Текст книги "(не) Просто безбашенный (СИ)"
Автор книги: Максим Арх
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
До пригорка тянулась неширокая поляна. Трава на ней была по колено. Руки я держал перед собой, ладонями вперёд, а хромать себе запретил: переговорщик, который ковыляет, выглядит просителем.
«Если это хитрые немцы, с переводчиком, то я сейчас первый лягу, – думал я на ходу. – Но, тут уж ничего не поделаешь. Придётся рискнуть. Да и умру, если что, не зря – остальные хоть успеют уйти».
Из кустов поднялась фигура и пошла мне навстречу. Невысокая, с винтовкой за спиной, у которой, к моей радости, ствол был вверх. Руки тоже пустые.
Мы остановились в двух шагах друг от друга. Лица в сумраке я не различал: серое пятно под пилоткой, и только.
– Ну? – спросило пятно.
– Здорова! – произнёс я.
– Здорова! – произнёс визави.
– Документы есть?
– А у тебя?
Мы оба полезли за комсомольскими билетами и одновременно поняли, что в таком сумраке их можно разве что понюхать.
Я достал из кармана фонарик, прикрыл его ладонью и нажал кнопку. Лампочка дала тусклый красный свет, в нём на секунду проступило чужое лицо в щетине.
Собеседник отшатнулся.
– Немецкий…
– Ну да, – не стал отрицать я. – Трофейный. – И тут же надавил. – Так ты будешь смотреть или ты ночью как кошка без фонаря всё видишь?
– Не вижу, – буркнул тот. Постоял секунду в нерешительности, а потом вновь приблизился.
Присмотрелся. Потом поднял на меня глаза, вновь опустил их на книжицу, и тут батарейка кончилась на самом интересном месте.
Собеседник втянул воздух и произнёс:
– Слушай, а ты это… Безбашев, что ль? Тихоня из второй роты?
Я на миг растерялся: меня узнали…
Пришлось сразу же вспоминать и озвучивать легенду.
– Ага. Я. Только я контуженый, никого не помню.
– Ничего себе. И меня не помнишь? Присмотрись, – он покрутил головой.
– Нет, – ответил я даже не пытаясь всмотреться.
– Вот это да… – удивлённо сказал мужик.
– А ты из нашей роты кого ещё знаешь? Ну хоть на букву: «Тя»…
– Тяпушкин, что ль? Его имеешь в виду? Так его весь наш батальон знает.
– А зовут его как?
– Вячеслав. Славка.
Имя мог знать только тот, кто и правда служил с нами в одном батальоне. И это меня убедило, что передо мной не враг, а красноармеец.
Я повернулся назад и крикнул:
– Слава! Поди сюда!
Тяпушкин поднялся из папоротника не сразу. Вероятно, у лейтенанта разрешения спрашивал. Он начал не спеша подходить к нам ближе, вглядываясь в темноту, а потом бросился бегом.
Когда добежал, произнёс:
– Ветлугин! Ты, что ли⁈ Товарищ сержант, ты живой!
И сгрёб его в охапку вместе с винтовкой.
Мужик крякнул, но вырываться не стал. Он и сам радостно колотил Славу по спине и приговаривал что-то неразборчивое и матерное. Потом обернулся к кустам, где были его товарищи и произнёс:
– Ребята, а ну выходь. Тут свои! Наши!
Я тоже повернулся и крикнул отряду.
– Это свои!
Из кустов напротив поднялись бойцы. Наши тоже выбирались из папоротника, и через минуту поляна наполнилась людьми. Говорили все разом.
Двое ветлугинских узнали Гриньковича и тискали его с двух сторон, а Семён Романович отбивался и бурчал, что рёбра у него не казённые и не железные.
Тяпушкин хлопнул по плечу какого-то рыжего рослого бойца:
– Ты ж не из нашего… Ты из третьего взвода! Это ты ж у нас на стрельбище всю обойму в чужую мишень всадил!
– Так моя в тени стояла, и видна плохо была, – весело объяснил тот.
Я стоял в стороне и вытирал о штаны мокрые от росы ладони.
«Выходит, это сержант Ветлугин. Настоящий Иван его знал, а я видел впервые. Ну хоть фамилию теперь буду знать».
