Текст книги "Кровавые клятвы (ЛП)"

Автор книги: М. Джеймс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

– А потом ещё неделя до свадьбы, – подчёркивает мой отец. – Максимум две.

Я сжимаю челюсти. Две недели – слишком долгий срок, чтобы ждать, пока Симона окажется в моей постели, подо мной, будет таять от моих прикосновений. Доказывая, что она так же подвержена моему вожделению, как и любая другая женщина.

– Две недели, – говорит Константин. – Этого времени достаточно, чтобы она подготовилась. Как ты и сказал, свадьба должна быть пышной. Зрелищной. А пока мы можем заняться деловыми аспектами передачи власти.

– А что насчёт других мужчин? – Спрашиваю я, стиснув зубы. Я бы с радостью убил их всех за то, как они смотрели на неё, как будто кто-то из них имел на неё право, но я знаю, что отец скажет, что они нам нужны. Что нам нужны люди, которые знают все тонкости бизнеса Джованни, чтобы сделать его нашим.

– Константин займётся ими. Они либо подчинятся, либо падут, и точка. – Отец встаёт, поправляя пиджак. – Нам пора возвращаться в отель.

Я киваю, понимая, что мне нужно уйти и оставить Симону наедине с её мыслями. Но что-то внутри меня тянет меня обратно к ней, требуя, чтобы я снова её увидел. В конце концов, если она скажет «нет»…

Этого не произойдёт. Она не предпочтёт смерть браку со мной. Это невозможно.

– Я собираюсь поговорить с Симоной перед отъездом, – говорю я ему. – Встретимся у входа.

Отец ворчит.

– Не привязывайся слишком сильно, сынок. Если что-то пойдёт не так, если она станет обузой, а не помощником, тебе придётся сделать трудный выбор. Будь к этому готов.

Я смотрю, как он выходит из комнаты вместе с Константином и Дамианом, поражённый его последними словами и понимая, что мне не стоит удивляться. Мой отец, как я и думал раньше, бессердечен. Холоден. Он бы женил меня на Симоне, а потом приказал бы её убить, если бы решил, что так будет лучше для захвата владений Руссо. Но я совершенно не хочу видеть Симону мёртвой.

Я хочу, чтобы она была жива и принадлежала мне.

Он оставляет меня одного в гостиной, окружённого призраками амбиций и неудач Джованни Руссо. У этого человека явно был дорогой вкус, здесь всё кричит о деньгах и власти, от ковров и мебели до картин на стенах и антиквариата на полках, с которого только что смахнули пыль. Но, несмотря на всё своё богатство и влияние, Джованни умер в одиночестве в паршивом убежище, преданный собственной жадностью и глупостью. Это поучительная история, из которой я собираюсь извлечь урок.

Я не повторю его ошибок. Я не позволю своим амбициям ослепить меня и не заметить опасности вокруг. И я не буду недооценивать женщину, которая вот-вот станет моей женой.

Мне требуется добрых полчаса, чтобы найти её в незнакомом доме. Особняк просторный и роскошный, с мраморными полами, высокими потолками и комнатами, которые, кажется, созданы скорее для красоты, чем для комфорта. Я слышу эхо своих шагов, пока иду по коридорам, украшенным дорогими произведениями искусства и семейными портретами. Я нахожу Симону в помещении, похожем на библиотеку. Она стоит спиной к двери перед книжными полками от пола до потолка. На ней всё та же чёрная шёлковая блузка и брюки, сшитые на заказ. Ткань облегает её стройные изгибы так, что я начинаю завидовать.

Она знает, что я здесь, я вижу это по тому, как напрягаются её плечи, но не оборачивается.

– Нравится экскурсия? – Спрашивает она, стараясь, чтобы её голос звучал нейтрально.

– Милое местечко, – говорю я, заходя в комнату и закрывая за собой дверь. – Очень... впечатляет.

– Так и должно быть. Мой отец потратил на это достаточно денег. – Она, наконец, поворачивается ко мне лицом, и я вижу усталость в её темных глазах, несмотря на все её попытки скрыть это. – Чего вы хотите, мистер О'Мэлли?

