444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Максим Арх » (не) Просто безбашенный (СИ) » Текст книги (страница 3)
(не) Просто безбашенный (СИ)
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 06:00

Текст книги "(не) Просто безбашенный (СИ)"


Автор книги: Максим Арх



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Вскоре нагнали отряд, который уходил вдоль оврага на юг.

Ковалёв обернулся первым и выдохнул с явным облегчением, когда мы появились. Но вслух сказал только:

– Живые. Ну и хорошо.

– Я за вас переживала, – произнесла Маша, вытирая нос.

– Скольких положили, – еле произнёс пошатывающийся Сидоренко.

– Не положили, а положил – Ванька постарался, – сказал Тяпушкин и хмыкнул. – Вместе с пулемётчиком ухайдакал. А потом ещё и пулемёт расстрелял. Так что фрицы теперь без тяжёлой машинки.

Гринькович смерил меня взглядом, каким смотрят на человека, которого только что мысленно похоронили, и ничего не добавил – просто перехватил свой край плащ-палатки поудобнее, и они с Ковалёвым пошли дальше.

Идти было тяжело.

Таранова несли на плащ-палатке – он несколько раз приходил в себя, но был в сознании не долго, и после пары-тройки ничего не значащих фраз проваливался в небытие. Несли его, меняясь все, кроме ослабленного Сидоренко, Маши и меня.

Я постоянно отставал, прикрывая отряд: путал след – ломал ветки в сторону от настоящего маршрута, осматривался, а потом догонял.

Преследования не было.

Шли до рассвета, спотыкаясь в темноте. Ноги гудели, а сон наваливался при каждой остановке дольше пары секунд.

На привале Сидоренко тяжело опустился на землю, несмотря на то, что политрука он не нёс.

Заметили, что его трясёт и он весь вялый. Маша подошла к нему и осмотрела – открылась рана, и повязка вся в крови. Она перевязала его вновь.

Тот поблагодарил и, глядя на политрука, посетовал, что не может помочь нести командира.

– Да ладно тебе, ты главное сам иди, – сказал Ковалёв. – А с одним мы справимся. Правильно я говорю, Тяпушкин. А, Вячеслав?

– Правильно, – сказал тот. – Справимся, конечно. Вот только нести неудобно, кисть болеть начинает и угол из рук выскользнуть постоянно норовит.

Тогда у меня и возникла идея с носилками, чтобы нести Таранова.

Я её озвучил, и народ поддержал.

Из двух плащ-палаток и двух жердей из молодой ольхи, что потолще и попрямее, срубленных тесаком Ковалёва, соорудили что-то похожее на носилки: жерди просунули через люверсы в углах палаток и стянули верёвкой, чтобы ткань не разошлась под нагрузкой.

Сразу и проверили: я лёг, а Ковалёв с Тяпушкиным подняли за концы. Жерди пружинили, но держали – ткань плащ-палатки не расходилась, даже когда я немного подпрыгнул.

– Ты легче, а Андрей Николаевич потяжелее будет, – вздохнул Вячеслав.

– Ну да ничего, донесём и тяжёлого. Так-то оно всё равно легче будет, потому что нести удобней, – заметил Гринькович.

Тут Сидоренко, в свете утра бледный от кровопотери, повернулся к нам и произнёс:

– Товарищи, оставьте меня, пожалуйста, здесь. Я вам обуза.

– Не пойдёт, и не глупи, – ответил я и, чтобы подбодрить, добавил: – У тебя рана сквозная, так что ты не паникуй раньше времени. Всё с тобой будет хорошо – выздоровеешь!

– Но я не дойду – не смогу, – произнёс он. Было заметно, что его лихорадит.

– Пётр, прекрати! Если надо, и тебя понесём. Носилки ещё одни сделаем – плащ-палатки есть, – вступил в разговор Ковалёв. – Нас четверо, кто без ранений. Так что справимся.

– Не четверо, – покачал головой Тяпушкин. – Трое…

– Это почему?

– А ты сам погляди. Без ранений бойцов, кто может нести, всего трое: я, Ковалёв и Гринькович…

– Так я ж тоже не ранен, – возмущённо напомнил я.

– Ты не ранен? – удивлённо произнёс тот. – Да ты самый раненый из нас. – И, пока мы ничего не понимали, он пояснил свою мысль: – У тебя ж голову – башню оторвало, раз ты в одиночку на пулемёты ходишь. Так что ты безбашенный, а это уже серьёзная контузия на всю жизнь.

