Текст книги "(не) Просто безбашенный (СИ)"
Автор книги: Максим Арх
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
– Прощайте, дедушка, и ты, Сашка, прощай, – сказал Тяпушкин, проходя мимо. – Мы ещё вернёмся. С победой.
Прокоп Савельевич кивнул, а Сашка поднял руку и помахал.
«Вернёмся, – подумал я. – Только не скоро, а через три долгих года. Но всё же обязательно вернёмся…»
Глава 11
Ручей
Нужную нам тропу нашли ещё засветло. Она уходила от хутора вверх по берегу, а за ольшаником сворачивала к востоку, в густой подлесок. Егерь, как всегда, шёл первым, а остальные тянулись за ним гуськом.
Носилки несли посменно все, кроме Тяпушкина. Тот тащил картошку и другой провиант, став, по сути, нашим интендантом.
Луна не вышла. Под кронами стало так темно, что я различал только спину впереди идущего. Нога ныла, но на ходу боль превращалась в ровный фон – вполне терпимый, если, конечно, о нём не думать.
Шли молча, без привалов. Один раз где-то далеко за спиной прокатился и затих звук мотора – больше ничего. Через каждые полчаса Игнат Степанович останавливался, слушал лес и, если не было ничего подозрительного, шёл дальше, а мы за ним.
К полуночи, по моим прикидкам, участки, где должна была пройти облава, остались позади.
До начала прочёсывания оставалось ещё часа четыре, когда Дацкевич вывел нас к очередному оврагу с ручьём.
Овраг Дацкевич нашёл сам – глубокий, с пологими стенками и орешником по краям. На дне журчал ручей.
– Предлагаю здесь отдохнуть немного, – произнёс он. – Место хорошее.
– Согласен, – кивнул Зубров, посмотрел на Таранова, который то ли спал, то ли находился без сознания и произнёс: – Привал. Ефрейтор, расставь караул.
Бойцы повалились кто где стоял.
Маша опустилась у носилок, тронула Таранова за лоб и нахмурилась. Потом перешла к Сидоренко, размотала бинт на руке и долго рассматривала рану. Пётр шипел сквозь зубы, но руку не отдёргивал.
Абсолютно деморализованный Юдин спустился на самое дно оврага, лёг ничком и затих.
«Надо бы с ним поговорить. Что-то совсем он в себя ушёл, – подумал я. – Оно конечно понятно – страшно, тяжело, а впереди ждёт неизвестность. Но нельзя же так загоняться. Нужно надеяться на лучшее – так человек устроен. Без надежды и жить не захочется. Нельзя терять надежду никогда. Это опасно».
Решив поговорить позже, привалился к склону, вытянул больную ногу и закрыл глаза.
И тут же уснул – как вырубило…
Проснулся от того, что кто-то толкал меня в плечо. Глянул – Бабкин. Было ещё темно, но восток уже серел.
– Что случилось, – не понял я спросонья.
– Юдин ушёл.
– Как это⁈
Я сел и посмотрел на дно оврага, где вечером лежал упомянутый боец. Там было пусто.
– Вот, – произнёс Бабкин и протянул мне кусок листка, на обороте, криво и торопливо, было нацарапано:
«Конец нам. Ухожу. Простите кто может. Юдин»
– Это я там нашёл, – сказал красноармеец, кивая на овражек. – Камнем было придавлено. Камень вона, до сих пор там лежит.
Я встал, но прежде, чем идти, повернулся к мужику и спросил:
– Тебя ведь Матвей зовут?
– Да.
– Тогда скажи мне, Матвей, вот что: нафига ты меня-то разбудил, у нас ведь командиры теперь есть – им в первую очередь докладывать надо.
Тот замялся.
– Ну так это, – наконец произнёс он. – Ты ж нас ведёшь, и у нас всё решаешь. Вот я и подумал, что того… этого…
– Ясно, – вздохнул я и сказал: – пошли Зуброва будить. Ему всё расскажешь.