– Тристан, – поправляю я её. – И я хочу с тобой поговорить.

– О чём? Мы уже обсудили важные моменты. Ты хочешь жениться на мне, я не хочу выходить за тебя замуж, и, судя по всему, моё мнение не имеет значения. Я либо сдамся, либо умру. Всё просто, не так ли?

– Неужели брак со мной хуже смерти?

– Я не знаю. – Она холодно смотрит на меня с другого конца комнаты. – Я не испытала ни того, ни другого. Но одно из них окончательное и положит конец моим страданиям, в то время как другое, я думаю, лишь продлит их.

– Звучит очень драматично.

Она поджимает губы.

– Вы даже не представляете, насколько драматичной я могу быть, мистер О’Мэлли.

– Я бы хотел это выяснить.

Она ухмыляется, и от изгиба её полных губ у меня мгновенно встаёт, причём до неловкости.

– Не думаю, что вам это удастся.

– Мы никогда не узнаем, что ты предпочла бы – пулю или свадебный букет.

– Вам это нравится, мистер О’Мэлли? Перебрасываться со мной колкостями? – Она склоняет голову набок. – Мне это не нравится. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Но очевидно, что единственный способ добиться этого – согласиться на раннюю могилу.

Я внимательно наблюдаю за ней, пока она говорит. Она напугана. Она очень хорошо это скрывает, но я слышу лёгкую дрожь в её голосе, вижу, как едва заметно дрожат её губы. Она боится смерти и хочет, чтобы я поверил, что она может предпочесть это браку со мной, но я не думаю, что она это сделает.

– Ты не откажешь, – уверенно говорю я ей. – Ты выйдешь за меня замуж через две недели, Симона Руссо.

– Ты так в этом уверен. – Она смотрит мне прямо в глаза, не отводя взгляда, и я чувствую, как пульсирует мой член. Боже, я не могу дождаться, когда эта женщина окажется подо мной и сменит свой острый язычок на тихие стоны.

– Я в этом уверен. – Я делаю шаг к ней, ожидая, что она отпрянет. Но она не отступает. – Знаешь почему, Симона? Потому что ты достаточно умна, чтобы понимать, что брак со мной – твой лучший вариант, и ты достаточно сильна, чтобы сделать трудный выбор, даже если он тебе не нравится.

– Мой лучший вариант, – повторяет она. – Как романтично.

– Я не пытаюсь быть романтичным, Симона. Я пытаюсь быть честным. – Я улыбаюсь ей. – И твой лучший вариант, нравится тебе это или нет, – выйти за меня замуж и сделать меня самым счастливым человеком на свете.

Она фыркает.

– Ну раз все по честному? Тогда ладно. Давай будем честны. Ты хочешь жениться на мне не потому, что я тебе небезразлична, и не потому, что ты думаешь, что мы будем счастливы вместе. Ты хочешь жениться на мне, потому что я приношу в приданое половину преступного мира Майами.

– Отчасти, это подслащивает пилюлю, – признаю я. – Не буду врать и говорить, что это не так.

– А другая часть? – Требует она, не отступая ни на дюйм.

Я изучаю её лицо, отмечая острый ум в её тёмных глазах, упрямый подбородок, то, как она держится, словно готова к драке. Она красива, да, но дело не только в этом. В ней есть что-то, что пробуждает во мне первобытные инстинкты, что-то, что заставляет меня хотеть обладать ею безраздельно.

Ни один мужчина никогда не обладал Симоной Руссо, и я твёрдо решил, что ни один другой мужчина никогда этого не сделает. Что вся она, каждое резкое слово, каждый взгляд, каждый топот её ноги, будет принадлежать мне, как и всё остальное – каждый дюйм её тела, каждый стон, каждое прерывистое дыхание, тоже будет принадлежать мне.

– Другая часть заключена в том, я хочу тебя, – просто говорю я. – Не только твоё наследство, не только твои связи. Тебя полностью. В моей постели, рядом со мной, с моим кольцом и моей фамилией. В конце концов, с моим наследником. – Я окинул её собственническим, высокомерным взглядом. – Я хочу, чтобы ты лежала на спине и стояла на коленях, Симона, когда я скажу и когда мне будет угодно. Я хочу услышать, какие звуки ты издаёшь, когда кончаешь. И я намерен получить всё это очень скоро.