Все присутствующие оценили шутку. Шутки на войне помогают не сойти с ума от боли, усталости и страха. Но только не было у нас сил, чтобы хоть как-то адекватно на неё отреагировать. Мы, может быть, и рады были посмеяться от души, да так, чтобы смех был сквозь слёзы, чтобы животы от смеха болели, да челюсти сводило, но вот только из-за нечеловеческой усталости не смогли этого, а смогли лишь хмыкнуть и улыбнуться одними лишь уголками рта.

Дальше пошли молча – нужно было экономить силы.

Лес вокруг понемногу оживал: где-то застучал дятел, на этот стук отозвалась другая птица, а потом другая, другая и другая… От этих звуков леса, таких обычных и мирных, становилось спокойнее, чем от ночной тишины.

Шли, не смотря на карту – смысла разворачивать её не было никакого – за ночь мы совсем немного прошли, да и по лесу мы бы сориентироваться вряд ли смогли.

– Пора поворачивать на восток, к шоссе, – сказал я, прикинув в уме расстояние, что мы преодолели.

– К немцам под нос? – усомнился Гринькович.

– Именно. Немецкие поисковые группы ищут тех, кто уходит в глушь. У дороги искать не станут.

– А если на шоссе они будут? – не сдавался тот. – Мы им прямо на дорогу и выйдем.

– До шоссе ещё топать и топать. И на само шоссе я выходить не предлагаю. Просто пойдём вдоль него, – ответил я.

Тяпушкин порылся в своём вещмешке, вытащил шоколад и галеты, после чего стал делить. Первой предложил Лапиной.

Та отказалась:

– Сначала раненым.

– Не только раненым, но и всем – в шоколаде много калорий, – сказал я. – На длинных переходах организм тратит быстрее, чем успевает восполнить, а тут – быстрые углеводы: уходят в кровь почти сразу и дают взрыв энергии. Жир растягивает этот подъём ещё на пару часов.

Все удивлённо на меня перевели взгляды.

А Тяпушкин прямо спросил:

– А это ты откуда знаешь?

Понимая, что брякнул что-то не то, тут же стал придумывать более-менее правдоподобное объяснение.

– В журнале прочитал. В сороковом наши учёные исследование сделали.

Вроде бы поверили, и больше на эту тему вопросов не последовало.

А я дал себе зарок: впредь следить за своим языком.

Таранов на несколько секунд пришёл в себя, огляделся и, увидев меня проходящего мимо, чтобы вновь из авангарда перестроиться в арьергард и провести разведку там, схватил за рукав:

– Вернулся? Где немцы?

– Уничтожены, – доложил я.

– Обстановка?

– Идём на восток. Преследования не замечено.

– Хорошо, – устало произнёс он и зашарил руками. – А свёрток где? Свёрток!

Я снял свой вещмешок и достал оттуда свёрток политрука:

– Вот.

– Ага… Хорошо… Не отдавай никому, пока я не скажу, – успокоился политрук и закрыл глаза.

– Хорошо, – сказал я, задумчиво убрал свёрток обратно и тут уловил звук. – Тихо, – сказал я, останавливая отряд. – Слушайте.

Все замерли. Даже Таранов на носилках перестал ворочаться.

Звук шёл с востока, куда мы и направлялись, – низкий, ровный гул, будто по земле движется что-то большое и зловещее. И этого «большого» и «зловещего» там было не просто много, а очень и очень много.

* * *

Интерлюдия. Тяпушкин

Вячеслав Пантелеймонович повидал на своём веку немало. С малолетства пошёл работать – куда отец пристроит, туда и шёл, – и до армии успел побывать и в подмастерьях у кузнеца, и на лесопилке, и извозчиком, и даже полгода при мельнице. Ремесло к ремеслу липло легко: руки у него были толковые, а гонору – самая малость, что при частой смене работы только на пользу.

В армию призвали в срок, как и всех. Отслужил положенное и вернулся на старое место – тогда он уже плотничал в артели, крыл крыши да чинил заборы по всей округе. Там же, под Минском, и встретил Нюру: она торговала на базаре молоком от соседской коровы, а он всё находил повод постоять рядом. Через год сыграли свадьбу, а ещё через два родилась дочь Вера. Жили небогато, но с голоду не пухли, и кусок хлеба в доме всегда был. Дом, семья, работа – и по новой, день за днём, год за годом, без особых событий, если не считать той радости, что иногда случалась – как когда Верка первое слово сказала.