После того, как лейтенант был извещён, подошли к месту, где была найдена записка.
Осветил место трофейным фонариком, а потом предложил подключить к исследованию места Дацкевича.
Зубров поморщился, но я пояснил:
– Он егерь и следы в лесу не только обнаруживать может, но и читать.
И я оказался прав.
Как только Дацкевич осмотрел место и местность вокруг, он тут же показал направление, куда отправился Юдин.
Следы от его сапог шли вверх по склону и дальше, на запад – туда, откуда мы пришли – то есть, обратно к облавным участкам.
Стало всё предельно ясно.
И было принято решение срочно поднимать отряд и отсюда уходить.
Лейтенант подошёл к носилкам. Таранов лежал с открытыми глазами – видно, слышал всё.
– Товарищ политрук, Юдин ушёл ночью. К немцам. Он слышал про карту и про брод. Знает, куда мы направляемся. Здесь оставаться нельзя.
Таранов долго молчал, глядя в тёмное небо. Потом повернул голову и произнёс через силу:
– Веди, лейтенант.
Зубров кивнул и повернулся ко мне:
– Карту.
Я развернул планшет. Лейтенант встал рядом.
– Брод где?
Я показал – у изгиба реки, выше хутора.
– А другой переправы здесь нет… – задумчиво проговорил он. – Тогда и выхода у нас нет – идём к нему.
Собрались быстро, после чего сразу выдвинулись.
Через час забрезжил рассвет. Лес поредел, и впереди между стволами показался просёлок. Егерь, идущий в авангарде, присел.
Отряд тут же остановился, а я подбежал к нему.
– Что там?
Он беззвучно показал рукой вперёд.
Внизу, по дороге, разворачивалась и устраивалась на земле редкая цепь немецких солдат. Было очевидно, что они готовятся устроить засаду.
По моей перерисовки это место лежало в зазоре между участками – пустой квадрат без номера и без даты. Теперь получалось, что зазора больше не было: немцы его заткнули.
И до четырёх утра, если я не сбился, оставалось ещё с полчаса.
Мы отползли назад, и я доложил.
– Юдин? – спросил лейтенант.
– Больше некому, – пожал я плечами.
Зубров стиснул зубы. А стоящий рядом Кузьма не выдержал:
– Вот же тварюга какая, а!
Я снова развернул карту на коленях.
Наш ручей бежал как раз по стыку двух участков с сегодняшним числом: углы их сходились к реке, а между ними оставался зазор. К реке ручей выходил у изгиба, там, где я отметил брод.
Цепь, которую мы видели, стояла правее.
– Вот здесь, – я провёл пальцем по линии ручья. – Стык двух рот. Ручей идёт по нему до самой реки.
– Пролезем?
– Если будем спешить, а они останутся пока на месте.
Зубров глянул назад – на носилки с Тарановым, на Сидоренко с рукой на перевязи, на Терентия, который стоял, привалившись к стволу.
– Будем пробовать.
Дацкевич, не дожидаясь команды, спустился к ручью. Когда мы подошли, егерь уже стоял по щиколотку в воде. Дно было каменистое, а вода холодная и прозрачная.
Через полчаса вышли к склону, заросшему молодым ельником. Дацкевич остановился и показал.
Наверху, по гребню, двигалась ещё одна цепь – каски мелькали между ёлками. Между нами и гребнем было шагов двести и нас они пока не обнаружили.
Зубров тронул меня за плечо и прошептал:
– Сворачиваем к реке, быстро.
Стали спускаться, пригибаясь за ёлками. Носилки несли почти бегом. Ефрейтор шёл замыкающим и всё время оглядывался.
Мы уже почти дошли до реки, когда нас заметили.
Очередь ударила сверху – по стволам ёлок.
Смысла скрываться уже не было.
Зубров вскинул МП-40 и дал ответную очередь вверх по склону. Немцы огрызнулись, и вторая очередь легла ближе. Лейтенант дёрнулся, упал на колено и схватился за правое бедро. Он зажал рану ладонью, но кровь всё равно сочилась сквозь пальцы и темнела на галифе. Встать он не мог.