От одних этих слов у меня болезненно встал, и я почувствовал, как натягивается ширинка. Когда я вернусь в свой отель, первым делом я планирую выпить крепкого алкоголя и подрочить свой член, думая о ней. Но я хочу, чтобы она тоже думала об этом. Я хочу, чтобы она думала обо всём, что я собираюсь с ней сделать, до самого дня нашей свадьбы.

Её щёки заливает румянец, но она не отводит взгляд. Я впечатлён её решимостью.

– Хотеть и получить – это две разные вещи, – холодно говорит она, и я ухмыляюсь.

– Не для меня. Я очень хорошо умею добиваться того, чего хочу.

– Это угроза? – Она вызывающе вздёргивает подбородок.

– Это обещание.

Воздух между нами, кажется, потрескивает от напряжения, насыщенный невысказанными возможностями. Я вижу, как учащённо бьётся её пульс у основания горла, вижу, как участилось её дыхание. Я произвожу на неё впечатление, хочет она это признавать или нет.

– Убирайся, – тихо говорит она. Её голос твёрд, как сталь, и резок, как удар хлыста. – У меня есть двадцать четыре часа. На эти часы и этот дом принадлежат мне. Не Константину, не твоему отцу, не тебе. Мне. И я говорю вам: убирайтесь, мистер О’Мэлли.

Я не вздрагиваю. Я медленно и понимающе улыбаюсь ей и вижу, как от этой улыбки по её коже пробегает дрожь понимания.

– Увидимся через двадцать четыре часа, мисс Руссо. – Я вежливо киваю ей и выхожу из библиотеки, оставляя её в ярости.

***

Вернувшись в отель, я понимаю, что мне нужно сосредоточиться на делах. Я взял отдельную машину, чтобы не слушать больше мнение отца о моём браке, но я знаю, что могу многое сделать для продвижения деловых интересов в рамках этого поглощения. Но, как я и думал ранее, когда стоял напротив Симоны в той библиотеке, ничего не получится, пока я не избавлюсь от того влияния, которое она на меня оказывает.

Я захожу в свой гостиничный номер, расстёгиваю пиджак и наливаю себе стакан виски прямо из мини-бара. Я залпом выпиваю его, сбрасываю пиджак, наливаю себе второй и тянусь к пряжке ремня.

Блядь. Я всё ещё возбуждён, и достаточно одной мысли о ней, чтобы мой член снова стал твёрдым как камень и начал пульсировать. Я опускаюсь на край кровати, сбрасываю обувь и откидываюсь на мягкие подушки. Я опускаю руку вниз и высвобождаю свой ноющий член, с шипением обхватив его рукой.

Я делаю ещё один глоток виски, наслаждаясь его вкусом, и начинаю поглаживать свой член, мысленно представляя Симону: её горящие глаза, вызывающе вздёрнутый подбородок, элегантную осанку. Мне не терпится поставить её на колени, чтобы она умоляла меня, просила об удовольствии, которое могу дать ей только я. Я стону, представляя, как она, с растрёпанными волосами и припухшими губами, опускается на колени у моих ног, а на кончике моего члена появляются жемчужины предэякулята, когда я провожу рукой до самого основания и сжимаю его.

Лежать здесь и потягивать дорогой виски, пока я ласкаю себя, думая о своей будущей жене, это роскошь, но это лишь бледная тень того, чего я на самом деле хочу. Две недели. Я стону… то ли от удовольствия, когда моя рука скользит по моему члену, то ли от мысли, что мне придётся так долго ждать, чтобы погрузить его в неё. Я хочу её сейчас, а я никогда не был терпеливым.

– Блядь, – выдыхаю я, проводя рукой вверх по чувствительному головке и обхватывая её пальцами, представляя, что это её рот. Я уже достаточно возбуждён, чтобы она стала скользкой и влажной, и я трахаю тугой кружок из пальцев, закрыв глаза и представляя, как её губы растягиваются вокруг меня, напрягаясь, чтобы принять меня. Я не питаю иллюзий по поводу того, что мой член не большой для неё, и мне не терпится узнать, насколько тесно Симона сможет меня обхватить и как глубоко.