Но в конце апреля этого года вся эта размеренность разом оборвалась. Пришла повестка: явиться двадцать восьмого на шестидесятидневные большие учебные сборы. Нюра всплакнула, но виду, что напугана, старалась не подавать, а сам он, если, сказать по совести, отнёсся к делу спокойно. О том, чтобы уклониться, тогда даже не думали – да и с чего бы: раз государство зовёт, значит нужно, а к тому же какое-никакое, а разнообразие в привычной жизни и даже, можно сказать, командировочное приключение.

Явился в срок, приписали в 312-й стрелковый полк – пополнение спрашивали как раз в его роту. У штабной палатки, дожидаясь распределения, обнаружил рядом двух своих земляков – Прохора, с которым когда-то вместе гоняли скот, и Юзика, чей отец работал в колхозе в соседней деревне. Земляки среди чужих лиц – это везде и всегда хорошо, ведь вместе не просто веселей, но и легче.

Сборы шли своим чередом: с утра – строевая и матчасть, днём – стрельбы и марши с полной выкладкой, вечером – чистка оружия и снова строевая, для верности. Кормили сытно, хоть и без изысков: на завтрак – перловая каша, забелённая ложкой сала, да чай с сахаром вприкуску; в обед – суп с той же перловкой и куском мяса на двоих, а на второе – картошка с подливой; на ужин – снова каша, иной раз с рыбой, а иной раз и пустая. Конечно, не домашняя солянка и не наваристый борщ со шматком говядины, но с голоду никто не пухнул.

Одним словом, нёс службу да посматривал на календарь – окончание сборов для него и его роты значилось 27 июня.

А последние дни, как назло, еле-еле тянулись.

«Ну ничего, скоро домой, к Нюре, к Верочке, за плотницкий инструмент, который заждался хозяина», – тешил он себя мыслями, отрывая очередной календарный листок.

Но на рассвете двадцать второго все эти планы рухнули.

Проснулись не от побудки, а от гула, к которому никто не успел прислушаться, прежде чем земля под казармой вздрогнула. Началась паника. Тяпушкин обувался уже под свист, от которого закладывало уши. Порядка не было ни в один час того страшного дня: приказы отменяли другими приказами, связь обрывалась, а те, кто ещё вчера уверенно командовал, теперь и сами не понимали, куда вести людей.

Происходящая вокруг вакханалия значительно усугубилась после ещё нескольких налётов и начавшегося вскоре артиллерийского обстрела. Двадцать третьего числа рота, от которой к вечеру осталась едва половина, отступала без ясной цели и даже без карты – знали одно: на восток, подальше от гула в небе и канонады орудий на земле, что ни днём, ни ночью не смолкали, ни на мгновение. Земляк Прохор в тот день ещё был рядом, шёл, привычно ворча, что зря поехали на сборы, и что лучше бы дома сидели. Юзик держался рядом.

Двадцать третьего их остатки – человек десять, вперемешку из разных рот, – пробирались лесом, надеясь выйти к своим. Но судьба в тот злополучный день сыграла с ними не добрую шутку – они наткнулись на немцев там, где их, по всем расчётам, быть было не должно, ведь это считалось глубоким тылом Красной армии. Пришлось спешно разворачиваться и уходить обратно в чащу.

В той же чаще, чуть погодя, они и увидели испуганного парня.

Пацан был молодой, неопытный, да ещё и городской. Было видно, что к таким суровым условиям жизни он не приучен и ему приходилось туго.

Однако он держался, правда, при этом полностью уйдя в себя и, казалось, потеряв интерес ко всему происходящему вокруг и к жизни тоже.

Решили взять с собой – лишний боец не помешает, а с карабином и подавно.

Так и присоединился, тихий и безучастный, ничего не просивший – разве что воды из фляги, да и то, когда предложили.

Вместе с ними в тот день пробивался и раненый немолодой уже политрук, с перевязанной головой. В те дни, кто из какой роты, никто уже не разбирал. Держаться группой в лесу оказалось надёжнее, чем в одиночку. Но и это не всегда помогало: немцы, судя по всему, устроили настоящую охоту на разбитые остатки частей – то тут, то там из подлеска бил огонь, и приходилось бросаться в разные стороны, кто куда успевал.