Увидев это, Тяпушкин сбросил с плеча мешок с картошкой – тот шлёпнулся в осоку, – подхватил Зуброва под мышки и, взвалив на спину, побежал вниз по ручью.
Группа уходила к реке. Я задержался за ёлкой и глянул на гребень. Немцы там перестраивались, разворачиваясь вдоль склона. Ещё немного, и они спустятся к ручью и настигнут медленно отходящий из-за носилок отряд. Надо было увести их от воды.
– Кузьма! Подсоби! – крикнул я и рванул вперёд.
Тот без пререканий побежал за мной.
Мы с ефрейтором забрали правее и полезли по склону наискосок, подальше от ручья. Я развернулся и дал по гребню длинную очередь – не для того, чтобы попасть, а чтобы нас услышали. Немецкая цепь залегла, а потом повернула в нашу сторону.
Кузьма залёг за старой поваленной елью и стал стрелять из винтовки. И довольно удачно у него это получилось. Как минимум один из фрицев как подкошенный упал на землю. Остальные залегли, а потом поползли к нам, обходя с флангов.
– Уходим! – сказал я, дав ещё одну очередь.
Мы скатились к ручью и побежали, что есть мочи. Немцы палили вслед, но деревья нас прикрыли.
Минуту спустя стрельба стихла. Погони за спиной слышно не было, вероятно немцы решали, что делать – преследовать или дальше прочёсывать склон.
Ручей расширился, берега сделались низкими и топкими. Впереди блеснула река.
Мы выскочили на отмель и остановились. Нашей группы здесь не было. Песок был изрезан свежими колеями, и они уходили прямо в воду. Становилось очевидным, что про этот брод немцы знали и ездили через него. Зато на мокрой кромке виднелись следы сапог, и вели они вдоль берега, выше по течению. Мы пошли по ним и вскоре вышли к перекату, где река ломалась на крупных камнях.
Отряд уже стоял у самой воды. Носилки с Тарановым опустили на камни, и политрук, кажется, не понимал, что происходит. Зубров сидел на валуне, стиснув зубы, а Маша, не тратя времени на слова, разрезала ему штанину и перетягивала бедро: бинт набухал бурым, но кровь останавливалась. Дацкевич срубил ножом молодую ольху и щупал ею дно.
– Через перекат, – сказал он. – Брод не годится.
Я глянул на реку. Камни торчали над водой, между ними бурлило. На вид – по пояс.
Дацкевич пошёл первым, нащупывая дно шестом, за ним Ковалёв с Гриньковичем. Далее все остальные. Носилки с Тарановым подняли на плечи четверо и вошли в воду, придерживаясь друг за друга; политрук лежал неподвижно, а вода доходила носильщикам до пояса. Течение давило, но камни держали и помогали не упасть.
Зуброва переправил Тяпушкин: лейтенант шёл сам, припадая на раненую ногу и держась за его плечо. Маша перешла вместе с Сидоренко, тот держал раненую руку над водой. Терентий перебрался следом, медленно, хватаясь за каждый камень. Полозов втащил его на берег за шиворот.
Оставались мы с Кузьмой.
Ефрейтор шагнул на камни, и чтобы не мочить ноги стал торопливо перескакивать с одного на другой. И всё шло хорошо. Но на середине перехода он ступил на мокрый валун, нога поехала, и он, взмахнув руками, упал. Я рванулся к нему, но Кузьма уже ушёл под воду. Течение подхватило его и потащило вниз, мимо камней, к омуту за перекатом.
Я сбросил ПП на плоский валун и прыгнул за ним.
Меня понесло по течению. Приходилось отталкиваться от камней руками и ногами, чтобы не разбить голову. Вскоре я попал в омут. Течение здесь было медленным, но дна под ногами не было.
