Текст книги "(не) Просто безбашенный (СИ)"
Автор книги: Максим Арх
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)
Глава 2
Первая ночь
Под кронами стояла духота. Птицы, всполошённые нашим бегом, смолкли. Шли, пока не стало ясно: держаться реки нельзя – немцы, найдя своих убитых, пойдут искать тех, кто это сделал, и первым делом обшарят берег.
– Уходим вглубь, – сказал я Таранову. – Подальше от воды.
Таранов, которого Гринькович вёл под локоть, кивнул, не разжимая губ. Было видно, что держится он на одном упрямстве: лицо посерело, пилотка съехала на повязку, но шаг, хоть и неровный, не замедлялся. Левая рука его время от времени сама тянулась к груди, к чему-то, что лежало под гимнастёркой, придерживала это и снова опускалась.
Мы шли гуськом: впереди Тяпушкин, потом Сидоренко, за ними Таранов с Гриньковичем, потом Ковалёв, поддерживавший женщину, и я замыкающим.
Замыкающему полагается оглядываться, и я оглядывался. Лес позади выглядел пустым, и это успокаивало ровно настолько, насколько и настораживало.
Вскоре со стороны реки донеслось гудение моторов. Потом хлопнуло несколько одиночных выстрелов, и снова загудело, уже на одном месте.
«Нашли, – отметил я про себя. – Теперь начнут искать нас. Впрочем, не только нас – здесь таких как мы окруженцев должно быть не мало».
Шагу отряд прибавил без всякой команды.
Часа через два нас остановил узкий ручей с мшистыми берегами. Тяпушкин первым бросился к воде и стал жадно пить. Мы тоже не медлили и последовали его примеру.
Опустился на колени, зачерпнул воды в ладони и напился.
Поднимаясь, заметил чёрный провод. Он выходил из кустов, нырял в ручей и тянулся на тот берег, в сторону дороги. Провод был чистый и лежал прямо поверх травы. Вероятно тянули его второпях и прикапывать не стали.
– Немецкий, – сказал я, когда Тяпушкин склонился рядом. – Связь.
– Перережем? – оживился он и полез за голенище за ножом.
– Не трогай. Оборвётся – пришлют связистов, а те пойдут вдоль провода и выйдут прямо на нас.
Красноармеец мои доводы принял, и с явным сожалением убрал нож.
Прежде чем продолжить путь, наполнили фляги.
К вечеру мы вышли на небольшую поляну, заросшую высокой травой и папоротником. Командир остановился, отдышался и устало махнул рукой.
– Здесь и встанем. Место сухое и видно далеко.
Я огляделся и, усомнившись, произнёс:
– Может, не здесь? – Все повернули головы, и я стал пояснять свою мысль. – Видно-то далеко, но и нас видно. Поляна как на ладони: пролетит самолёт или пройдёт кто-нибудь по опушке – и сразу заметит. Лучше под деревьями остановиться, вон в том ельнике. – Показал рукой. – Сверху не разглядеть, и тихо подобраться к нам противнику будет трудно.
Таранов помолчал, разглядывая заросли пушистых деревьев, и кивнул:
– Ты прав. Ложимся в ельнике. Всем ясно?
Пробрались в глубину, где земля была усыпана сухой хвоей, и упали кто где стоял.
Не прошло и пяти минут, как над лесом загудело. Низко, почти над верхушками, прошёл самолёт с высокими, растопыренными стойками шасси. Он развернулся и сделал над поляной круг. Мы лежали под елями, пока гул не ушёл на запад.
«Разведчик, – подумал я. – Заметил бы нас, и к вечеру здесь была бы рота».
Некоторое время никто не говорил. Тяпушкин стянул «новые» сапоги, растёр ногу и удовлетворённо сообщил, что мозоли не набил.
Гринькович взглянул на Машу – та сидела, нервно вздрагивая.
– Сможешь командиру повязку поменять? – спросил он.
Она кивнула, но руки у неё тряслись так, что было видно и без слов.
– Сиди, отдыхай, я сам, – сказал Гринькович и поднялся.
Снял с Таранова старую повязку, наложил новую и что-то пробормотал себе под нос, похожее на заговор.
Закончив, отошёл, а политрук, устроившись поудобнее, вытащил из-под гимнастёрки свёрток в грязной холстине, перевязанный бечёвкой, положил на колени и накрыл ладонью. Я заметил это, но спрашивать не стал.