В одном таком броске и потеряли Прохора. Бежали через поляну, и уже на той стороне, у деревьев, обернулись – а его нет. Упал ли там, на открытом месте, или просто отстал и свернул в другую сторону – этого никто не видел. Вернуться бы и поискать, да поздно – сзади уже слышался лай чужих команд…

К ночи вымотались так, что валились с ног на ходу. Но понимали – спать нельзя, а потому вставали, шли, падали и снова вставали.

Под утро, в темноте, не досчитались Юзика. Кто-то помнил, что он был рядом, когда перебирались через овраг, а потом – уже нет. Звать вслух не стали: звук в предрассветном лесу разносится далеко, а значит, услышать и прийти могут те, кого совсем не ждёшь.

Немцы гнали их, по сути, всю ночь. К рассвету уставшие красноармейцы вышли к реке и тут же нарвались на солдат противника, которые их словно бы ждали.

Политрук хотел было воодушевить людей и призвать к сопротивлению. Но немцы его быстро вычислили и не застрелили, а ударили прикладом по голове. То, что он не сразу погиб, было чистой случайностью.

Патронов у бойцов уже не осталось, а в рукопашную против огнестрела не попрёшь…

Решили сдаваться…

Почти все, выполнив приказ солдат, опустились на песок и надеялись, что их просто пленят. Но фашисты приготовили им другую судьбу. Они решили с ними позабавиться и принялись жестоко избивать, не обращая внимания, куда бьют и чем.

Стало ясно, что их просто забивают, как скот на скотобойне.

Тупое и мертвенное отчаянье обуяло всех бойцов, сковав волю к сопротивлению…

Крики боли, страдания и страха заполнили пляж…

И вот тут себя проявил не кто-нибудь, а тихоня…

В одну секунду он буквально взбесился от того, что творили садисты. И тут же напал на ближайшего немца. Отобрал у того МП-40 и бесцеремонно расстрелял всех солдат противника, как собак.

Сказать, что Тяпушкин был в изумлении – это ничего не сказать. Он просто открыл рот, когда наблюдал, что творит застенчивый парнишка, ходя между телами подстреленных гитлеровцев и хладнокровно добивая их.

Однако это было ещё не всё – вершиной его удачливости и невесть откуда взявшегося умения стал бой с мотоциклистами, где он не просто перестрелял их всех из засады, а вначале самолично бросился на них с ножом.

Вот тут уже действительно было что-то совсем уж сумасшедшее.

Один! На пулемёты! Если кому рассказать, никто никогда, ни за что не поверит!

Но это была истинная правда, потому что всё происходило прямо на глазах у Тяпушкина и других бойцов. Безбашев всех немцев зарезал и пострелял – а потом, как ни в чём не бывало, сел отдыхать…

Спас ли он им всем жизнь? Да, конечно, спас! И не раз, включая бой в лесу, где он, вновь в одиночку, подавил пулемёт уничтожив и пулемётчика и несколько солдат врага. Если б не он, то врял ли им удалось бы уйти без потерь. Значит он опять всех спас и теперь они все ему должны. А долг, как известно, платежом красен, и потому Вячеслав Пантелеймонович поклялся, что сделает всё возможное, чтобы помочь Ваньку в трудную минуту.

Сейчас, когда с тех боёв уже прошло время, Тяпушкин мог досконально вспомнить как они происходили и в который раз восхититься удачливостью и умением этого отважного мальчишки.

Глава 4
Дорога

– Автомобили? – шёпотом предположил Гринькович.

Я не ответил. Гул шёл с востока, и первые секунды разобрать в нём не удавалось ничего, кроме того, что его много. Потом ветер оттуда потянул сильнее, и сквозь гудение пробилось ржание. Одна лошадь, следом другая – и голоса тут же утонули в общем шуме.

«Ни одного выстрела, зато лошади, – отметил я. – Значит, там едут, и едут спокойно».

Ветер дунул ещё раз, и вместе с ним донёсся лязг, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз слышал его вблизи.

– Это дорога, – сказал я вслух. – И по этой дороге едут не только автомобили и лошади, но и прут танки. Слышите характерный лязг гусениц?

Все чуть вытянули шеи, прислушиваясь, а Гринькович даже склонил голову набок.