Метрах в десяти впереди над водой взметнулась рука и пропала. Потом показалась голова с разинутым ртом, и Кузьму снова утянуло вниз.
Я уже давно вспомнил, что плавать он не умел. Поплыл к нему, загребая что было сил. На том месте, где он ушёл, ещё расходились круги.
Набрал воздуха и нырнул.
Под водой было мутно – ничего не разобрать. Руки шарили впереди и хватали пустоту. Воздух кончился, я вынырнул, глотнул и сразу нырнул снова.
Пальцы ткнулись в вязкий ил, из которого состояло тут дно. Кузьмы не было.
Вынырнул, вдохнул и ушёл под воду в третий раз, разрешив наугад поискать левее. Рука наткнулась на ткань.
«Гимнастёрка!» – понял я. Тут же ухватил её и потянул. Кузьма был тяжёлый – ботинки, подсумки, вещмешок за спиной, намокшая одежда – всё тянуло его ко дну.
Но медлить было нельзя. О том, чтобы всплыть, набрать воздуха и вновь нырнуть, даже не думал – тогда у утопающего просто не осталось шансов, которые исчезли бы вместе с до конца вышедшим из лёгких воздухом.
Изо всех сил рванул его двумя руками и оторвал от дна.
Потом перехватил подмышку и погрёб вверх, туда, где муть едва светлела.
Кузьма висел на мне тяжёлым грузом, и каждый гребок поднимал нас на какой-то мизер. В груди жгло, в ушах стучало, перед глазами плыли тёмные круги. Тело требовало вдоха, прямо здесь, прямо сейчас. Но я не поддавался панике и всё грёб, грёб и грёб.
И мы вынырнули.
Я с хрипом вздохнул и тут же закашлялся. После этого перехватил ефрейтора за воротник и вытянул его голову над водой. Глаза у Кузьмы были закрыты, он не дышал. До берега оставалось шагов пять, но сил уже не было: подъём со дна выжал из меня всё, а собственные ботинки тянули вниз.
– Шест! – заорал я. – Шест нам!
Дацкевич подбежавший к этому времени к омуту, не раздумывая, вошёл в воду по грудь и протянул деревяшку. Я вцепился в неё свободной рукой, и он вместе с Бабкиным потянул нас к берегу.
Тяпушкин с Гриньковичем подхватили ефрейтора и выволокли на песок.
– Маша! – крикнул я. – Откачивай его! Руки в стороны и к груди, потом дыши в рот!
– Э-э, как? – удивилась та.
И удивилась она неспроста. В это время такая методика была малоизвестна, либо неизвестна вовсе.
– Делай как говорю! И не спорь! – крикнул я.
Сил, чтобы вылезти самому и начать реанимацию, у меня попросту не было.
Маша уже была рядом с Кузьмой. Она разводила ему руки в стороны и сводила к груди, потом наклонялась, прижималась губами к его рту и выдыхала.
Руки, грудь, выдох. Руки, грудь, выдох. Лицо у Кузьмы оставалось серым и неподвижным.
– Правильно! Так и делай, – сказал я, глядя, как она снова и снова делает процедуру.
И это возымело эффект.
Кузьма дёрнулся. Грудь его судорожно вздыбилась, он захрипел.
– На бок его!
Дацкевич помог девушке, и они повернули чуть не утопшего.
К тому времени, когда меня вытащили на берег, Кузьма уже вовсю кашлял, выплёвывая из лёгких воду.
Маша отпустила его плечо, и только тогда я заметил, что у неё трясутся руки. Она села рядом на песок и закрыла лицо руками.
Чуть не утопший лежал на спине и смотрел в небо. Дышал тяжело, со свистом, но дышал. Я сидел рядом. Бабкин сходил на перекат и принёс мой МП-40. Винтовка ефрейтора осталась на дне омута.
Кузьма повернул голову и, найдя меня взглядом, прошептал:
– Спасибо, Ванька.
Я кивнул:
– Не только меня благодари, но и Машуню. Это она тебя откачала.