Она будет чертовски невероятна. Предвкушение разжигает во мне кровь, сжимает пульсирующие яйца, и я снова обхватываю рукой свой член, лениво двигая бёдрами и трахая себя кулаком, приближаясь к кульминации. Скоро мне не нужно будет доставлять себе удовольствие. Она будет моей, тёплая, готовая, дерзкая…

Я сжимаю челюсти. Где-то в глубине души я понимаю, что должен испытывать угрызения совести из-за того, что меня так заводит женщина, которая явно меня ненавидит и выходит за меня замуж из страха за свою жизнь, если она на это согласится. Женщину, которую явно принуждают. Но моему члену всё равно. Он пульсирует при мысли о том, что она будет подо мной, подчинится мне, а я превращу её резкие слова в мольбы. Я чувствую, как внизу живота нарастает жар, ощущаю изысканное предвкушение разрядки, опрокидываю в себя остатки виски и хватаю салфетку как раз в тот момент, когда из головки моего члена вырывается первая струя спермы.

Я сжимаю пульсирующий член в кулаке, постанывая и продолжая дрочить, пока сперма изливается на салфетку. Я мысленно представляю, как покрываю спермой язык Симоны, её губы, щёки, грудь…

Я стону, когда извергается последняя струя, мой член расслабляется после оргазма, и я тяжело выдыхаю, расслабляя мышцы. Мне это было нужно. Теперь я могу мыслить яснее, после того как выпью ещё и разберусь с кучей работы, которую должен сделать сегодня вечером.

Но даже сейчас, когда я заказываю еду в номер и сажусь за стол, просматривая стопки бумаг с подробным описанием деловых операций Джованни Руссо, образ Симоны не выходит у меня из головы. Не фантазия о том, как она стоит на коленях, раскрыв рот для моей спермы, а образ той, что была в библиотеке, – дерзкой и отказывающейся, намекающей, что она скорее выберет смерть, чем выйдет за меня замуж.

Я в этом сомневаюсь. Но шанс есть всегда.

***

Я просыпаюсь утром твёрдым как камень и вынужден дрочить в душе, чтобы испытать ещё один умопомрачительный оргазм, прежде чем смогу мыслить здраво. Симона запала мне в душу, это точно, но я намерен сделать то же самое с ней. Она думает, что сможет устоять передо мной, что я на неё не повлияю, но я-то знаю, что к чему.

Я тяжело вздыхаю, выходя из душа, чтобы вытереться, и представляю, что сказал бы мой отец, если бы услышал мои мысли. Он бы сказал, что мне не стоит так думать о ней. Она станет моей женой по необходимости, а не по желанию. Она будет меня ненавидеть, по крайней мере поначалу, и я должен быть к этому готов. Я должен думать о том, как вести себя с враждебно настроенной супругой, как сделать так, чтобы её обида не помешала моим планам. И как прежде всего сохранять контроль. Над ней и над всем остальным.

Вместо этого я думаю о том, как она будет выглядеть в моей постели. Какие звуки она будет издавать, когда я буду прикасаться к ней. Распространится ли её неповиновение на спальню и как сильно мне понравится его подавлять. Эти мысли неуместны, учитывая обстоятельства. Её принуждают к этому браку под угрозой смерти. У неё нет реального выбора, и я должен чувствовать себя виноватым из-за этого. Я должен испытывать отвращение к себе за то, что меня возбуждает её нежелание.

Но я не испытываю.

Наоборот, её сопротивление только усиливает моё желание. В этом есть что-то первобытное, что-то, что пробуждает во мне ту часть, которая всегда любила вызовы. Раньше мне никогда не приходилось добиваться внимания женщины, никогда не приходилось убеждать кого-то в том, что он хочет меня. Мысль о том, чтобы медленно разрушать защиту Симоны, заставить её жаждать моих прикосновений вопреки её воле, опьяняет.

Надеюсь, я увижу её сегодня вечером. Если она выберет меня, а не смерть.