Вскоре члены отряда согласились с моими выводами.

Планшет с немецкой картой так и остался у меня с той первой ночи в ельнике. Я расстегнул его, развернул карту на колене и нашёл то, что и так помнил: две линии на восточном краю листа и надпись «Rollbahn». Пока мы шли лесом, толку от карты не было никакого – сосны да ели, привязаться не к чему. Теперь же привязка нашлась сама и гудела впереди.

– Мы шли вот тут… – Я повёл пальцем от Шумилки на восток, потом вниз, вдоль оврага – на юг, и снова на восток. – Прошли километров пять-семь… Вряд ли больше… Значит, мы скорее всего где-то тут…

Палец остановился совсем рядом с двумя линиями.

Тяпушкин заглянул мне через плечо.

– Это та самая, как её… роль… бан?

– Она. Главная дорога у них, по ней снабжение идёт. Шоссе, можно сказать.

– Шоссе в лесу, – фыркнул тот. – Скажешь тоже.

– К ней мы и шли, – проигнорировал его возмущение я, складывая карту. – Посмотрим, что там делается, и будем думать дальше.

Гимнастёрки за ночь отсырели и липли к спине. Над носилками вилась мошкара, и Маша то и дело отгоняла её от лица Таранова сорванной веткой.

Политрук глаз не открывал.

Ноги, гудевшие ночью, к утру онемели и переставлялись сами, без моего участия. Тяпушкин заметно прихрамывал и на ходу бормотал что-то про немецкие сапоги, которые не на русскую ногу шили, явно не подумав. Если учесть, что ещё менее суток назад он эту обувь хвалил, то, можно сказать, за это время его взгляды на европейский продукт кардинально поменялись.

Носилки переходили из рук в руки. Ковалёв нёс свой край одной рукой, прижав простреленный локоть к боку, и когда пальцы у него на жерди начинали белеть, я молча становился рядом и забирал её. Он так же молча отдавал и шёл дальше налегке, пока рука не отходила.

Сидоренко шёл сам. Лицо у него было серое, глаза блестели нехорошим горячим блеском, и на кочках его заносило. Когда Гринькович потянулся взять его под локоть, Петя дёрнул плечом:

– Сам.

Маша разрывалась между ним и носилками. Поправит Таранову повязку, отгонит мошку – и уже снова рядом с Сидоренко, на полшага позади, чтобы успеть подхватить, если поведёт.

Солнце вставало прямо по курсу, и лучшего компаса нам сейчас не требовалось.

Чем ближе мы подходили, тем яснее гул распадался на части. Проступил скрип тележных колёс, потом донёсся обрывок немецкой команды, и снова заржала лошадь.

Лес начал редеть. Мох под ногами сменился травой и супесью, в стороне от нашего пути попалась свежая колея, глубоко вдавленная в землю, а за ней полоса поломанного молодняка: что-то широкое и тяжёлое прошло здесь напролом, не выбирая дороги: ясное дело, танк, и не один.

Я поднял кулак. Отряд опустился на землю у последней полосы кустарника, за которой начиналось открытое место.

Раздвинул ветки.

Дорога лежала внизу, под пологим склоном, – камнем добросить. И по ней шла колонна, у которой не было видно ни начала, ни конца. Справа она выползала из-за леса, слева в лес уходила, и сколько её прошло или оставалось там, за деревьями, можно было только гадать.

Разглядывал я её по старой привычке – по родам войск. Впереди, в облаке пыли, шли танки, и это их лязг мы слышали в лесу. За ними тянулась пехота: кто на телегах, кто в кузовах грузовиков. Солдаты ехали расстёгнутые, без касок, общались и смеялись на ходу, и на войну всё это походило меньше всего. Скорее на переезд табора.

Следом тянулась конная артиллерия. Тяжёлые упряжки тащили орудия на передках, ездовые покрикивали и щёлкали кнутами. Между подводами, обгоняя всех по обочине, то и дело проскакивала штабная машина с флажком на крыле или одиночный мотоцикл.

«Орднунг, – подумал я. – Идут как на параде. Даже охранения по сторонам не выставили».

Я знал, куда идёт эта колонна: через несколько дней немцы войдут в Минск, а дальше будет Смоленск и много чего ещё. И знал, что в Минске у Тяпушкина остались жена с дочкой, а Маша сама оттуда родом. Но говорить об этом я, конечно, не стал.