Тем более что сейчас меня стало беспокоить другое.
Видя, что никто инициативы не проявляет, а все, кажется, собрались отдыхать, я кашлянул, привлекая внимание, и сказал:
– Товарищи, думаю, нам нужны часовые – двоих хватит. Один смотрит вперёд, другой назад. Предлагаю менять каждые два часа.
Таранов поднял на меня красные, воспалённые глаза и прохрипел:
– Кто ты такой? Я здесь старший.
– Я не командую, я предлагаю, – ответил я.
Он помолчал, внимательно разглядывая меня цепким взглядом, а потом усмехнулся углом рта:
– Правильно напомнил. Слушай мою команду: первыми дежурят Безбашев и Тяпушкин. Потом Ковалёв с Гриньковичем. Потом Сидоренко и я. Мне надо немного времени… Оклемаюсь…
– Вам надо лежать. Мы без вас покараулим. Второго Сидоренке подберём, – влез в разговор Гринькович.
– Лежать… – проворчал Таранов, но спорить не стал и закрыл глаза.
– Вот и решили, – негромко произнёс я и посмотрел на медсестру.
Та сидела в стороне, под большой елью, подтянув колени к груди и закутавшись в плащ-палатку, и, как и на пляже, смотрела в землю невидящим взглядом. Слёзы у неё давно высохли, и только вздрагивающие плечи выдавали, что внутри она всё ещё плачет.
Я встал и направился к ней. Но по дороге меня за рукав поймал Ковалёв.
– Дай ей побыть одной. Это ей самой пережить надо… Она ж ещё девчонка совсем… И хоть санинструктор, но крови такой прежде не видела.
– Я только аккуратно поинтересуюсь о её самочувствии, – пояснил я, делая шаг в сторону.
– Ты её не пугай…
– Не буду.
Тяпушкин называл её медсестрой, а она, выходит, санинструктор. Это объясняло и сумку, и то, как она, всхлипывая, шла за нами, не спрашивая куда. Не объясняло только одного: почему на ней была мужская гимнастёрка. Но спрашивать об этом сейчас не стоило.
Подошёл к ней не спеша, чтобы она видела меня всё время, и сел сбоку, на расстоянии вытянутой руки. Сразу заговаривать не стал – просто сидел и дышал ровно, пока она не перестала вздрагивать при каждом моём движении.
– Маша, – сказал я, наконец, негромко. – Ты же меня помнишь? Я – Иван.
Она не подняла головы – всё ещё в ступоре. Я это прекрасно понимал и продолжил мягким тоном:
– Рассказывать ничего не нужно. Просто дыши, а я задам ритм. Вдох – помедленнее. Теперь выдох, ещё медленнее.
Первые два раза она сбилась, всхлипнув, но я продолжал ей внушение – и скоро дыхание у неё выровнялось.
Кто-то хмыкнул за спиной – Тяпушкин, конечно. Сидевший неподалёку Сидоренко подался вперёд, приоткрыв рот, будто на фокусе.
Я на него лишь покосился, но ничего объяснять не стал.
Девушка тем временем перевела взгляд на свои руки и прошептала:
– Кровь. У меня на руках кровь.
– Это не твоя, – сказал я. – Ты никого не убивала. Скажи мне лучше, что ты сейчас видишь вокруг. Просто называй, что попадётся на глаза.
Она помолчала, а потом негромко спросила:
– А зачем?
– Так надо. Прошу, сделай, как я говорю. Обещаю, должно стать легче.
Она задумалась и проговорила:
– Ель. Плащ-палатка. Твой сапог… Муравей на ветке. Красноармеец Ковалёв.
– Хорошо. Теперь послушай и скажи, что слышишь.
– Птица. Ветер. Твоё дыхание.
Я подождал ещё немного и сказал ровным голосом:
– Тебя трясёт потому, что тело догоняет то, что было. Это нормально.
Плечи у неё перестали ходить ходуном и она наконец подняла на меня глаза. Лицо было в грязных разводах, но взгляд уже осмысленный, только очень усталый.
– Нам нужен человек, который разбирается в ранах, – сказал я. – Гринькович на первых порах помог, но он не профи. У товарища политрука голова, у Ковалёва рука. Посмотришь?
Она помолчала, а потом кивнула.