Трудно сосредоточиться на работе. В середине дня я встречаюсь с отцом в бизнес-центре внизу и стараюсь не затрагивать тему Симоны. Я не хочу, чтобы он снова отчитывал меня за то, что я не могу перестать о ней думать. Я не собираюсь быть одержимым своей женой. Я хочу подчинить её себе, и её желания, так же, как я собираюсь подчинить себе всё, что построил её отец. Это не одержимость. Это владение.

И она будет моей.

Я заказываю обед в номер, а перед выходом переодеваюсь в сшитый на заказ тёмно-серый костюм, который, как я знаю, мне идёт. Я решаю не завязывать галстук и оставляю две верхние пуговицы расстёгнутыми, демонстрируя едва заметную растительность на груди и татуировку, которая вьётся по моей коже. Я хочу, чтобы Симоне было как можно сложнее игнорировать меня. Я хочу, чтобы она думала о том, что будет означать её согласие, о том, что она окажется в моей постели, и как я буду её трахать. Я хочу, чтобы она фантазировала обо мне так же, как я фантазировал о ней. Хочет она того или нет.

На полпути к поместью Руссо мы проезжаем мимо ювелирного магазина – большого здания из терракоты с элегантной вывеской.

– Остановись, – импульсивно говорю я водителю, и он без вопросов сворачивает на парковку.

Я некоторое время сижу и смотрю на здание. Для этой сделки не нужно обручальное кольцо. Если Симона выберет меня, а не смерть, нам останется только подписать бумаги. Конечно, для церемонии понадобятся обручальные кольца, но мне не нужно дарить ей бриллиант. Я знаю, что сказал бы мой отец: что это проявление слабости, и это нелепо – пытаться смягчить её с помощью дорогих украшений, и это ненужная трата денег. Она должна быть благодарна за то, что я на ней женюсь. Ей не нужен поверхностный жест, чтобы скрепить сделку.

То ли вопреки тому, что, как я знаю, сказал бы мой отец, то ли, может быть, из-за этого, я выхожу из машины, и на меня обрушивается жара Майами, несмотря на то, что формально сейчас «осень», я иду ко входу в ювелирный магазин. Если я по чему-то и буду скучать в Бостоне, так это по смене времён года. Здесь ни один лист не меняет цвет, а жара такая же изнуряющая, как летом.

Как только я вхожу, продавщица, стоящая ближе всех к двери, бросает взгляд на мой костюм и спешит ко мне.

– Вы записаны на приём? – Спрашивает она, и я качаю головой.

– Это немного спонтанно, – говорю я ей. – Но деньги не проблема. Я ищу обручальное кольцо.

Вот так просто меня отводят в отдельный выставочный зал, усаживают за столик со стаканом газированной воды и говорят, что сейчас ко мне подойдут с несколькими вариантами. Я знаю, что из-за этого опоздаю, но, честно говоря, мне всё равно. Я так же важен для этой сделки, как и Симона, а может, и больше, и они могут подождать меня.

Я не собираюсь наживать себе врага в лице Константина Абрамова, но и запугивать себя не позволю. Я приду, когда буду готов, и с обручальным кольцом для своей невесты.

Через несколько минут женщина возвращается с бархатной подставкой, усыпанной кольцами.

– У нас есть и другие варианты, – говорит она, ставя её передо мной. – Но я решила начать с этого.

Я быстро сбрасываю со счетов всё, что сделано из жёлтого золота, оно слишком старомодно, а из розового золота – слишком по-девичьи для такой женщины, как Симона. Некоторые кольца чересчур броские, но мой взгляд останавливается на одном с крупным изумрудом огранки около пяти каратов, в оправе в стиле ар-деко из гладкой платины. Это элегантное кольцо выделяется на фоне остальных и, на мой взгляд, идеально подходит Симоне.

– Вот это. – Я указываю на него, доставая из кармана пиджака бумажник. – Мне нужно, чтобы его быстро упаковали. Я опаздываю.

Продавец работает с поразительной скоростью. Через десять минут кольцо упаковано, оплата произведена, и я уже еду в особняк Руссо. Охранники пропускают нас через ворота, и водитель паркуется на круговой подъездной дорожке. Машина стоит на холостом ходу, а я пытаюсь взять себя в руки, прежде чем выйти из машины.