Ветлугин наконец отстранился от Славы.
– Вас сколько? – спросил я.
– Шестеро. А вас?
– Дюжина.
– А орали, будто рота, а то и полк.
– Это Тяпушкин. Он всегда за полк орёт.
– Командует кто? – спросил Ветлугин.
Тяпушкин перестал улыбаться.
– Командовал товарищ политрук.
– Таранов? А где он?
– Нет его больше. Схоронили Андрея Николаевича. Вчера.
Ветлугин оглядел отряд. Невысокий, жилистый, лет тридцати, он поворачивал голову медленно, от одного к другому, словно всё-таки искал среди нас седую голову политрука.
Потом он спросил:
– А кто теперь вместо него?
– Лейтенант Зубров, – ответил Слава и указал на подошедшего.
Командир стоял, опираясь на палку.
Ветлугинские выстроились перед Зубровым. Сержант задержал взгляд на воротнике без петлиц, подобрался и доложил:
– Товарищ лейтенант, сержант Ветлугин, триста двенадцатый стрелковый. Со мной пятеро: двое из нашего полка, из третьего взвода. А троих по дороге встретили: пограничник, сапёр и радист. Просим принять нас всех в отряд.
Новенькие назвались по очереди.
– Гусев, пограничник, с заставы.
– Клишевский, радист.
Коренастый буркнул:
– Мельников.
Ветлугин тут же добавил:
– Да – это Мельников, сапёр. Он у нас контуженый и неразговорчивый.
– Принимаю и неразговорчивых, – сказал Зубров и спросил: – Мы знаем, что здесь где-то есть ручей…
– Да, – кивнул сержант. – Сейчас покажем.
Как оказалось ямку в русле под пригорком они вырыли ещё вчера. Вода набиралась в неё медленно, но набиралась. Маша первой наполнила флягу и понесла Сидоренко, потом Терентию.
– Наполовину, чтоб всем хватило, – распорядился командир. – Потом быстро набираем воду и уходим отсюда. А то наорались на всю округу.
Кузьма отвёл лошадь ниже по течению. Та жадно припала к воде, но через минуту Кузьма потянул её за повод, бурча:
– Перепьёшь – дальше не пойдёшь.
Пока набирали воду, я разглядывал новеньких. Рыжий со своим товарищем, молчаливым парнем с перевязанной ладонью, от наших не отходили: столько дней по лесу, а тут свои, из одного полка. Гусева было видно издалека по зелёной пограничной фуражке, менять её на пилотку он, похоже, и не думал.
Мельников, широкий в плечах, присел у двуколки на корточки и мял в пальцах землю из-под колеса. Колесо просело тут в сырую землю на ладонь.
«Сапёр, – отметил я. – Прикидывает, пройдёт ли коляска дальше, к болоту».
Худой Клишевский стоял в стороне. Воротник гимнастёрки у него был застёгнут на все пуговицы, хоть сейчас в штаб на доклад. За спиной на лямках висел тяжёлый ящик, и лямки тянули ему плечи назад.
Тяпушкин, разумеется, первым делом сунулся к ящику.
– Что тащишь?
– Рация, – ответил тот.
– О! Ничего себе! Работает?
– Нет.
– А тащишь зачем?
– Казённая. Я за неё расписывался.
Слава хмыкнул и отошёл. Зато Гринькович посмотрел на радиста с нескрываемым уважением. Человек, который тащит через немецкий тыл сломанный ящик, потому что за него расписался, был полностью понятен кладовщику.
Клишевский тем временем поддёрнул ящик повыше и подтянул лямку, чтобы не резала плечо. Я обратил внимание на пальцы, которые были у него длинные и тонкие.
«Радисту такие в самый раз: на ключе работать».
Заметив, что я смотрю, он протянул руку:
– Яков.
– Иван. Безбашев.
– Наш, из второй роты, – вставил Ветлугин улыбнувшись. – Тихоня.
– Был тихоня, – бросил через плечо Тяпушкин. – Теперь он у нас Безбашенный.
Я кивнул на радиостанцию:
– Что с ней?