А по обочинам лежало то, что осталось от нашего отступления. Прямо под нами, у самого кювета, стояла сорокапятка с задранным в небо стволом. Замка в ней не было: кто-то из расчёта успел снять, прежде чем бросить орудие, и этого неизвестного артиллериста я мысленно зауважал. Левее, на той стороне дороги, в кювете лежала кверху колёсами наша полуторка, а вокруг неё по траве были раскиданы каски и вещмешки.

Немцы обочину не расчищали – просто объезжали, и всё.

Пролежали мы так с полчаса. За это время солнце поднялось над лесом и начало припекать, тени от кустов укоротились, но хуже всего было то, что у меня затекла нога, а шевелиться было нельзя: стоило качнуть ветку, и с дороги нас могли заметить.

– Фронт ушёл, – негромко сказал Тяпушкин, не отрывая глаз от дороги. – Нам его не догнать.

Сидоренко опустил голову и, уткнувшись лбом в рукав, прошипел:

– Это что же делается-то…

Ковалёв аккуратно положил ему руку на здоровое плечо и вздохнул:

– Ничего-ничего… Живы будем – так дойдём.

Я отполз назад, за кусты, и махнул Гриньковичу, Ковалёву и Тяпушкину.

– Надо на ту сторону перебираться, – сказал я, когда они подползли. – Восток там. А здесь нам остаётся только двигаться вдоль колонны, пока не наткнёмся на кого-нибудь из этих.

– Но тут прям аншлаг, – покачал головой Гринькович. – Надо искать, где реже. И где дорога поуже.

– Уже нашёл.

Я показал левее. Там дорога спускалась в низину и сворачивала, и из-за этого изгиба колонну было видно недалеко. Место было что надо – с нашей стороны кустарник тянулся до самого кювета, а напротив, на той стороне, лежала перевёрнутая полуторка.

– По кустам подползаем к ближнему кювету, – стал разъяснять я свой замысел. – Тогда на открытом месте останется только сама дорога. Ждём, когда в колонне будет разрыв, и через неё. Как перебежим, на той стороне сразу за полуторку.

– С носилками быстро не перебежишь, – тут же сказал Ковалёв.

Он был прав. Группа движется со скоростью самого медленного, а самыми медленными у нас были носилки: бегом их не понесёшь, уронишь политрука – и неизвестно, встанет ли он после этого.

Только выбора у нас не было. Дальше по дороге карта показывала какую-то деревню, а за ней ещё одну. Обходить их означало делать такой крюк, на который сил уже не оставалось.

– Может, частями будем перебегать? – предложил Ковалёв. – Сперва двое налегке, займут тот кювет. Потом носилки. Потом остальные.

– Нет. Все разом.

– Это почему?

– Разрывов в немецких колоннах почти нет, – пояснил я. – Три группы – значит, ждать три разрыва и трижды подставляться. Так что все разом, все скопом. Маша с Петей бегут впереди, налегке. А за ними мы. Носилки несём вчетвером. Впереди Артём и Семён Романович, позади мы со Славой.

– А коль заметят? – спросил Тяпушкин.

– Чему быть, того не миновать. Если спалимся, тогда приводим в действие план, который у нас есть на случай обнаружения, – пояснил я.

– Это какой же?

– Берём ноги в руки и бежим вперёд, в лес, дальше от дороги. Не разворачиваться прямо на дороге, а доводить бросок до конца! Вы уходите, я прикрываю!

– А носилки? Ты ж сзади несёшь.

– Бросаю свой край. Втроём дотащите.

Тяпушкин хмыкнул, но спорить не стал.

Когда решили, вернулись к остальным. Сидоренко завалился на бок и отдыхал, рядом сидела Маша, а справа от неё лежал тяжело дышавший политрук с открытыми глазами.

Взгляд у него был мутный, никак не мог на мне сфокусироваться.

– Что… решили? – выдохнул он, вероятно, услышав наши переговоры.

– Переходим дорогу, Андрей Николаевич. Уходим на восток, – ответил я.

Тот долго молчал, и я уже решил, что он снова провалился в забытьё, но губы у него шевельнулись. Голос его хрипел:

– Хреново дело, сынки… Надо на северо-восток, в Осовец путь держать – там наш укрепрайон, немцам его так просто не взять.

– Осовец? – переспросил Тяпушкин и вопросительно посмотрел на меня.