– Гринькович, – обернувшись, позвал я. – Сумку с красным крестом и флакон не потерял?
– Нет, – он порылся в вещмешке и принёс медаптечку.
Она взяла её двумя руками, заглянула внутрь и, шмыгнув носом, деловито спросила:
– Что тут?
– Индивидуальные пакеты, жгуты, йод и ещё всякое. А во флаконе шнапс, для обеззараживания.
– Сойдёт, – сказала она и посмотрела на свою пустую сумку, висевшую через плечо: – А у меня только бинты были. И то некоторые уже перестиранные. А теперь вот и их нет. Потерялись…
Она собиралась вновь заплакать. Но я ей не дал этого сделать, напомнив о раненых, которым требуется помощь.
Девушка сумела взять себя в руки.
К Таранову она хоть и подошла пошатываясь, но сама, без чьей-либо помощи.
Начала разматывать повязку – и вблизи стало видно: рана чистая, не тронутая йодом, а бинт наложен наспех, кое-как, лишь бы остановить кровь. Гринькович обработал как умел.
Узел у виска оказался затянут туго, и распустить его не вышло – пришлось достать из сумки ножницы и подрезать узел. Руки у неё ещё дрожали, но двигались всё увереннее, и минуты через две это были уже совсем другие руки – чёткие и быстрые.
Таранов покосился на лезвие и напрягся.
– Дочка, полегче, ухо мне не отхвати.
– Не отхвачу, – ответила она, не отрываясь от дела. – Потерпите, товарищ политрук.
Вскоре она уже перебинтовывала Ковалёва. Тот сидел смирно, лишь морщился, когда она туго стягивала повязку.
Маша, не отрываясь от работы, повернула голову ко мне:
– Откуда ты это знаешь? Про дыхание и про всякое другое…
– В ОСОАВИАХИМе на курсах так учили работать с пострадавшими, – придумал я более-менее правдоподобную версию.
Гринькович на мгновение прищурился и вернулся к своему делу.
Но я за эту секунду увидел, что в его взгляде чувствовалось не только удивление, но и что-то напоминающее недоверие.
– Хорошие курсы, – заметила Маша, не поднимая головы от бинта.
– Нормальные, – вздохнул я и переместил внимание на насущное: – Патронов у нас мало. Еды ещё меньше. Засиживаться тут не стоит.
– Ты прав, – прохрипел политрук. – Но надо понять, куда нам идти.
– Так карта ж есть. Давайте глянем, – оживился Тяпушкин, залез к себе в мешок и вытащил планшет. – Вот, у немца снял.
– Давай сюда.
Таранов, морщась от боли, раскрыл планшет, расстелил карту на траве перед собой и завозил губами по строчкам.
– Всё по не нашему… Ни бельмеса не понимаю…
– Я в школе немецкий учил, – неожиданно произнёс Гринькович. – На тройку. Так что – не обессудьте.
– Попробуй, – сказал политрук и протянул ему планшет.
Мы столпились вокруг.
– Вот река, Шумилка, кажется, мы у неё были, – бормотал боец, водя пальцем по карте. – Вот деревня, Полюшко. А это дорога, на востоке… Да, две линии и штрихи. А тут что за слово… «Зумпф»…
– Sumpf – болото. Рядом «unpassierbar» – непроходимо. Юг от дороги немцы сами отметили как топь: техника там не пройдёт, – сказал я, не успев подумать.
Гринькович поднял голову.
– Ты что, тоже немецкий знаешь?
– Немного.
– Откуда?
– От верблюда, – буркнул я. Но, понимая, что ответить что-то надо – ведь у всех вновь удивлённо округлились глаза, – добавил: – Тоже в школе учил, но кроме этого ещё и с учителем дополнительно занимался. Способность у меня к языкам.
– Полгода молчал, а сам вон какой, – присвистнул Сидоренко.
А Тяпушкин хлопнул по плечу:
– Ты у нас, Ванька, шкатулка с секретами.
Политрук закашлялся, а потом спросил:
– А почему раньше не говорил?
Все ожидающе посмотрели в мою сторону.
Я выдержал театральную паузу и со вздохом, опустив глаза, произнёс:
– Стеснялся…
Тяпушкин хохотнул.
Гринькович не засмеялся.