Тот повернулся к девушке и сказал:
– Спасибо, красавица, опять ты всех нас спасаешь.
Та кивнула, а потом произнесла ни на кого не глядя:
– Только мне очень стыдно…
– Ерунда, – сказал я. – Ты ж не целовалась прилюдно. А спасала жизнь! Тут не стыдится надо, а гордится.
– Вот именно! – согласился со мной Тяпушкин и спросил: – А это откуда? Ну, дышать в рот?
– Так первая медпомощь – конечно знаю.
– Неужели и этому в ОСОАВИАХИМе учили?
– Естественно! – не стал я разнообразить легенду, в которую уже, кажется, никто давно не верил.
Подошедший Зубров хмыкнул и негромко спросил:
– Ефрейтор, идти можешь? – Тот кивнул и тогда он произнёс всем: – Товарищи, подъём! Брод рядом. Рассиживаться нельзя.
Кузьма тяжело поднялся, едва отдышавшись, и Гринькович взял его под руку. Тяпушкин порылся в вещмешке. Вытащил оттуда трофейный «Вальтер» и протянул тому.
– Хоть что-то в руках.
Кузьма поблагодарил, и мы стали уходить глубже в камыши. За ними начинался низкий сырой лес. Мы углубились в него и остановились, только когда река осталась далеко позади. Мокрые галифе липли к ногам, в сапогах хлюпало. Преследования не было, это не могло не радовать.
Вероятно противник, отвлёкшись на нашу беготню с Кузьмой, всё же потерял след.
На привале Маша перевязала лейтенанту бедро как следует. Рана оказалась сквозная: пуля прошла навылет, кость не задела. Когда она закончила, тот попросил палку. Бабкин срезал ольховый сук и обстругал.
Зубров встал, опёрся на палку, сделал шаг и кивнул.
– Годится.
Потом заковылял к политруку. Таранов лежал на носилках с закрытыми глазами, лоб его блестел от пота.
– Товарищ политрук.
Тот не отреагировал, очевидно находясь без сознания.
Зубров выпрямился, оглядел нас и сказал:
– Идём на восток. Следующий привал сделаем, когда уйдём подальше и найдём укрытие.
Укрытие мы не нашли. Зато через полчаса вышли к дороге.
Просёлок шёл через лес. На нём, опрокинутый на бок, лежал грузовик, чуть дальше чернел другой, выгоревший до рамы, а за ним стояли две разбитые повозки. По обочине и в кювете лежали убитые немцы.
Обоз разбили давно – дня два-три назад, судя по запаху и по мухам. Вероятно, это была либо работа авиация или артиллерии, разбираться было некогда, да и незачем.
Дацкевич обошёл обоз и вернулся.
– Дальше чисто. На дороге никого.
Зубров кивнул.
С убитых сняли карабины и забрали патроны. Кузьма выбрал себе карабин взамен утопленной винтовки, а пистолет вернул Славе. Дацкевич, наконец, тоже решил сменить вооружение и обменял свою двустволку на всё тот же карабин.
В одного из убитых Тяпушкин обнаружил часы. Забрал их, а заодно стянул с пальца кольцо и сунул всё в карман.
– Мародёр! – тут же донеслось с носилок.
Откуда только взялись силы – Таранов приподнялся на локте. Глаза у него лихорадочно блестели.
– Положи. На место.
Слава замер с кольцом в пальцах. Посмотрел на политрука, потом на Зуброва. Лейтенант, нахмурившись, ничего не сказал. Тяпушкин нагнулся, положил кольцо убитому на грудь и отошёл.
Возникло напряжённое молчание. Нарушить его решил я.
Под удивлёнными взглядами подошёл и поднял кольцо.
– Безбашев… ты совсем приказов не слышишь? – прохрипел Таранов.
Отвечать я не стал. Отнёс кольцо к носилкам и положил его на плащ-палатку рядом с рукой политрука.