– Лампа сгорела. Пока рация работала, я слушал немецкие переговоры и переводил товарищу сержанту. А теперь от неё никакого толку, одна тяжесть.
«Значит, немецкий знает», – отметил я про себя.
Гусев успел заговорить чуть ли не с каждым из нас: новым людям он явно был рад. Ветлугин же подошёл к лейтенанту.
– Так куда идёте, товарищ лейтенант?
– На Осовец. В обход, краем болота, – ответил тот.
– В Осовец? – удивился сержант и улыбка с его лица сразу исчезла. – А зачем?
– Как зачем? – в свою очередь опешил командир. – Там же наша крепость…
– Была…
– Э-э, то есть⁈
– Товарищ лейтенант, нету там больше нашей крепости. Точнее, крепость-то есть, да не наша она теперича – немцы её взяли.
Новость застала всех нас буквально врасплох. Люди, занимающиеся сборами, замерли, кто с флягой, кто с вещмешком. Разговоры обрывались один за другим. Последним смолк смех рыжего.
– Как взяли? – голос Сидоренко на двуколке сорвался. – Это же крепость… её так просто не взять… А⁈
Зубров ничего не сказал, только тяжелее навалился на палку, которая глубоко ушла в мох.
Ветлугин, вероятно, понял, что сказал для нас важную новость. А потому тут же подтянулся и заговорил торопливо, будто бы оправдываясь:
– Мы вначале сами туда шли. Вышли к переправе под крепостью, а по мосту уже немцы колоннами идут нам навстречу. Мы бежать. Там же двоих из гарнизона встретили. Говорят, приказ был, отступать. Но получили его не все подразделения. Немцы взяли крепость почти без боя…
Он сбился и замолчал, глядя на растерянные лица бойцов. И ситуация была действительно драматической. Все эти дни, мы, хороня по дороге своих, шли туда, где наших уже давно не было.
– Куда ж теперь идти-то? – растерянно спросил Гринькович вслух, у всех сразу.
Никто ему не ответил.
Вдали на северо-востоке глухо ударило раз, а затем другой.
Сидоренко поднял голову.
– А что ж тогда там ухает? Фронт, что ли?
– Нет, – покачал головой Ветлугин. – Фронт давно укатился, его отсюда не услышишь.
И тут заговорил Мельников. Он так и сидел на корточках у колеса, и голос у него оказался низкий и неторопливый. За всю встречу это были его первые слова.
– Это УР-5, наверное.
– Что? – спросил Зубров, повернувшись к нему.
– Укрепрайон номер пять. Та же крепость, только поменьше: доты, казематы. Стоит южнее Осовца, отсюда километров пятнадцать. Те двое из гарнизона, что нам у переправы попались, говорили: кто из Осовца вырвался, все туда отходят. И нас с собой звали. Мы было пошли, да немцы нас в лес завернули и там мы потеряли друг друга.
Первым, как водится, усомнился Гринькович. Он прищурился на сапёра:
– А почём ты знаешь, что тот укрепрайон ещё не взяли? Осовец вон тоже крепость был.
Мельников кивнул туда, откуда, только что били.
– Слышишь? Думаю, он держится. Коль было б по-другому, то не громыхало бы.
Зубров кивнул и выпрямился. Палка вышла из мха с тихим чмоканьем.
Он посмотрел на нас и произнёс:
– Товарищи! Слушай мою команду! Задача у нас меняется! Но цель остаётся – добраться до своих! И скоро мы непременно доберёмся! Мы идём в УР-5!
Не успел он договорить, как позади, над лесом, в той стороне, где остался наш овраг, с шипением взлетела ракета. За ней вторая.
Немцы начинали облаву.
Глава 15
Уходим
Сигнальные ракеты ещё не успели догореть, а отряд уже продолжал свой путь. Уходили лесом, вдоль края болота, как и решили ночью на совете.
Неожиданно, позади, со стороны оврага, ударила очередь. За ней ещё одна.
Бойцы вздрогнули и стали оглядываться.
– Это не по нам, – сказал я вполголоса тем, кто шёл рядом. – Нас они не видят. Стреляют наугад, по кустам, куда лезть не хотят. Передайте дальше.
Мои слова пошли по цепочке, и люди немного успокоились.
Шли около часа. Двуколка ползла медленно: колёса цеплялись за корни, так что толкать её приходилось, чуть ли не постоянно.
Нечастые очереди звучали всё ближе. Облава нас нагоняла.
Зубров велел остановиться. Он приподнялся и оглядел отряд.
– Товарищи, дальше краем леса идти нельзя. Облава явно идёт за нами. С двуколкой и ранеными нам от неё не уйти – догонят. Поэтому как бы мы ни откладывали, этот момент, а придётся нам прямо сейчас углубляться в болото.
– Тропа через топь начинается дальше, – сказал Дацкевич. – Я к ней и вёл. Отсюда недалеко.
Я подошёл к коляске и негромко, чтобы слышал только командир, сказал:
– Товарищ лейтенант, двуколку лучше оставить здесь, а не у тропы. Найдут её и сразу поймут, куда мы направились.
Зубров кивнул:
– Всё правильно! Так и сделаем!
Оставить лошадь в оглоблях было нельзя, та могла застрять. Помогал Кузьме выпрягать гнедую Тяпушкин, который, как я помнил, до войны успел поработать, в том числе и извозчиком. Вдвоём они с упряжью управились быстро: сняли хомут, стянули узду и хлопнули гнедую по шее. Та фыркнула и побрела в лес.
Раненые вылезли из двуколки, и мы закатили её в кусты.
Прежде чем уходить, Дацкевич подошёл к Зуброву:
– Товарищ лейтенант, шесты надо рубить тоже здесь. В болоте без шеста никуда. А у тропы рубить нельзя: по свежим пенькам да щепкам немцы сообразят, где нас искать.
Командир согласился, и палки нарубили тут же, в ольшанике, тесаком Ковалёва и топором Терентия. Ещё егерь велел вырубить две длинные, в два человеческих роста, жерди.
Когда закончили, каждый взял себе по шесту и Зубров, опираясь на палку, заковылял вперёд. Ветлугин последовал за ним. Он забрал у командира вещмешок и держался рядом, чтобы подхватить, если того подведёт нога. Остальные бойцы потянулись за ними. Сидоренко шёл с Машей, Терентий – за Кузьмой.
Я посмотрел на коляску, на полу которой остался лежать мой МП-40 и взял его в руки.
«Эх, жаль, патронов к нему больше нет, и раздобыть негде. Так что этот недавно принятый на вооружение в вермахте пистолет-пулемёт, сейчас, по сути представляет из себя просто кусок железа и пользы от него никакой. Более того, не сегодня, так завтра, немцы найдут двуколку, а значит, и пистолет-пулемёт. А потом естественно заберут его себе. И это не есть „гуд“ – дарить оружие противнику, смысла нет никакого. Более того, это прямо противопоказано, ибо вредно для здоровья. Причём в прямом смысле этих слов. У немчуры-то патроны найдутся, а значит, и „машинка“ эта вновь может начать работать против нас. Следовательно, как бы ни было жалко расставаться, а поступить я могу только так…»
С этими мыслями я перехватил МП-40 за ствол, хорошенько размахнулся и швырнул его подальше в болото. Он плюхнулся в жижу и тут же ушёл на дно.
– Списал, – констатировал стоящий рядом Гринькович, а потом шмыгнул носом и добавил: – Правда, без акта.
Двинулись догонять своих. Под ногами пружинил всё тот же мох, и следы на нём почти сразу расправлялись. И это тоже было нам в плюс, ведь найти немцам нас будет сложно.
Минут через двадцать Дацкевич остановился у двух старых берёз. Огляделся, а потом кивнул в их сторону:
– Здесь. Тропы не видно. Поэтому пойдём на ощупь, с шестами.
– Здесь, так здесь, – кивнул Зубров и сразу распределил, кто как пойдёт: – Дацкевич первым. Безбашев, замыкаешь.
Одну из длинных жердей, нарубленных у двуколки, егерь взял себе, вторую протянул мне.
– Если кто провалится, – сказал он, – жердь кладут поперёк ямы, концами на две кочки, ложатся на неё животом и тянут человека. Жердь держит, и сам в трясину не уйдёшь.