– Стеснялся, значит, – проговорил он. – Полгода рта не раскрывал, а сегодня и немцев кладёшь, и по-немецки читаешь – странно это…
Смешки стихли. Тяпушкин перестал улыбаться и посмотрел сначала на него, потом на меня.
– Отставить, – оборвал Таранов. – Он нас сегодня всех вытащил. Будет время – разберёмся. А сейчас дело!
– Конечно! Но раз он неплохо знает, то пусть и читает, – Гринькович протянул мне карту.
Больше я, так сказать – «стесняться» не стал. Начал читать.
Названия складывались сами: Шумилка, Полюшко, «Rollbahn» – немецкое слово для большой дороги, по которой идёт снабжение.
Кроме этого, нашёл приблизительно местность, где мы были на реке, и, ориентируясь на это, предположил, где мы находимся сейчас.
– Мы вот здесь, – я ткнул пальцем в зелёное пятно левее синей жилки ручья.
Гринькович наклонился, посопел и покачал головой.
– Не здесь. Ручей-то мы переходили? Переходили. А он у тебя, гляди где? Значит, и мы восточнее. Километра на три.
Я посмотрел ещё раз. Действительно ручей лежал ровно там, где показывал его палец, а я его проглядел, торопясь прочитать надписи.
– Верно, – признал я. – Ошибся.
Гринькович удовлетворённо засопел. Похоже, эта ошибка понравилась ему больше, чем весь мой немецкий.
А мне было не до того. Три километра восточнее значило, что дорога с колоннами куда ближе, чем я думал.
– Где фронт? – спросил Таранов.
– Тут карандашом стрелки, все на восток, – показал я. – Колонны идут по этой дороге. А наши… наших тут вообще не обозначено.
Повисло тяжёлое молчание. Все смотрели на карандашные стрелы, ползущие на восток и, вероятно, внутри ощущали то, что и я, – пустоту и безысходность.
– Значит, наши скорее всего находятся там, где заканчиваются стрелки, или ещё дальше, – нарушил тишину командир, сделав предположение, потом немного помолчал и продолжил. – А мы, выходит, сейчас в немецком тылу. Н-да… не было печали. – Он поморщился от боли, потрогал рукой повязку и произнёс: – Ладно, бойцы, давайте отдыхать. Утром решим, куда идти.
Потом ужинали. Хлеб делили скупо – по кусочку. Консервы шли не быстрее – по ложке на брата.
Поели – и стало немного легче. Разговор потёк сам собой, вполголоса.
Сначала вспомнили тех, кто остался у реки.
– А того, что «один на один» кричал, я даже толком не знал, – сказал Сидоренко, не поднимая головы. – Помню только, что из третьего отделения и фамилия у него Егоркин, вроде бы. Смелый был.
– Ага, Егоркин, – буркнул Тяпушкин и вздохнул.
Таранов, не открывая глаз, проговорил:
– Всех записать. Кто где остался. Выйдем – доложим.
Гринькович достал огрызок карандаша из кармана гимнастёрки и стал писать на обороте немецкой бумажки.
Солнце клонилось к соснам, но до темноты оставалось ещё долго: ночи здесь, в июне, короткие и светлые.
– А ты, Безбашев, парень не промах! Стреляешь метко! И немецкий знаешь! Только жаль, что скрытный! – произнёс Тяпушкин, зевая.
– Не скрытный, а стеснительный, – негромко произнёс Ковалёв.
– Обычный, – отмахнулся от них я, закрыв глаза.
– Интересно знать, откуда такие таланты? – задумчиво произнёс Гринькович.
– Я ж сказал: в ОСОАВИАХИМе был отличником, в тире стрелял метко, и ловкий от рождения. Хотели в разведку взять.
– Но не взяли, потому что ты, Ваня, – Безбашенный, – неожиданно предположил Тяпушкин.
– Как у него фамилия обязывает – Безбашев, – хохотнул Ковалёв.
Все заулыбались, а Тяпушкин продолжил глумиться:
– Разрешите обратиться, товарищ Безбашенный?
Вначале все на секунду замолчали, вероятно прикидывая, насколько нелепо это звучит, а потом засмеялись.
Смех вышел короткий, но неподдельный, и ненадолго отпустило и раскрепостило всех – настолько, что дальше уже само потянулось: разговор свернул к тому – кто откуда.
Сидоренко, отогревшись, представился Петей: из-под Смоленска, токарь.