– Пусть ценности будут у вас, товарищ политрук. Кольцо – золото, а золото – деньги. Оставим немцам – подберут и наделают на них снарядов, потом нас же ими будут убивать. А потому предлагаю, всё ценное с убитых впредь забирать, чтобы врагу не досталось. А как вернёмся к своим, то сразу сдадим. И пусть это золото служит нам, а не гитлеровцам.
Таранов посмотрел на кольцо, потом на меня. Помолчал.
– По описи, значит…
– Точно так…
Политрук перевёл взгляд на Зуброва, а потом закрыл глаза. Кольцо осталось лежать.
Лейтенант перевёл взгляд на Тяпушкина и сказал:
– Раз ты взялся за ценности, значит и будешь у нас трофейной командой. Приказываю, всё что найдёшь, собираешь себе в мешок и записываешь в тетрадь.
– В какую тетрадь? – не понял Слава.
– В ту, которую найдёшь! – Хмыкнул Зубров и предупредил: – Учти, что всё это будет не твоё, а государственное! А потому себе ничего не брать, если ты, конечно, не хочешь, чтобы тебя за мародёрство под суд отдали.
Тяпушкин задумался, а потом махнул рукой и убрал кольцо в вещмешок.
– Как найдём тетрадь, запишу. А пока пусть так полежит.
Запряжённую двуколку нашли чуть дальше, в кустах. Гнедая лошадь, видимо, понесла от взрывов, утащила её с дороги и там запуталась в упряжи. За эти дни она обглодала всё, до чего могла дотянуться, и так исхудала, что проступили рёбра.
Дацкевич налил ей воды в немецкую каску, дал напиться, распутал упряжь и высвободил лошадь из постромок.
Увидев новый вид транспорта, решили принять его в наш отряд. Таранова аккуратно переложили с носилок на двуколку. Маша подложила ему под голову свёрнутую плащ-палатку, набитую травой, смочила из фляги бинт и положила ему на лоб.
Терентий сел на край и обхватил себя руками. Его трясло. Я решил было, что от холода: все мы после реки были мокрые. Но день стоял тёплый, а у остальных одежда уже подсыхала.
– Терентий, что с тобой?
– Не знаю. Что-то колотит, – ответил он и отвернулся.
Я коснулся его лба. Лоб горел, как у политрука.
Тронуться мы не успели. Дацкевич вдруг указал на юг, на поворот дороги.
– Там кто-то идёт.
Я прислушался и услышал людей, говорящих на немецком. Пока далеко, но с каждой секундой всё ближе.
Уходить было поздно. С двуколкой и ранеными в лес мы бы не ушли: немцы увидели бы свежие следы у обоза и пошли по ним. Оставалось одно – принять бой.
Зубров глянул на ефрейтора, который всё ещё не совсем пришёл в себя, потом на меня и кивнул:
– Расставляй.
Пришлось покомандовать. Двуколку с Тарановым, Терентием и Сидоренко Гринькович с Кузьмой увели за сосны. Маша пошла с ними.
Дорога здесь шла с юга, от поворота, и тянулась мимо разбитого обоза. Значит, немцы появятся оттуда, из-за поворота, и пойдут прямо на нас. Надо было расставить людей так, чтобы взять дорогу в клещи.
Зубров лёг в кювет у опрокинутого грузовика – стоять он всё равно не мог. Тяпушкин залёг рядом с ним, за кабиной. Ковалёв – на другой стороне дороги, за кюветом, чтобы бить немцам в лоб, если они сунутся вперёд. Бабкин, Полозов и Семён Романович – за сгоревшей машиной, чуть дальше по дороге: они прикроют нас, если немцы попробуют обойти слева. Дацкевич присел за деревом на самом краю, справа, замыкая фланг, – оттуда ему было видно и поворот, и подводу, и он мог ударить в упор, если кто-то бросится в сторону.
Я же лёг за колесо разбитой повозки – отсюда мне были видны и Зубров, и Ковалёв, и Дацкевич, и вся дорога до поворота.