Про эту крепость я кое-что помнил: располагалась она на болотах и ещё в Первую мировую выстояла против тех же немцев. А вот сколько она продержится теперь, память не подсказывала, как я её ни пытался встряхнуть. Про Брестскую крепость слышал не раз… А вот про Осовец – только в общих чертах…

– Делай, – сказал Таранов и закрыл глаза.

Спорить с политруком я не собирался – он прав. Если там большой укрепрайон, то немцы его так просто не захватят, а скорее всего – будут обходить. И тогда у нас будет шанс на воссоединение с нашими.

Да, я понимал, что мы с большой вероятностью всё равно окажемся в окружении. Но всё же мы будем не одни, а с армией. И это уже, мягко говоря, кое-что, ибо повышает шансы не только не быть застигнутым врасплох, убитым или захваченным в плен в любую секунду, но и просто – не умереть с голоду.

Я ещё раз развернул карту. Осовец на ней был – к северо-востоку, по ту сторону двух карандашных линий. Сложил, убрал в планшет и негромко сказал, ни к кому особенно не обращаясь:

– Если даже и Осовец, то нам всё равно на другую сторону.

К ближней канаве пробирались по кустам, волоча носилки по траве. Легли. Дорога была теперь в нескольких шагах.

Но необходимого нам разрыва не было. Колонна шла и шла. Одна машина проходила мимо и уходила вверх по склону, а из-за изгиба уже выползала следующая, за ней подводы, за подводами снова машины, и так нескончаемым потоком.

Мы лежали в кювете, и я чувствовал, как люди за моей спиной начинают нервничать. Кто-то ёрзал, а кто-то сквозь зубы поминал немцев и всю их немалую родню до седьмого колена. Солнце продолжало палить. Даже здесь, в тени кустов, стояла духота, и пот разъедал глаза.

А потом из-за поворота выкатилась телега, и за ней не показалось ничего.

Намечался разрыв, и, похоже, приличный.

– Приготовиться, – сказал я.

Проводил телегу взглядом, пока она не перевалила через пригорок, и махнул рукой.

Поднялись разом и, пригнувшись, рванули вперёд. Маша с Сидоренко выскочили на дорогу первыми. Мы вчетвером подхватили носилки и побежали следом – впереди Ковалёв с Гриньковичем, мы с Тяпушкиным позади.

Но на середине дороги мой напарник споткнулся. Нога у него попала в вымоину в полотне дороги, его повело в сторону, жердь выскользнула из пальцев, и носилки перекосило так, что Таранов съехал к самому краю.

И тут из-за изгиба донёсся нарастающий треск мотоцикла.

Я подхватил падающую жердь, крикнул Тяпушкину что-то нечленораздельное, и мы с ним одним рывком дотащили носилки до обочины. Ковалёв с Гриньковичем тянули спереди. Все вчетвером, вместе с носилками, мы скатились в дальний кювет, за полуторку, и тут же вжались в землю.

Таранов от тряски застонал. Маша, оказавшаяся рядом, тут же зажала ему рот ладонью.

– Тише… Тише… – зашептала она.

Одиночный, без коляски, BMW R12 выскочил из-за поворота. У водителя была видна сумка на боку, из чего можно было предположить, что это связной.

Я видел его в щель между кабиной перевёрнутого грузовика и землёй. Мотоциклист что-то сосредоточенно жевал на ходу и на обочину даже не глянул: так глубоко в своём тылу бояться ему было некого.

Треск прокатился мимо в нескольких шагах и начал удаляться. Мы лежали, пока он не стих совсем, и за эти секунды я успел пожалеть и о том, что повёл людей днём, и о том, что не взял себе передний край носилок.

– Надо было его шлёпнуть… – выдохнул Тяпушкин, так и не отдышавшись.

– Зачем? – не понял Гринькович.

– Так, а чего он жрёт, когда мы голодные? Проехал и даже не поделился.

Кто-то нервно засмеялся и тут же осёкся.

Маша уже склонилась над Тарановым: от падения повязка у него съехала на глаз, и открылась очень нехорошая рана. Девушка тут же принялась поправлять бинт.

– Ну чего, все отдышались? – осмотрев товарищей по несчастью, спросил я. – Давайте теперь немного в лес углубимся. Не в чащу, как раньше, но и не на виду будем.