– Давай быстро проверим, – предложил я и прошёл вперёд.
Две кочки миновал спокойно. Третья выглядела тоже вполне надёжной и плотной. Я упёр в неё шест, перенёс вес, и кочка чуть просела. Больная нога не удержала, и я ушёл в трясину по колено. Та обхватила сапог и потянула вниз.
Дёргать ногу не стал. Положил шест поперёк, на эту кочку и на соседнюю, после чего лёг на него грудью, чтобы вес ушёл на две опоры. Потом стал медленно тянуть ногу на себя и вверх, поворачивая стопу. Сапог чавкнул и нехотя вышел. Я выполз обратно на твёрдое и сел.
– Видали? – спросил Дацкевич у всех разом. – Вот так.
– Товарищ лейтенант, разрешите доложить, – подал голос Бабкин. – Болото Безбашевым проверено. Но держит не везде.
Кто-то усмехнулся. Я выжал штанину и ничего не ответил, ибо и отвечать было нечего – доложил Бабкин верно.
Дацкевич нахмурился, а потом стал показывать.
– Шест вперёд, – объяснял он, не оборачиваясь. – Держит – значит ступай. Не держит – ищи другую кочку. С кочки не сходить. Идти нужно только по кочкам и след в след.
Сидоренко стоял ближе остальных и слушал, не сводя с егеря глаз.
– А если упаду? – спросил он сипло.
– Не дёргаться. Лечь на спину, раскинуть руки и звать.
– Понял.
– Вот и хорошо, что понял, – кивнул Дацкевич и обратился к Зуброву: – Напоминаю: я тут мальчишкой ходил, с отцом. Тропа могла уйти. Так что ручаться не буду.
– Веди, – ответил лейтенант. – Всё равно у нас другого выхода нет.
Напоследок егерь набрал охапку сухих веток и раздал их бойцам, которые будут идти за ним.
– Это вешки. Будем их ставить, чтобы идущие следом видели куда ступать и чтобы самим понимать откуда пришли.
Логика была понятна, но так как я шёл последним, то уточнил:
– Снимать за собой будем?
Зубров задумался и покосился на егеря.
Тот тоже немного подумал, а потом сказал:
– Не будем. Оставь. Вдруг пригодится. Они ж в глаза не бросаются: ветка как ветка. – Он воткнул первую вешку и выпрямился. – А если немцы их всё же найдут и полезут по нашим вешкам, я их потом так переставлю, что утонут.
«Хорошая идея. Запомню», – отметил я, и отошёл в сторону, пропуская бойцов.
Отряд стал входить в болото. Я двинулся замыкающим напоследок оглянувшись на зелёный лес. Далеко позади, между кустами, мелькнула гнедая. Я постоял пару секунд, а потом развернулся и двинулся следом.
Когда мы чуть углубились, нас сразу атаковали комары. Но ветки, пока не отойдём от края срывать было запрещено. Отмахивались руками.
Шли след в след, с шестами, ступая туда, где виднелась вешка. Туман стоял выше головы, и я то и дело поглядывал наверх.
«Пока туман, нас не видно ни с берега, ни сверху, – думал я. – А сойдёт – будем как на ладони. Поэтому нужно уйти от края леса как можно дальше».
Пробиваться было тяжело: ноги то и дело проваливались в трясину. Впереди меня шли Терентий и Кузьма, а перед ними – Тяпушкин. Минут через двадцать пути, я увидел, как Тяпушкин оступился и провалился одной ногой в трясину, после чего выдернул её рывком, хотя Дацкевич это запрещал. Нога-то вышла нормально, но уже без сапога.
– Стой! – Слава развернулся, нагнулся и полез рукой в трясину чуть не по плечо. – Куда ж ты от меня убежал⁈
Цепочка встала. Кузьма и Терентий замерли на своих кочках, а впереди, в тумане, кто-то обернулся на окрик.
Вячеслав лёг на кочку и орудовал руками в жиже, сопя от натуги. Вытащил горсть чёрной грязи, стряхнул её и полез снова, ещё глубже. Мы стояли и ждали, а тот всё пытался отвоевать у болота свою обувь.
И к сожалению у него это никак не получалось.
– Сейчас! Сейчас! – бубнил он шуруя руками.