Не прошло и пары минут, как из-за поворота показались семеро немцев. Впереди шёл широкоплечий фельдфебель с подсумком на животе. За ними тащилась подвода с бочками и мешками. Судя по всему – это были фуражиры.
Шли они без опаски. Фельдфебель, увидев разбитый обоз, замедлил шаг, оглянулся на своих, а потом махнул рукой: вперёд. Подвода двинулась следом.
Я подождал, пока они приблизятся шагов до тридцати, и нажал на спуск. МП-40 дёрнулся в руках, и фельдфебель повалился лицом в пыль. Слева ударили Зубров с Тяпушкиным, справа Ковалёв, из-за сгоревшей машины – остальные. Ездовой спрыгнул с подводы и бросился к канаве, но Дацкевич уложил его из своего нового оружия.
Магазин опустел – там и было-то на одну очередь. Я вытащил пистолет, но стрелять было уже не в кого.
Стало тихо. Только лошадь у подводы мотала головой и всхрапывала.
Я поднялся первым и не спеша обошёл убитых, потому что раненых не было. Не ушёл никто.
Собрали патроны и гранаты, с подводы стащили мешок с хлебом и копчёную колбасу. Под мешками лежала кожаная сумка с бумагами.
Ковалёв набил подсумок и похлопал по нему.
– Теперь хоть патронов вдоволь.
У него да, а вот у меня были с патронами проблемы. МП-40, как я не экономил, но жрал их в «промышленных» количествах, а так как оружие это было редкое для первых дней войны, то и пополнить боезапас я не мог.
Но выбрасывать его мне было жалко.
«Воевать мне тут ещё не один день, может и найдутся патроны», – подумал я, закидывая его через плечо.
Подобрал карабин, взял патронов и, вздохнув негромко произнёс:
– Винтовка – это конечно хорошо, но очередями она стрелять не умеет.
Разобравшись с трофеями, вспомнил про сумку и отнёс её Полозову: по-немецки он читал лучше всех, а мне сейчас с этим заморачиваться было некогда. Полозов присел у обочины и стал разбирать, бубня себе под нос:
– Накладные… какие-то списки… А вот это карта с пометками…
Зубров подковылял к нам, посмотрел на бумаги в руках бойца и сказал:
– Потом дочитаешь. Выстрелы далеко были слышны. Надо уходить.
Тот кивнул и, убирая документы, произнёс:
– Продовольствие везли в Мохово. Для полевого лазарета. Feldlazarett.
Я тут же развернул свою карту и сразу нашёл нужное название.
– Вот здесь.
– Далеко? – спросил Зубров.
– Километра три.
– Я знаю, где это, – сказал Дацкевич, заглянув через плечо. – Был там полгода назад. А мы, по всей видимости, – он показал пальцем, – вот тут.
Пока мы разговаривали, двуколку вывели из-за сосен. Маша шла рядом.
– У товарища политрука бред. Он почти не приходит в сознание, – сказала она. – Жар усиливается.
Я подошёл. Таранов лежал с закрытыми глазами, землисто-серый, и что-то бормотал. Я перевёл взгляд вначале на рядом сидевшего Терентия, которого заметно трясло. А потом на чуть поодаль сидевшего на земле Сидоренко. Тот придерживал раненую руку здоровой, но выглядел почти так же плохо, как и политрук.
«Лазарет, – подумал я. – А ведь лазарет это не просто слово, а место, где могут быть – и скорее всего есть – лекарства, бинты и тому подобное. И всё это нам очень бы пригодилось. Но есть проблема – лазарет наверняка охраняется».
Я обернулся. Зубров смотрел на меня – видно, думал о том же.
Постояв пару секунд в задумчивости, он оперся на палку, оглядел отряд и сказал:
– Выбирать нам не из чего. Нужны лекарства. А значит идём на Мохово. Дацкевич, и ты – безбашенный, ведите!




