– Артём. Ленинград. Слесарь, – сказал Ковалёв, будто анкету заполнял.
– Вячеслав Пантелеймонович, – важно отрекомендовался Тяпушкин и, выждав, пока все проникнутся, добавил: – А по-простому Слава. Пантелеймонович – я и сам через раз выговариваю.
Гринькович назвался Семёном Романовичем и тут же спросил, откуда я. Я ответил: Бронницы, как было записано в книжке.
Когда дошла очередь, девушка, кутаясь в плащ-палатку, сказала так тихо, что мы едва расслышали:
– Маша. Из Минска. Студентка мединститута. Здесь санинструктором.
Все повернули головы к ней. Она смутилась.
– А почему ты в мужской форме была? – тихо спросил Гринькович. – Если не секрет.
– Да какой там секрет… Свою постирала, – ответила она. – В тазу мокла, у речки. А тут немцы… Схватила первый комплект, что под руку попался. Мне всё большое. – Помолчала. – Вот так и вышло.
– Тебе идёт, – неуклюже выдал Тяпушкин комплимент, но все на него перевели хмурые взгляды и он прикусил язык.
Маша слабо улыбнулась – впервые за день – и стало легче.
Когда народ начал засыпать, из-за того что была наша очередь, мы с Тяпушкиным заняли пост на краю ельника, под большой елью – оттуда видны были и поляна, и тропа. В траве у опушки пели сверчки.
Вглядываясь в ночной лес, раздумывал о своём положении. И оно было безрадостное – начало войны и о нём я толком ничего не помнил.
Знаю, что 22 июня случилось нападение, знаю, что немцы вот-вот займут Минск, знаю, что Брестская крепость отчаянно бьётся и будет биться ещё месяц, знаю, что Красная армия дерётся изо всех сил, но отступает, отходя всё дальше и дальше на восток.
А вот что конкретно происходит и будет происходить в местах, куда я попал, мне было не известно. Точнее нет – известно – будет оккупация на несколько лет. Но деталей я, как ни старался, вспомнить не мог.
Но даже и без этого, можно было понять, что положение отчаянное. К тому же, из уцелевших я один хоть что-то понимал в войне – а значит, помогать всем выжить, хочешь не хочешь, а придётся мне.
«Что ж, не впервой».
Тяпушкин долго молчал, привалившись спиной к стволу, а потом спросил:
– О чём думаешь?
– Как выжить, – признался я. – И как вытащить всех.
– Всех? – Он даже привстал.
– Всех.
– Оптимист.
– Реалист.
Тяпушкин покачал головой, помолчал, а потом довольно проворчал что-то о новых сапогах – для него сейчас это было явно важнее нашего разговора. На этом он умолк.
Какое-то время сидели молча. Потом он вполголоса спросил, где я жил до армии, и я соврал что-то простое – про мать, про огород, слова сами нашлись. Он в ответ рассказал, как до войны чинил соседям крыши за самогон, и разговор так и катился дальше, ни о чём – просто чтобы не молчать в темноте.
Часа через два нас сменили. Ковалёв с Гриньковичем заняли пост, а мы вернулись в ельник. Лёг там же, где сидел, и уснул почти сразу, не успев додумать ни одной мысли.
Однако выспаться в эту ночь мне было не суждено.
– Тревога! Немцы! – почти сразу раздался крик где-то рядом.
И тут же началась стрельба – со всех сторон…
Глава 3
Без луны
Тот самый крик, что поднял меня на ноги, шёл со стороны Гриньковича и Ковалёва. Сознание ещё тонуло в вязком сне, а тело уже действовало само: рука нашарила в темноте МП-40, пальцы сами легли на цевье и спусковую скобу – тело опередило голову на добрых полсекунды.
– Ложись! – рявкнул я, хотя Тяпушкин уже упал в папоротник рядом, вжавшись лицом в землю.
Ночь стояла без луны: тучи плотно затянули – ни одной звезды не проглядывало, и темнота была такая, что собственная поднятая рука терялась в ней уже на расстоянии локтя. Но конец июня даже такую ночь держит на грани сумерек, не давая ей стать по-настоящему чёрной: над лесом висел мутный серый свет, в котором можно было разглядеть силуэты.
Слева из темноты по нам бил огонь – работали карабины, пистолеты-пулемёты и как минимум один пулемёт.