По цепочке пришёл вопрос от командира: «Что случилось?»
– Да сапог я потерял, – пожаловался боец. – Новый…
Вскоре пришёл однозначный приказ: «Продолжить движение».
– Так это… а как же я без обувки-то? – удивился Слава, растерянно крутя чумазой головой.
– Брось, – сказал я. – У немцев новые возьмёшь.
– Как бросить⁈ Он же почти новый!
– Брось, говорю. Отряд задерживаешь и людей нервничать заставляешь. Так что пока двигай так, а дальше чего-нибудь придумаем.
Тяпушкин пошарил ещё раз, вытащил руку, досадливо махнул ею и, опустив голову, заковылял в одном сапоге и одной портянке дальше.
На кочкарнике, где под ногами пружинило, но держало, Зубров дал команду: «Привал!».
Но не успели мы расположиться, как из глубины болота, с той стороны, куда мы шли, донёсся низкий гул, похожий на мычание быка стоящего где-то очень далеко.
Все замерли, а кто-то потянул с плеча винтовку. Я и сам перехватил шест, как дубину, и только потом сообразил, что бить тут некого.
– Это что, немецкая техника? – спросил Бабкин. – У них что, есть такая, которая по болотам ездит?
– Нет. Это выпь, – ответил Дацкевич и пояснил: – Птица.
Гул повторился, но на этот раз никто уже не отреагировал.
Отдохнув немного, продолжили путь.
Через полчаса Дацкевич вывел нас на твёрдый пятачок посреди болота и остановился. Члены отряда сбились в кучу и ждали. Ждали долго.
По твёрдому, можно было обходить людей, и я пошёл вперёд – узнать, в чём дело.
Увидел стоящего в задумчивости Дацкевича.
Тропа здесь раздваивалась. У развилки торчала старая коряга: вывороченный пень корнями вверх, вдвое выше человека. Старых вешек дальше не было.
Егерь смотрел то налево, то направо.
Увидев что я подошёл он ткнул шестом влево. Палка прошла мох целиком и ушла в воду.
– Дна нет, – сказал он. – Сверху мох, под ним вода. Ступишь – и с головой.
Потом он попробовал вправо. Здесь шест упёрся в твёрдое на ладонь ниже кочки. Но только вот одна кочка – это был не показатель. Тем более, что в нескольких шагах всё тонуло в тумане и что за ним скрывается мы не видели.
Я ухватился за корни и полез на корягу. Сверху стало видно дальше, и вдалеке, по правую руку, я разглядел макушки берёз.
Бабкин стоял внизу и смотрел на меня.
– Справа деревья, – сказал я. – А раз они растут, значит, земля там твёрже.
– Где? – Бабкин вытянул шею. – Ничего не видать.
– Снизу не видно. Залезь сюда и глянь.
Боец вскарабкался ко мне на корягу и присвистнул:
– Точно, берёзы!
После этого доложили Зуброву. Тот выслушал Дацкевича, потом меня и молча показал палкой вправо.
Я вернулся в хвост, и занял своё место за Терентием.
Того по-прежнему знобило, но он не отставал от Кузьмы ни на шаг. Я шёл, как положено, в нескольких кочках позади.
Вероятно, чтобы хоть как-то отвлечься, он заговорил со мной постоянно оборачиваясь:
– Безбашев. Вань. А ты болото раньше видал?
– Видал, – ответил я и добавил: – Под ноги смотри.
– Да смотрб я… так значит видал?
– Говорю ж: видал!
– А я нет. У нас под Тамбовом таких болот нету. Поля кругом да овраги. Я думал, болото – это лужа большая. А тут идёшь и ни конца ни края – не знаешь, где можно наступать, а где провалишься. – Он помолчал, но вскоре заговорил снова: – Я тебе не рассказывал: у меня есть сестрёнка младшая. Месяц назад написала, что осенью замуж пойдёт. Велела приехать, чтоб я её и отдавал: отец-то у нас помер. Я обещал что приеду. Как думаешь, к осени война закончится?
«Не закончится, – подумал я. – Ни к осени, ни через год. Только ему это знать незачем».
– Закончится, Терентий. Конечно, закончится. Только до этого нам ещё дожить надо.
– Да… дожить, – повторил он. – Думаю доживё…
На следующей кочке у него начался кашель. Он закашлялся в локоть, чтобы не шуметь на всё болото, и согнулся пополам. Шест у него поехал в сторону, Терентий потянулся за ним, нога соскользнула вбок, и он провалился в окно – место между кочками, где поверх трясины стоит чистая вода, без единой травинки. Дна там очевидно не было, и он сразу же ушёл по шею.
Кузьма был ближе всех. Он обернулся и крикнул:
– Терентий! Не дёргайся! Ложись на спину!
Но парень от страха забыл всё, что ему говорили. Он забился, стал хвататься руками за кочку, пытаясь вылезти, и с каждым рывком резко уходил всё глубже и глубже.
Кузьма лёг и протянул ему шест, но Терентий его даже не увидел.
Я скинул на ближнюю кочку вещмешок с карабином и, проверяя путь длинной жердью, перебрался к окну так быстро, как мог. Но вода над Терентием уже сомкнулась.
Я бросил жердь поперёк окна, концами на две кочки, лёг на неё животом и крикнул:
– Кузьма! Держи меня за ноги!
Тот шагнул ко мне и вцепился в сапоги. Жердь подо мной просела в трясину.
Я шарил руками, чуть ли не по пояс, погружаясь в воду, но Терентия там не было.
Вскоре я понял что большое сделать ничего не могу и Кузьма вытащил меня к себе. Вещмешок, который я успел скинуть, оказался на месте – возле кочки, а вот карабина не было. Пока меня тащили назад, он, вероятно, съехал в это проклятое окно.
Теперь я остался почти безоружным – ни карабина, ни пистолета-пулемёта. Остались только пистолет за ремнём и нож.
Поднял глаза и посмотрел на стоящего невдалеке Зуброва. Тот скорее всего всё видел, а потому ничего объяснять было не нужно.
Я поднялся, поправил, надел вещмешок и сказал:
– Товарищ лейтенант, на привале нужно будет на карте место отметить, где погиб Терентий.
– Обязательно отметим, – негромко сказал командир, вздохнул и добавил: – Вечная память нашему боевому товарищу. Мы его не забудем. Но нам нужно идти.
Почти сразу по цепочке передали приказ командира: «Смотреть под ноги. Идти след в след. Ни вправо, ни влево не ступать. Помогайте тому, кто рядом».
Кузьма подал мне шест и я пошёл за ним.
Терентия было жалко. Нормальный был парень. Болел всю дорогу, но ни разу не пожаловался, не отстал и всегда был готов помочь, даже несмотря на болезнь. Жалко!
Шли молча.
Примерно через час вышли к берёзам, которые я видел с коряги.
Под ногами перестало хлюпать, и это стало буквально счастьем для всех нас.
Островок был небольшой и сухой. Зубров объявил привал, и люди опустились на колени там, где стояли. Туман к этому времени начал редеть. Гусева и рыжего командир отправил на дальний конец островка – в дозор.
Я сел с другого краю. Рядом присел Ветлугин и стал отмахиваться от комаров берёзовой веткой.
– Тяпушкин мне по дороге рассказал, как вы реку переходили. Про мост. Про сарай. – Он помолчал. – Это правда?
– Что именно? – якобы не понял я, хотя сразу сообразил что того интересует. И не ошибся в своём предположении.
– То что ты много немцев в одиночку перебил, – уточнил визави. – Это правда?
– Нет. Не я перебил. А все мы перебили – в том числе и погибший Терентий.
– Но Слава говорит…
– Ха! Кого ты слушаешь? Это ж Тяпушкин. Тот приврёт – недорого возьмёт. Будто бы ты не знаешь…
Ветлугин кивнул, встал, хлопнул меня по плечу и направился к Зуброву.
«Походу дела о моих подвигах пошёл спрашивать», – зевнул я, лёг на траву и посмотрел на разговорчивого Вячеслава.
А тот, как ни в чём не бывало, что называется – пользуясь случаем, стащил с ноги мокрую портянку, обмотал ступню мхом и берестой с упавшей берёзы, а сверху завязал полосой, оторванной от нательной рубахи.