За полуторкой начинался небольшой пологий подъём, а за ним березняк вперемешку с орешником. Носилки подхватили Ковалёв с Гриньковичем, и мы быстро втянулись под деревья.

Шум очередной колонны позади показал, что проскочили мы очень вовремя.

Стали углубляться в лес.

Но далеко не ушли – из кустов, что рядом с небольшим овражком, поднялись четыре фигуры.

– На землю! – рявкнул я и упал, уже ловя в прицел ближнего.

Рядом плюхнулся Тяпушкин. А вот остальные наши члены отряда так и остались стоять, хлопая глазами, разве что чуть выше подняли оружие.

Те четверо растерялись не меньше нашего. Винтовка была только у одного, у второго охотничье ружьё, а худой сутулый парень с краю почему-то поднял над головой топор.

Секунду никто ничего не делал. Потом тот, что с винтовкой, опустил ствол:

– Эй, мы свои…

Видя, что никто не стреляет, я привстал на колено, не выпуская его из прицела.

– Какие свои?

– Такие же, как и вы, – сдавленно ответил боец. Был он немолод, угрюм и зарос щетиной до самых глаз. И тут же добавил, уже со злостью: – Вы что, с ума сошли – средь бела дня через дорогу перебегать на виду у колонны⁈ Мы вот ночи ждём!

– Зачем? – поинтересовался я, поднимаясь и кивком приглашая Тяпушкина последовать моему примеру.

– Чтобы на другую сторону перебежать…

– Так я и спрашиваю: зачем? Что вам там делать? Там немцев больше, чем мух!

– Гм… А мы думали, там наши где-нибудь бой ведут, – вздохнул тот и покосился на носилки: – Это ваш командир?

– Секретная информация, пока не узнаем, кто вы и что вы.

Тяпушкин отряхнулся и отошёл на пару метров назад, встав за дерево.

«Молодец!» – отметил я в ожидании ответа на вопрос.

И ответ не заставил себя ждать.

– Мы… – Боец одёрнул гимнастёрку и выпрямился. – Ефрейтор Ярыгин. Кузьма Антонович. Триста семьдесят четвёртый стрелковый полк.

– Двадцать шестая дивизия? – уточнил Гринькович.

– Она.

– Соседи, значит, – протянул Семён Романович. – Мы из триста двенадцатого.

Ярыгин кивнул на своих:

– Это Серёга. А это Терентий.

Серёга оказался совсем молодым, вероятно, мне нынешнему ровесник. От каждого звука со стороны дороги он вздрагивал и оглядывался, а нож держал неловко: пускать его в ход ему явно не приходилось. Терентий был тот самый, с топором, – худой, сутулый, с запавшими щеками. Он сипло закашлялся в кулак, стараясь делать это потише, и, опустив топор, кивнул:

– Я.

– Мы в увольнительной были, – пояснил ефрейтор, не дожидаясь вопроса. – В субботу отпустили, а в воскресенье – вон оно как. Пока до части добирались, часть уже неизвестно где.

– А винтовка? – спросил я.

– В лесу нашли. И патронов при ней малость.

Я перевёл взгляд на четвёртого, который разительно отличался от троих красноармейцев.

Он всё это время стоял у берёзы, опустив ружьё стволами к земле. Был мужик старше остальных, лет пятидесяти, в стёганке, высоких сапогах, и выглядел заметно опрятнее всех нас, вместе взятых: выбрит, все пуговицы на месте. Двустволку он держал без всякой суеты, из чего можно было сделать вывод, что с этим ружьём прожил не один год.

– Дацкевич, – сказал он, заметив мой взгляд. – Игнат Степанович. Егерь здешний.

– Здешний – это откуда?

– Отсюда. – Он неопределённо кивнул куда-то себе за спину. – Дом там остался. Теперь у немцев.

Остальное рассказал Кузьма. Егерь наткнулся на них вчера в лесу, и те попросили его вывести их. Тот было согласился помочь, но потом впал в растерянность – оказалось, вывести бойцы его просили не куда-нибудь, а к своей части, что на юго-западе. Дацкевичу эта затея не понравилась, потому что он подозревал, что там уже может быть противник. Но спорить он не стал, однако на всякий случай повёл через леса и болота своими тропами. Шли по этой стороне вдоль дороги, а когда рассвело, залегли в кустах: переходить засветло егерь не позволил.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю