – спросил он.
Говорить начал Дацкевич.
– Дальше вода, товарищ лейтенант. Через болото не пройдём. И переправиться у нас там не получится. Опасно. Болото тут непроходимое. Надо назад возвратиться и пробовать идти по лесу.
Зубров повернулся ко мне.
– Иван, а вы что скажете?
– Полностью согласен с Игнатом Степановичем. Добраться до чистой воды невозможно.
– Вот и ладно, – негромко подал голос Кузьма. – А то я на перекате уже наплавался.
Сказал он это с усмешкой, но рука у него сама собой потянулась к горлу.
– А если по краю? Где кочки держат, – сказал Гусев. – Обойти воду вдоль кромки и уже после этого попробовать воду форсировать? Или вообще, может там, брод найдём?
– В болоте? – покачал я головой. – Не бывает в таких местах брода.
Гринькович повернул голову и посмотрел вокруг.
– Пересидеть бы до сумерек. Туман сошёл и видимость хорошая, – сказал он. – Сейчас нас за версту видать будет.
– Сумерки нынче короткие, – ответил Дацкевич. – А в темноте по болоту ходить – самому себе могилу искать. Много не пройдём.
– Хорошо, возвращаемся, – кивнул Зубров и спросил: – Где повернём?
– У кочкарника, товарищ лейтенант, – предложил я, посмотрев на егеря.
Тот кивнул:
– Да. Там под ногами держало. Может, и в сторону держать будет.
Лейтенант упёр палку в землю и, морщась, поднялся.
– Возвращаемся. Дацкевич первым, за ним Безбашев и Бабкин. Как к краю подойдём, смотреть вам. Ярыгин, замыкаешь.
Солнце стояло высоко и пекло всё сильнее. Воду во флягах берегли: пили по глотку. Дацкевич щупал шестом даже те кочки, по которым мы уже прошли. Где-то позади ругался Слава: обмотка из мха и бересты то и дело сползала у него с пятки.
Окно, где утонул Терентий, прошли через час с небольшим. Вода там стояла гладкая, без единой травинки – такая же, как на пути туда. Цепочка на миг сбилась с шага и дальше пошла ещё тише.
На развилке, на твёрдом пятачке у старой коряги, Зубров велел передохнуть. Дацкевич отдыхать не стал. Он вернулся на несколько кочек по правой гриве, выдернул вешки одну за другой и стал втыкать их в мох слева от пятачка, там, где его шест в прошлый раз ушёл в воду целиком.
– Немцев-то тут нет, Игнат Степанович, – сказал Тяпушкин, поправляя свой «болотный сапог». – Если и ждут, то на берегу. В болото они не полезут.
– На всякий случай, – ответил егерь и воткнул последнюю.
Теперь полоска вешек от самого края болота вела прямо в пустоту.
Вскоре тронулись, и Дацкевич взял влево. Каждую кочку он теперь проверял подолгу, наваливаясь всем весом на шест. Один раз попробовал забрать ещё левее, но там мох проседал, и пришлось держаться ближе к старой тропе.
Когда до края болота осталось недалеко, Зубров передал по цепочке идти пригнувшись.
Потом кочки кончились, и мы снова вошли в тростник. Вода стояла по колено, но шест под ней упирался уже не в торф, а в песок. Было очевидно, что до берега недалеко.
Тут, из-за тростника, донёсся громкий чих. Кто-то засмеялся, а потом чей-то голос рявкнул:
– Ruhe!
«Тихо!» – перевёл я про себя.
– Немцы, – прошёл шёпот по цепочке.
Дацкевич замер с шестом в руке. Я показал ему ладонью: стой здесь, – и пошёл назад, к лейтенанту.
– Товарищ лейтенант, на берегу немцы.
– Посмотреть сможете? – сказал тот, дав команду людям присесть.
– Не вопрос, – кивнул я и, позвав Бабкина, пошёл вперёд.
К кромке тростника мы пробирались на четвереньках, по локоть в воде. Там легли и раздвинули стебли.
Берег оказался ближе, чем я думал. От воды он поднимался сухой грядой с берёзами. По всей длине этой гряды, в кустах, лежали немцы. С болота их было не видно – разглядеть можно было только вот так, сквозь стебли, с самого края. Ждали они, похоже, давно и успели расслабиться: одни дремали, подложив под голову каску, другие негромко переговаривались, изредка поглядывали на тростник. Пересчитывать я их не стал: на глаз человек тридцать, вряд ли сильно больше.
Но и такое количество противников, было для нас – мягко говоря, но грубо выражаясь – дофига.
Слева, у самой воды, в ивняке за бревном лежали двое при пулемёте. Правее гряда поднималась пригорком, и там был второй пулемёт. Возле него, за кустом, стоял немец с биноклем и медленно вёл им по одной и той же полосе болота в стороне от нас – там, где на берег выходили наши старые вешки.
Туда же смотрели и остальные. И я мысленно вздрогнул, представляя, что бы было, если б мы вышли не в стороне, а возвращались бы прежней тропой.
Бабкин тронул меня локтем и показал на левый край. Там, на бугре под берёзой у самой воды, отдельно от всех устроился немец с винтовкой. Лежал он вытянувшись, щекой к прикладу, и ни разу не шевельнулся.
– У него на винтовке, вроде бы, труба приделана, – прошептал Матвей.
«Снайпер», – понял я, и мы попятились назад, в тростник.
– Товарищ лейтенант, на берегу засада. Человек тридцать, два пулемёта. И снайпер: у одного на винтовке труба приделана. Ждут нас у вешек, – по возвращении доложил я Зуброву.
Тот внимательно выслушал и посмотрел на тростник, за которым лежал берег, вероятно, прикидывая в уме дальнейшие шаги.
Я тоже прикидывал, хотя прикидывать, откровенно говоря, было почти нечего – не было у нас особо много вариантов. Влево не проберёшься – кочки не держат. Назад, на островок, возвращаться, смысла нет – там тупик. А стоять здесь, в тростнике, под самым носом у засады, долго не выйдет – рано или поздно кто-нибудь из нас себя обнаружит и тогда нам будет несдобровать.
«Их и больше и оружие у них лучше – одни пулемёты чего стоят», – подумал я, а вслух произнёс: – Товарищ лейтенант, они нас здесь не ждут. Сосредоточили своё внимание на наших вешках. Второго такого случая не будет.
– В лоб на тридцать стволов? – Зубров покачал головой. – Всех положат.
– В лоб не надо. Давайте я зайду им слева. Попробую застать их врасплох. Как граната рванёт, бейте по ним из тростника. Они на вас развернутся, а я им сбоку ударю.
– Один? – удивился тот.
– Да. Лучше одному. Двоих могут заметить.
Лейтенант нахмурился, посмотрел на меня тяжёлым взглядом, а потом кивнул и дал команду отряду:
– Лапина, Сидоренко, Клишевский – остаётесь здесь, сзади. Будете нашим резервом. Остальные – тихо цепью к кромке, напротив немцев. Огонь – по взрыву гранаты. Гринькович, Тяпушкин – по пулемёту на пригорке. Ветлугин, ты с двумя, по-другому. Гусев, ты правее всех.
Сидоренко шагнул было к лейтенанту, но Маша поймала его за здоровую руку.
– Куда? Ты и карабин-то одной рукой не удержишь.
Петя постоял, потом снял карабин с плеча и протянул мне.
– Возьми хоть ты. Мне всё одно тут сидеть.
– Оставь, – ответил я. – Мне там вблизи работать, с пистолетом сподручнее. А вам тут, может, ещё пригодится отбиваться, если что…
Я развязал вещмешок, достал оттуда гранаты, засунул их за ремень и отдал его санинструктору.
– Маш, посторожи. Пусть у тебя полежит.
Она взяла его обеими руками и прижала к себе.
– Я сберегу. Но ты приди за ним. Слышишь? Сам приди!
– А куда я денусь?
Я пробирался влево тростником, пока он не начал редеть. Здесь берег подходил к самой воде низким подмытым обрывчиком, и над ним свисал ивняк. Сошёл в воду по пояс и двинулся под ветками, вдоль самого обрыва. Шёл я медленно, сперва нащупывая дно ногой.
На полпути немец с биноклем повёл им вдоль берега, в мою сторону. Я присел, и вода дошла до подбородка.
Наконец я оказался сбоку от левого края засады. Сквозь последние ветки ивняка было видно бревно и двоих за ним. Пулемётчик лежал, положив щёку на приклад, второй номер сидел рядом и щурился на болото. До них было шагов двадцать. Снайпер был ближе, на бугре, прямо надо мной.
Никто из них не оборачивался. Все глядели в другую сторону.
«Как тогда, в лесу, – вспомнил я тот недавний бой. – С той лишь разницей, что там я бил немцам в спину, пока работал их пулемёт, и за его грохотом моих выстрелов никто не слышал. А здесь выстрел по снайперу прикроет граната».
Выбрался из воды под самый бугор, сунул пистолет за ремень и вытянул «колотушку». Но не всё было так просто – колпачок на ручке не откручивался. Резьбу забило илом, и мокрые пальцы соскальзывали с металла. Я вцепился в него зубами и провернул. Во рту заскрипел песок.
Сплюнул и дёрнул шнур. Внутри зашипело, и я сразу же бросил гранату за бревно, после чего выдернул из-за ремня пистолет и навёл на снайпера.
Палец лёг на спуск, но я ждал.
За бревном что-то стукнуло. Второй номер расчёта обернулся, увидел гранату, и начал было выкрикивать:
– Grana…
Но закончить не успел. Рвануло. И в тот же миг я выстрелил.
Из-за бревна взлетели комья земли, и больше оттуда никто не поднялся.
Снайпер же получив своё тоже затих ткнувшись лицом в приклад. В его сторону никто из немцев даже не глянул: все уставились на дым там, где только что был пулемёт.
«Ждали гостей – дождались», – отметил я.
И в этот момент тишина окончательно исчезла, потому что из тростника ударил отряд. Застучали МП-40 Гриньковича и Тяпушкина, хлопнули винтовки остальных красноармейцев. Где-то правее, ровно и с паузами, как на стрельбище, бил Дацкевич. Немцы на гряде заметались: одни вскакивали и тут же падали, другие палили в сторону болота наугад.
Пользуясь всеобщей неразберихой я пригибаясь забежал на бугор, припадая на больную ногу. Снайпер лежал ничком. Он был совсем молодой, и вокруг правого глаза у него краснел круг от прицела. Винтовку я выдернул у него из-под руки, подсумок отстегнул с ремня и повесил себе на шею.
Ближние к этой позиции немцы стали оборачиваться в мою сторону. Один заметил меня, показал рукой и что-то закричал. Я вырвал из-за ремня вторую гранату. Колпачок на ней пошёл легко. Дёрнул шнур и швырнул её прямо в кусты.
Снова рвануло, и крик оборвался.
Теперь немцы оказались между двух огней.
Я упал на землю и переполз туда, где лежал снайпер. Место он выбрал хорошее: бугор поднимался над водой, и вся гряда открывалась передо мной, как на ладони.
Забрал его карабин, который был той же моделью что и у всей их пехоты, только с оптикой на кронштейне. В прицеле стояла бурая муть: стекло забрызгало землёй. Поплевал на палец и протёр его. Муть разошлась, и в круге появился силуэт немецкого солдата, увеличенный в несколько раз. Он полз ко мне по склону с винтовкой в руке. Разумеется, мне это сразу не понравилось и я нажал на спуск, после чего тот дёрнулся и поник.
Следующий, от моего выстрела, успел спрятаться за ствол. Третьего я снял на бегу.
После этого противники меня заметили. Пули защёлкали по берёзе надо мной, и на спину посыпалась кора и щепки. Я сполз на шаг ниже и снова приник к прицелу и сразу навёлся на пулемёт на пригорке который начал бить по нашим. Стрелял он длинными очередями, над самой водой, и тростник валился под ним, срезанный, как косой. Со своей позиции по пулемётчику я работать не мог. Повёл прицелом туда, куда он стрелял.
Там поднялся Ветлугин. Рыжий лежал у его ног и держался за бедро, и сержант, ухватив его под мышки, потащил назад, пятясь и пригибаясь. Пулемёт перенёс огонь и прошёлся очередью прямо по ним.
Ветлугин упал.
Я чертыхнулся и, невзирая на то, что по мне вели огонь стал ползти вверх.
И в конечном итоге я сумел добраться до места, откуда была видна пулемётная точка. Пулемётчик лежал за кустом на самом гребне, приникнув к прикладу, и каска у него торчала над травой ровно настолько, насколько было нужно. Я набрал воздуха, задержал дыхание, успокаиваясь, досчитал до трёх и выстрелил.
Карабин толкнул меня в плечо. Пулемёт на пригорке смолк.
Несколько секунд оттуда никто не стрелял. Потом к пулемёту метнулся другой немец, отпихнул убитого в сторону и лёг на его место.
Я передёрнул затвор, поймал в прицел его каску и снова выстрелил. Второй пулемётчик ткнулся лицом в траву рядом с первым, и пулемёт замолчал.
Из тростника наши ударили дружнее.
Я же нашёл новую цель – немец прятался за деревом. Но выстрелить мне была не судьба – затвор дёрнулся вхолостую, что означало: патроны кончились.
Полез в подсумок за обоймой. Пальцы были мокрые, и она выскользнула в траву.
Когда я поднял голову, немец с биноклем стоял на пригорке за пулемётом и показывал рукой прямо на мой бугор. Момент был удачный, но выстрелить в него мне было нечем.
Тут, за пригорком что-то глухо хлопнуло.
«Миномёт?» – пронеслась мысль в голове.
Оказалось, что тот стоял, за гребнем, поэтому мне его вначале видно не было.
Мина прошла надо мной и рванула в воде, у края тростника.
«Перелёт».
Следующая легла на склоне впереди, и меня осыпало землёй.
«Недолёт».
А потом пришло осознание:
«Вилка! Значит следующая моя».
Я перехватил карабин и начал скатываться с бугра к воде. И тут рвануло – мину я не услышал, только почувствовал, как меня подбросило и швырнуло на крайнюю берёзу.
Голова ударилась о ствол. Скула, которую мне разбили ещё у реки в первый день, вспыхнула болью так, будто по ней снова приложили прикладом. Небо качнулось и затряслось.
Я лежал на спине и не мог понять, где у меня руки. Звуки стрельбы доносились приглушённо и откуда-то издалека, словно звучали за невидимой стенкой.
Потом кто-то схватил меня за ворот и потащил по траве, потом по мелководью.
Небо не переставало кружиться, и я закрыл глаза, чтобы этого не видеть.
А затем в лицо плеснула вода, и я увидел, что надо мной склонился Тяпушкин, лицо которого было всё в грязи. Судя по всему, он пробрался ко мне вдоль берега, пользуясь тем, что на левом краю живых немцев больше не было.
Слава тряс меня за плечо и что-то кричал, широко разевая рот, но я его толком не слышал.
Глава 17
Невзирая ни на что
Тухлая на вкус вода подступала к самой щеке и затекала в угол рта. Тяпушкин волок меня за ворот, пятясь, и под конец затащил туда, где берег нависал над болотом. Половодье за много лет вымыло из-под берёз землю, и корни козырьком висели над песком. Под этим козырьком он меня и уложил.
Я отплевался, перевалился на бок и мотнул головой. О чём тут же пожалел. Она загудела, как пустой котёл, по которому приложили поварёшкой. Но это дало неожиданный эффект – стали возвращаться звуки.
Карабин обнаружился рядом, прикладом в воде. Как оказалось, Слава прихватил и его. Подтянул оружие к себе, вытряхнул из ствола ряску с водой и глянул на трубку прицела. Стекло уцелело. Прежняя обойма осталась в траве на бугре, и я загнал в магазин новую, из подсумка снайпера. За ремнём нащупал гранату – последнюю из тех, что взял с собой.
Бой всё ещё шёл, причём было слышно, что пулемёт на пригорке снова бьёт. Двоих пулемётчиков я снял, но саму «машинку» не уничтожил и место погибших, вероятно, кто-то занял. Кроме этого, воздух был наполнен и другими звуками. И тут я имею в виду не ручное огнестрельное оружие, а миномёт. За пригорком через равные промежутки времени глухо бухало. Мины рвались то в тростнике, где стоял отряд, то на позиции, откуда я ранее стрелял. Одна легла у самой воды, и с козырька на нас посыпалась земля.
«Мало того, что пулемётная точка ожила, – подумал я, – так ещё и миномётчики нащупали наших. А лечь и укрыться им там некуда и негде, кругом вода».
Тяпушкин нагнулся к самому моему лицу. Кричал он во всю глотку, потому что иначе за разрывами было не услышать:
– Ты ранен! Давай к Маше, доведу!
– Нет, – ответил я, качая головой. – Миномёт там всех наших вскоре накроет. Его надо немедленно подавить! Так что я к нему.
– Тогда вместе!
– Нет, Слава. Вдвоём заметят.
– Тогда я отсюда буду стрелять…
– Тоже – нет! Один здесь останешься – весь огонь на себя соберёшь, тут тебя и положат. Так что дождись, пока я подавлю миномёт, и двигай к нашим – бей оттуда. – Я хлопнул его по плечу. – Спасибо, что вытащил. Не прощаемся!
Слава открыл было рот, потом посмотрел на меня и кивнул:
– Хорошо, – а потом, улыбнувшись, добавил: – Будет исполнено, товарищ командир!
Я кивнул и направился на ликвидацию.
Вдоль воды к пригорку было не подойти. Обходить надо было лесом, со спины. Поэтому пополз в другую сторону, подальше от бугра, где ранее находился.
За последними кустами ивняка выбрался наверх и ушёл в лес, подальше от гряды. Переходя на бег, оттуда большим крюком повернул назад, к пригорку.
Но долго бежать не получилось.
Земля под ногами поплыла. Перед глазами поползли красные круги, и я упал. Но сознания не потерял. Просто лежал и ждал, пока всё вокруг перестанет качаться.
За пригорком в очередной раз бухнуло. Потом ещё и ещё. Куда летели эти мины, я знал, а сделать ничего не мог.
«Вставай, – сказал я себе. – Потом отдыхать будем».
С усилием поднялся на колени и подождал. Круги немного потускнели, а деревья вернулись на своё место.
«Значит, можно продолжать», – подавляя боль по всему телу, процедил сквозь зубы я, поднялся и побежал дальше.
Вскоре между стволами показалась лесная дорога, и я упал на траву. Но не потому, что мне было плохо, а потому, что заметил на дороге немецкий грузовик с брезентовым верхом. Шофёр сидел в кабине, выставив локоть в окно. От грузовика к гряде шёл солдат с жестяным ящиком на плече. Шёл он, сгорбившись, карабин болтался у него за спиной, а из-под каски по шее тёк пот.
«Мины носит, зараза, – понял я. – Значит, отсюда миномёт и кормится».
Снять его ножом было проще простого. Только прямо сейчас нельзя было этого делать – ящик грохнет о землю, а шофёр находится недалеко и очень вероятно услышит шум.
Впрочем, и спешить было некуда: немец шёл как раз туда же, куда мне было и надо – к миномёту.
«Вот и отлично! Сам дорогу покажет».
Двинулся за ним кустами. Проходя под берёзой, немец перехватил ящик поудобнее и выругался:
– Verdammte Hitze!
«Проклятая жара», – автоматически перевёл я про себя.
И, нужно сказать, в этом вопросе я был с ним согласен – жара действительно донимала.
Тем временем враг обогнул пригорок и спустился в ложбинку.
Следуя за ним, я лёг за последним кустом.
Миномёт стоял на плите, вдавленной в дёрн. Это был лёгкий ротный миномёт: ствол человеку по пояс. Вокруг жестяные ящики с откинутыми крышками. Расчёт работал без суеты: один подавал, другой опускал мины в трубу и отворачивался перед хлопком. Болота отсюда видно не было, его закрывал пригорок. Но его видел наблюдатель – немец с биноклем, до которого у меня при прошлой атаке руки не дошли. Он стоял на самой макушке, возле пулемёта, и, не отрываясь от бинокля, кричал вниз:
– Näher! Noch näher!
«Ближе. Ещё ближе».
Ближе было уже некуда. Ещё мина-другая, и они легли бы прямо на наших.
Немец с ящиком сгрузил свою ношу у плиты и вытер лицо рукавом. Теперь все трое были в одном месте.
Гранату я трогать не стал: миномёт был нужен мне целым. Достал пистолет, упёр руку в корень и выстрелил три раза, переводя ствол с одного на другого. В момент стрельбы над болотом гремело так, что моих выстрелов никто не услышал. Все трое легли после первых пуль.
И всё было бы более чем нормально, но немец с биноклем, стоявший прямо над ложбинкой, каким-то чудом выстрелы услышал и обернулся.
Время замедлилось…
Бросив в траву пистолет, я вскинул карабин. Немец увидел это, и рука его потянулась к кобуре. Но дотянуться до оружия он не успел. Мой карабин толкнул меня в плечо, и наблюдатель упал мешком на «гостеприимную» землю, куда его, и таких как он, совсем не звали.
Увидев это, лежавший рядом пулемётчик отпустил приклад и схватился за винтовку, что была рядом. Я передёрнул затвор, быстро прицелился и выстрелил ещё раз.
Очередной пулемётчик отправился за своими камрадами на новое и последнее место пребывания – в ад.
Отметив, что больше никто к пулемёту интереса не проявляет, осмотрелся. Солдаты противника продолжали вести оружейный огонь в сторону болота, наши отвечали.
А потом взгляд зацепился за оставшийся стоять без дела немецкий миномёт с полным ящиком мин.
«Непорядок», – отметил я.
Подобрал пистолет, сунул за ремень и скатился в ложбинку.
Взялся за ствол. Но железо всё ещё оставалось горячим после предыдущих выстрелов и ладонь обожгло. Отдёрнул руку, натянул на неё рукав и развернул миномёт туда, где вдоль гряды под берёзами лежала немецкая цепь, после чего поставил высоту на глаз, покрутив маховичок. Ничего хитрого в этом не было, а если кто из наших после боя поинтересуется, где это я так наловчился, то придумывать ничего не буду, а скажу самую настоящую ложь – в ОСОАВИАХИМе. Ведь, по моим словам, в той организации, если, конечно, полностью отбросив здравый смысл, мне верить, учили вообще всему.
Сунул мину в ствол хвостом вниз и нажал на спуск сбоку. Миномёт хлопнул и толкнулся в плиту. В лицо дохнуло кислым дымом.
Мина ушла за гребень гряды и рванула где-то в лесу, никого не задев. Подкрутил маховичок, ствол встал круче.
Следующая легла среди берёз, прямо в немецкую цепь. Берёза у разрыва вздрогнула всем стволом, и её верхушка, срезанная осколками, медленно повалилась вниз. Из-под веток выскочил немец без каски и побежал вдоль гряды, не разбирая дороги.
Дальше я стрелял без перерыва, доворачивая ствол то левее, то правее, и мины ложились под деревьями одна за другой. Плита под коленом прыгала, от дыма слезились глаза. Первый ящик довольно быстро опустел. Крышку следующего заело, и защёлку я сбил прикладом.
На гряде кричали во весь голос, и даже одним ухом я разобрал:
– Kurz! Kurz!
«Недолёт». Под берёзами вскочил один и замахал руками в сторону пригорка: своих, мол, бьёте.
«Извините, – подумал я. – Наводчик у вас сегодня новый – необученный. Ну, ничего, обучится. Ещё ж ящик есть».
И я продолжил огонь, пока мины не закончились.
Цепь, уже давно поняв, что что-то пошло не так, рассыпалась. Одни бросились вверх, за гребень, к лесу, другие покатились по склону к воде, где их встретили наши МП-40 из тростника.
Невысокий унтер в кепи, взявший на себя командование, попытался обуздать панику. Он стоял за берёзой и, высунув руку, показывал ей в мою сторону, крича:
– Da! In der Mulde!
«Там, в ложбинке».
В мою сторону засвистели пули. И более десятка человек бросились окружать мою позицию. Отстрелив двух солдат и прижав противника к земле, понял, что пора отсюда сваливать, тем более что мины подходили к концу. Только оставлять сам миномёт противнику было нельзя: стрелять из него на глаз умел не я один, и вскоре тут обязательно нашёлся бы новый наводчик.
Снова обмотал руку рукавом, ухватил за ствол и поволок тяжёлое во всех смыслах вооружение, вместе с плитой вниз, через кусты, к воде. Железо цеплялось за каждый корень и траву, над головой посвистывало, а на плечи сыпались листья.
Добравшись до болота, съехал на спине в воду, таща миномёт за собой. Сразу утопить его не удалось – вода по колено, а под илом песок. Пришлось вдавить плиту боком в ил и налечь всем телом, пока тот не ушёл в муть целиком. Чтобы замаскировать место, сверху навалил мусора с ветками и пару охапок тростника.
«Нечего немцам оставлять такое оружие, – думал я, по привычке отряхивая ладони. – Ящики с оставшимися минами пусть себе лежат в ложбинке – без ствола ими разве что гвозди забивать можно».
Я пошёл тростником по колено в воде, пригибаясь и держась подальше от кромки, потому что у воды лежали немцы, скатившиеся с гряды. Идти было опасно, потому что те то ли от испуга, то ли оттого, что потеряли командование, палили во все стороны наугад.
Рассмотрев наших, дал знать, что это я.
Зубров стоял на одном колене в воде, с МП-40 в руках. Увидел меня и опустил ствол.
– Живой?
– Живой. А у вас?
– Ветлугина убило. Остальные живы, только раненых много. Всё мины проклятые! Думали нам конец, когда миномёт заработал. А он пострелял и замолчал. А потом по своим начал бить… – он хитро прищурился и спросил: – Это ты?
Я доложил, как дело было, после чего произнёс:
– Немцы разбежались, но их ещё человек двадцать. Они скоро опомнятся и начнут перегруппировку. И кстати, там за гребнем у них лесная дорога и грузовик.
– Тогда уходим вновь в болото, пока не опомнились, – сказал Зубров. – Уйти через лес от них мы не сможем – не оторвёмся. – Он повернулся к егерю. – Куда пойдём, Игнат Степанович?
Дацкевич показал на тростник левее нас. Над ним, недалеко, торчали верхушки берёз.
– Туда, – он повернулся ко мне. – Ты, Ваня, сам утром говорил: где берёзы растут, там земля твёрже. Значит, там островок. Утром мы мимо него прошли, но в тумане не разглядели.
– Погодите, – сказал я. – Немцы сейчас соберутся и пойдут искать. И искать будут по следам в тростнике. Значит, надо подсунуть им другой след, поярче, чтобы точно заметили.
– Что ты предлагаешь? – спросил Зубров.
– Товарищ лейтенант, надо показать им не куда мы ушли, а куда якобы направились. Поставим вешки свежие, ободранные, чтобы белели. И пусть по ним и идут в самую топь.
Егерь кивнул на болото, туда, откуда мы пришли:
– Правильно говорит. Их надо туда отправить, где мох проседал, когда я вас сюда вёл. Там трясина. Вешки поставим прямо на неё.
– Делайте, – сказал Зубров. – Только кто нас тогда на островок поведёт?
– Мельников, – ответил егерь. – Он сапёр, землю щупать умеет. Я ему покажу, куда держать.
Лейтенант подозвал Мельникова и показал ему на берёзы.
– Веди прямо на них.
Егерь кивнул и добавил:
– Не спеша – с кочки на кочку. И каждую кочку сперва хорошенько пробуй шестом.
Мельников кивнул, а Зубров повернулся к Гусеву.
– Останешься у кромки, прикроешь. И ты с ним, – кивнул он молчаливому с перевязанной ладонью. – Зря не палите, чтобы себя не выдать. Сунутся немцы в воду – тогда бейте. Уходите, когда унесут всех раненых.
Гусев кивнул и, подволакивая ногу, пошёл к кромке тростника. Молчаливый посмотрел туда, где у берега остался лежать сержант, и пошёл следом.
Я тем временем поймал за рукав Тяпушкина.
– Слава, твоя граната с пляжа цела?
– Цела. Берёг.
– Давай сюда. И ты, Кузьма Антонович, обмотку размотай.
Ефрейтор удивился, но спрашивать не стал и принялся разматывать.
Мельников взял шест и пошёл первым. Шёл он медленно, а на кочках надламывал ветки кустов и оставлял их висеть, чтобы идущие следом не сбились с дороги. Тех, кто не мог идти сам, понесли по двое. Зубров ковылял следом, опираясь на палку.
Ветки мы наломали с чахлых берёзок, торчавших на кочках, и ободрали с них кору. Белые прутья было видно издалека.
У примятого тростника, где стоял отряд, было уже пусто: последних раненых унесли, и Гусев с молчаливым ушли следом за ними. Оттуда мы и повели строчку по кочкам, назад, к тому месту, где мох проседал. Вешки ставили ровно, одну за другой, будто размечали дорогу для своих.
Последние надо было поставить на саму трясину. Но ступать туда было нельзя – опасно. Дацкевич размахнулся и кинул вешку, как острогу. Она легла на мох плашмя.
– Ещё давай, – сказал он.
Я глянул в прицел на гребень. Немцы во главе с унтером уже спускались к воде.
– Не успеем, – сказал я.
– Пригнись, увидят.
Егерь опустился на колено и кинул последнюю вешку, не целясь. Она вошла в мох посреди трясины и встала торчком.
Мы отползли в сторону и легли за кочкой, поросшей голубикой. Отсюда строчка была видна вся.
– Успели? – спросил я.
– Сейчас увидим.
Немцы вышли к примятому тростнику и сразу заметили белые вешки. Свежие прутья их не смутили: по ним выходило, что русские уходили и метили за собой дорогу. Их командир махнул рукой, и цепочка пошла по кочкам, от вешки к вешке.
Сам унтер шёл первым. У трясины он шагнул к последней вешке, и мох под его сапогом прогнулся. Он сделал ещё шаг, и нога ушла вниз, а следом и вторая. Немец дёрнулся и ухватился за прут, но тот легко вышел из мха и остался у него в руке. Держаться ему было больше не за что. Двое кинулись к нему, схватили за руки, и трясина забрала их тоже.
Я выстрелил по тем, кто остался на кочках, потом ещё раз. Немцы попадали и стали бить наугад в нашу сторону.
А потом уцелевшие поднялись и побежали назад, к берегу, уже не разбирая, куда ступают.
Я посмотрел на Дацкевича. Егерь лежал, отвернувшись от того места, и смотрел куда-то в небо. Что он там видел, я допытываться не стал.
Когда всё стихло, он спросил:
– Идём?
Я поднялся. Но перед тем, как уйти, я ещё раз приник к прицелу. Сейчас солдаты противника выбрались на склон и лезли вверх, к гребню, очевидно собираясь оклематься от такой весёлой, но скорой прогулки. Двоих вели, подхватив под мышки, ещё одного несли на плащ-палатке. Командиров офицерского ранга, благодаря моим стараниям, у них не осталось, и снова соваться в болото охотников пока не находилось. Вскоре последний фриц перевалил через гребень, и берег опустел.




