Были слышны и видны вспышки, трассеры и окрики на немецком.
– К бою! – прохрипел Таранов где-то за спиной, пытаясь подняться.
По паузе между вспышкой и звуком я прикинул: до пулемёта метров двести, может, двести пятьдесят. По числу и разбросу вспышек – стреляет отделение, может, два. Патронов немцы явно не жалели: очереди, хоть и не длинные, шли одна за другой.
Гринькович и Ковалёв открыли ответный огонь наугад. Гринькович – одиночными, из пистолета: другого оружия у него всё равно не было. А Ковалёв – из своего трофейного «Маузера». Так продолжалось минуты две.
Сон, из которого я вынырнул, ещё держал за собой – какие-то обрывки чужого, спокойного мира, где не было ни ночи, ни пулемётов. Он отступал медленно и нехотя, но вскоре я наконец пришёл в себя и вспомнил, где теперь нахожусь и кто я.
С этим осознанием пришло и другое – стреляющие в ночи (и с той, и с другой стороны) жгли впустую – целей никто не видел.
И если на боезапас немцев мне было по большому счёту наплевать, то вот наш скромный боезапас вызывал беспокойство, ибо каждый патрон был буквально на счету.
Не услышав реакции от Таранова, который являлся командиром, я решил взвалить на себя не свойственные и неуставные функции, после чего громко крикнул, обрывая стрельбу:
– Не стрелять! Целей нет, а патронов с гулькин нос!
– Не стрелять, но быть готовым! – эхом откликнулся Таранов, подтверждая мою инициативу.
Наши стволы замолчали. Но так как на фрицев мои мирные инициативы не распространялись, они продолжили палить в нашу сторону.
И тут неожиданно вскрикнул Сидоренко.
– Что у тебя там, Петя? – окликнул того политрук.
– В руку… – он зашипел сквозь зубы. – Выше локтя. Твою ж мать…
Откуда-то из темноты долетело: «Сейчас». Маша подползла к нему и начала перевязку. Руки у неё дрожали, не слушались, но жгут из трофейных бинтов – тех самых, что взяли с убитого санитара на пляже, – она затянула с первого раза.
Вновь ударила пулемётная очередь, на этот раз длинная.
«Не жалеют, гады. Патронов у них, видать, вагон», – подумал я и стал перебирать варианты наших действий. – Отходить? Это отпадает. Преследователи пустятся следом, и мы подставим спины, да ещё и под пулемёт. Так что, тут и думать нечего – вариант отпадает. Второй вариант: отвечать огнём. Но тут возникает вопрос: а чем отвечать, если патронов и так почти нет? На весь отряд едва наберётся пяток полных магазинов! Так что тоже не вариант. А значит, остаётся только одно – снять пулемёт, а заодно закончить земное бытие и самого пулемётчика. Без него остальные немцы в темноту вряд ли полезут, не зная, сколько нас тут и что у нас есть.
– Андрей Николаевич, может, я сгоняю? – крикнул я в сторону Таранова.
– Куда? – прохрипел тот.
– В лес. По грибы.
Таранов не ответил.
– Товарищ командир, каков будет приказ? – позвал я снова.
Тишина. Я повернул голову туда, где должен был лежать политрук, но в темноте не разобрал ничего.
«Неужели пулю поймал?» – мелькнула мысль.
Тут снова захлопали выстрелы, пули срезали ветки над головой, и я вжался в землю.
Голос Лапиной долетел откуда-то сбоку:
– Товарищ политрук без сознания…
– Тогда будем считать, что разрешение я получил, – сказал я себе.
Но Гринькович услышал:
– Ты что, под пули собрался? – правильно понял он мои намерения. – Один? Дурак⁈
Я отмахнулся, не желая тратить время на споры, и сказал:
– Как только пулемёт замолчит – свистну два раза. Вот так. – Показал. – Это будет сигнал вам. Как услышите, тогда сразу поднимайтесь и уходите на юг, вдоль оврага, раз на восток путь нам пока закрыт. Командира берите под руки, тащите, если в себя не придёт. Первым пусть идёт Тяпушкин, он глазастый вроде. Я догоню.
Пока все жались к земле от очередной очереди, я пошёл не от вспышек, а на них.
«Опять, конечно безбашенная выходка, – раздумывал я, обползая очередное дерево. – Но что делать – немецкие пулемёты в этом мире будто специально меня манят. Хочешь не хочешь, а приходится с ними взаимодействовать».