Встал, притопнул, проверяя, держится ли и хмыкнул:
– Вроде – ничего…
– Угу… Болотный сапог, – оценил самопал неподалёку сидящий Бабкин. – Фасон «подручный». Носи, Слава, не снашивай.
Я закрыл глаза. Нужно было хоть немного отдохнуть.
Не заснуть, а просто полежать и отстраниться от всего, что происходит вокруг.
Но в данных условиях сделать это было довольно трудно. Во-первых, кто-то постоянно, то подкашливал, то кряхтел. Во-вторых, кто-то разговаривал и стонал. А в-третьих, приближающийся гул, тоже мешал погрузиться в дремоту…
«Гул?» – насторожился я. – «Что за гул?»
Выпь ухает и замолкает, а этот звук не замолкал и более того, он становился с каждой секундой всё громче и громче.
– Самолёт! Прячьтесь под деревья и не двигайтесь! – как только осознал что это, тут же крикнул я.
Народ был уже давно – учёный и быстро рассредоточился.
Не прошло и полминуты, как со стороны леса на западе вылетел небольшой, с крылом над кабиной, самолёт.
«Ближний разведчик „Хеншель“, сто двадцать шестой, – отметил я. – Впереди лётчик, сзади наблюдатель с фотоаппаратом и пулемётом. Летает медленно, зато всё видит».
Рядом со мной лежал Клишевский со своей рацией. На облезлом углу корпуса блестело солнце, а такой блеск сверху видно хорошо. Яков это заметил, перевернулся и закрыл рацию собой.
Самолёт прошёл над островком и ушёл на восток. Гул затих, но вскоре стал снова расти: самолёт развернулся над дальним краем болота и пошёл назад, причём шёл на этот раз несколько ниже, чем в первый. Настолько, что мы смогли рассмотреть даже кресты на крыльях.
«Хеншель» прошёл над нами и улетел туда, откуда прилетел.
Подниматься мы стали, только когда гул совсем затих. Кто-то выругался сквозь зубы, подозревая, что нас могли заметить.
Меня тоже посетила подобная мысль.
«Тот разведчик, что несколькими днями ранее кружил над ельником, скорее всего нас не обнаружил. Но там были елки, и мы прятались под их хвоей, – размышлял я. – А тут – непонятно. По идее не должен был ничего увидеть, у деревьев ведь тоже листва есть. Но с другой стороны, а для чего он тогда снижался и пролетел точно там же, где и в первый раз? Уж не для того ли чтобы рассмотреть подробнее нашу стоянку, после чего передать эти координаты своим?»
Мысли были тревожными, но людям отдохнуть всё равно было нужно – все вымотались. И отдых продолжался.
Краем глаза заметил, как егерь поднялся, взял шест и пошёл через островок к дальнему концу.
Я поднялся и догнал его.
– Ты куда, Игнат Степанович?
– Посмотрю, что там дальше. Так правильно будет, чтобы людей не гонять зря. Да и лейтенанту доложить можно будет конкретнее.
– Тогда я с тобой, – сказал я и, следуя за ним, спросил: – А что там ты увидеть-то хочешь? Тропа себе и тропа… Она ж сама нас сюда вывела.
Дацкевич ответил не сразу.
– Не узнаю я тут ничего, Ваня. Давно, конечно, я тут не был, но этого места я не помню. По-моему, не туда мы забрели.
Мы прошли через весь островок, мимо Гусева с рыжим. Берёзы кончились. За ними стоял высокий тростник, а что за ним, видно из-за тумана не было.
Дацкевич шагнул вперёд и ткнул шестом. Тот до конца ушёл в воду. Земли под тростником не оказалось: только сплавина, ковёр из мха и корней, который лежит прямо на воде.
Егерь попробовал левее, потом правее. Везде было одно и то же: дна под шестом не было.
Дацкевич отступил назад, на твёрдую землю, чуть помолчал, а потом повернулся ко мне и сказал:
– Всё, Ваня. Здесь тропа кончается. Дальше, видать, не пройдём. Надо разворачиваться и возвращаться.




