Ползти по траве получалось без хруста, если ставить ногу и локоть медленно, проверяя каждую точку опоры перед тем, как перенести на неё вес. Взял дугу метров шестьдесят левее и вышел расчёту за спину.
Только расчёт, который составлял два человека, оказался прикрыт. По бокам от пулемётной точки находились солдаты противника. Ближе ко мне трое, а в отдалении человек десять, может больше. Одни лежали, другие присели на колено, третьи стояли, прячась за стволами деревьев.
Стал обдумывать свои шансы на успех.
«Если внезапно открыть огонь со спины и постоянно менять позицию, у них не будет времени разобраться, что происходит и сколько нас вообще атакует».
И так прикинул и так – выходило, что шансы есть.
Наметил крюк, по которому можно обойти всех и остаться при этом незамеченным, и медленно двинулся по нему, огибая заросли по самой кромке видимости.
Когда обполз уже половину пути, заметил стоящего во весь рост немецкого солдата – судя по позе и неподвижности, это был секрет, поставленный на всякий случай.
Если бы он не стоял, то я бы его вряд ли заметил. А так он, вероятно, решил размять ноги, вот и выпрямился.
И это меня спасло, а его наоборот – нет…
Я подобрался к противнику ближе и с пяти метров метнул трофейный нож. Рука не дрогнула. Тело помнило это движение из другой жизни, которое я оттачивал там годами.
Нож вошёл гитлеровцу в грудь, и тот, захрипев, осел на землю, цепляясь пальцами за кору дерева.
«Готов».
Затаился и прислушался. Вскоре понял, что мои действия остались незамеченными.
Теперь предстояло придумать, как мне ликвидировать пулемётный расчёт.
А тем временем пулемётчик снова ударил по ельнику.
И в этот момент я понял, как мне нужно действовать. А точнее не как, а когда…
Но для реализации пришедшей в голову мысли требовалось немного подождать и подгадать нужный момент. Стрелять сейчас означало выдать себя раньше времени и получить в ответ огонь сразу из десятка стволов. А этого допускать не хотелось: одному выстоять против отделения, даже застигнутого врасплох, будет крайне сложно. Особенно если смысл операции состоит в том, чтобы не просто пострелять, а ещё и остаться после этого живым.
Взял на мушку троих, что были ближе к пулемётчику и ко мне, и, как только пулемёт заработал снова, открыл разящий огонь короткими очередями, прячась под тем же звуком.
Все выстрелы произвёл точно, поразив цели, и тут же перевёл ствол непосредственно на расчёт, после чего прямым попаданием в голову ликвидировал второго номера. За грохотом собственного «MG-34» увлёкшийся очередями пулемётчик не расслышал мой МП-40. А когда наконец сообразил, что вокруг него его камрады давно не в лучшей форме и немножечко мертвы, было уже поздно – очередь дошла и до него, в прямом и переносном смысле.
Он поник, опустив голову на землю. Но слева от него оставалась основная часть солдат, которые, наконец расслышав выстрелы, стали поворачивать головы.
Я дал по ним неприцельный огонь и заорал в темноту:
– Ура! Окружай! Бей их, гадов!
Немцы, до этого спокойно сидевшие или лежавшие в ожидании то ли подкрепления, то ли просто не решавшиеся идти вперёд, не зная нашей численности, всполошились, решив, что их берут в кольцо, и открыли в мою сторону плотный огонь, заодно кинув гранату.
«Бабах!» – раздался взрыв.
Но меня уже на том месте не было, ибо в такой операции, которую я проводил, оставаться на одной позиции больше пяти секунд крайне не рекомендовалось, если, конечно, цель была подольше задержаться на белом свете. А потому взрыв ударил позади, осыпав спину комьями земли и хвоей.
Немцы постреляли ещё немного, но быстро сообразили, что остались без пулемёта и, вероятно, в кольце, и с криками и стрельбой стали отходить к опушке, вероятно, откуда пришли. В предрассветной серости я разглядел их – не больше десяти, а точнее, девяти: меняя позицию, я успел выстрелить кому-то в спину, и количество серых теней сократилось.
Тот факт, что обнаруживших нас солдат противника было относительно немного, было хорошим знаком: значит, из-за нашей работы на пляже никто целенаправленно за нами не гнался – просто прочёсывали лес по своим делам и наткнулись случайно. Организованная погоня выглядела бы иначе: не отделение, а рота, не редкие выстрелы наугад, а плотное окружение, а уже потом огонь на поражение.
Небо на востоке за это время посерело чуть заметнее – не рассвет ещё, но уже близились предрассветные сумерки.
Когда противник скрылся, я подал нашим условный сигнал – два свиста.
Но перед тем как самому уйти, необходимо было кое-что сделать.
Так как собирать трофеи в темноте было опасно – кто-то из подстреленных немцев мог быть ещё жив или вообще остаться в засаде, а пытаться забрать с собой пулемёт было вообще делом на грани утопии, решил ничего не брать. Однако тяжёлое вооружение им повредить всё же стоило.
Приблизился к пулемётной точке ближе и, когда сумел различить очертания «MG-34» с расстояния метров в пять, поочерёдно всадил несколько пуль в приёмник ленты, в затвор (возвратный механизм) и для верности ещё – в спусковой крючок и шептало.
Всё, дело было сделано, а значит, теперь можно было спокойно уходить.
Вот только полностью спокойным возвращение не получилось. Как только я отполз от места боя и уже собирался привстать, чтобы продолжать продвижение перебежками, заметил у дерева силуэт с винтовкой, который целился в мою сторону.
Это мог быть только противник, который устроил мне засаду.
Меня он пока не видел – выжидал, когда появлюсь.
Я тут же перекатился, вскинул оружие и собрался было открыть огонь, но остановился, потому что в силуэте узнал Тяпушкина. И не только узнал по виду, но и узнал его негромкое покашливание.
– Тяпушкин, это ты там? – негромко крикнул я.
– А⁈ – крикнул тот и залёг, вероятно перепугавшись.
– Я говорю: это ты?
– Э-э… да, – сказал тот, продолжая водить винтовкой из стороны в сторону, а потом спросил: – А это ты?
– Я. А кто ж ещё. Не стреляй, я подхожу.
Когда приблизился к непонятно как оказавшемуся бойцу, сразу же поинтересовался, что он тут делает. Как я и предполагал, он пошёл за мной следом.
– Таранов очнулся и сказал прикрыть…
– Прикрыть или проследить? – уточнил я и кивнул в сторону ельника. – Пошли скорей, а то тут немцы.
– Видел, – сказал тот, следуя за мной. – И видел, как ты их пострелял.
Я хмыкнул и уточнил:
– Так ты здесь прикрываешь меня или следишь за мной?
– Гм, и то и другое, – вздохнул тот, а потом, чуть замявшись, добавил: – Ты не обижайся, но сам пойми – взял, да и ушёл в ночь. И ни куда-нибудь, а прям к немцам навстречу.
В общем, понять я это мог. Действительно для обычной жизни совсем не тривиальная ситуация. Поэтому нет ничего удивительного, что у пришедшего в себя раненого политрука вполне могла зародиться нехорошая мысль насчёт моего возможного предательства. Вот только если бы я и был предателем, зачем спасал их на пляже?
Но я не стал развивать эту мысль.
По большому счёту их подозрения в отношении обычного бойца, который ни с того ни с сего стал так эффективно сражаться, были не беспочвенны. Уж больно быстро произошло моё преображение от тихого замкнутого парнишки в бывалого воина. Обычный удар прикладом по голове не превращает призывника в бойца, который в одиночку, в темноте, снимает пулемётный расчёт – и Тяпушкин, видимо, это прекрасно понимал.
Но что я, в свою очередь, мог с этим поделать? Не мог же я ради легенды позволить врагам убить красноармейцев и самого себя. Ясно же, что не мог.
А потому и вариантов, кроме того, в котором я частично раскрываюсь и показываю свои навыки и умения, у меня попросту не было. Да и сейчас нет – не хочу я умирать и не хочу, чтобы эти мужики и девушка погибли.
Поэтому придётся работать с тем, что есть – пусть привыкают.
Пока же легенда будет простая – после избиения и удара прикладом по голове, которое все видели, у меня поехала крыша, и я стал не просто бойцом, а воином. Со временем, если доживу, можно будет что-то придумать получше, а сейчас на это просто времени нет – голова другим занята.




