Вот он – момент, когда я узнаю, будет ли она моей. И, честно говоря, я не знаю, как я могу позволить Константину убить её, если она скажет «нет». Как я могу принять отказ из её уст, если я могу представить, что она скажет только «да»?

Я хочу её. Но я не собираюсь показывать ей, что она со мной делает. Это дало бы ей преимущество. И когда дело касается Симоны Руссо, я знаю одно наверняка:

Я всегда буду стремиться быть главным.

4

СИМОНА

Дверь библиотеки за Тристаном О’Мэлли закрывается с тихим щелчком, похожим на стук крышки гроба. Я застываю рядом с книжными полками, и мне кажется, что я стою так целую вечность, сжимая руки в кулаки так сильно, что костяшки белеют.

Двадцать четыре часа.

Вот сколько времени у меня осталось до того, как моя жизнь, какой я её знаю, закончится, так или иначе.

Меня охватывает ярость, раскалённая добела, она обжигает грудь и затуманивает взгляд. Как они посмели? Как посмел Константин заявиться ко мне домой и выдвигать ультиматумы, как будто я всего лишь шахматная фигура, которой можно двигать по своему усмотрению? Как посмел этот высокомерный ирландский ублюдок смотреть на меня так, будто он уже завоевал меня, будто я приз, на который он имеет право претендовать?

– Да пошли они, – рычу я в пустой комнате, и мой голос эхом отражается от книг в кожаных переплётах и полированного дерева. – Да пошли они все.

Я хватаю первое, до чего могу дотянуться, – хрустальную вазу с приставного столика, и швыряю её через всю комнату. Она с приятным треском врезается в книжную полку в другом конце комнаты, и несколько томов и осколки стекла падают на пол. Звук разрушений приносит облегчение, действует как катарсис, но этого недостаточно, чтобы унять кипящую во мне ярость.

Сразу после этого я чувствую себя виноватой, потому что Норе придётся всё убирать. Я не хочу, чтобы ей приходилось исправлять последствия моей злости, поэтому я иду в другой конец комнаты и методично собираю книги и стекло, а мои руки дрожат от необузданной ярости.

Мне хочется кричать. Я хочу разбить все стекла в этом доме, сорвать все занавески, разбить все зеркала, пока всё это не отразит хаос, который я чувствую внутри. Вместо этого я опускаюсь в кожаное кресло и прижимаю ладони к лицу, пытаясь выровнять дыхание.

Этого не может быть. Это не может быть моей жизнью.

Двадцать четыре часа назад я оплакивала своего отца, или того, кого я считала своим отцом, который оказался лучше, чем я думала, и беспокоилась о своём неопределённом будущем. Теперь я должна выйти замуж за незнакомца, отказаться от всего, что у меня есть, и подчиниться какому-то ирландскому грубияну, который видит во мне лишь удобный способ украсть моё наследство. Который смотрит на меня так, будто я уже принадлежу ему, ещё до того, как будут подписаны бумаги.

– Высокомерный ублюдок! – Я выкрикиваю эти слова в комнате, но им не на что опереться. Это похоже на пустое, бессмысленное усилие.

Я ничего не могу сделать, чтобы это принесло мне облегчение.

Я всегда знала, что этот день настанет. Меня воспитывали с пониманием того, что мой брак будет устроенным, что любовь здесь ни при чём. Я смирилась с этой реальностью много лет назад, приняла тот факт, что мой долг перед семьёй превыше моих личных желаний. Но… Это не похоже на то, чего я ожидала.

Я и представить себе не могла, что мужчина будет относиться ко мне как к партнёру или равному. Но… я думала, что он будет относиться ко мне с уважением. Тристан О’Мэлли не смотрит на меня с уважением. Он смотрит на меня так, будто хочет владеть мной.

Сегодня он смотрел на меня так, будто уже планировал, как он овладеет мной, как он будет ломать меня, пока я не подчинюсь его воле. И, несмотря ни на что, я почувствовала что-то, когда он так посмотрел на меня, – покалывание, первобытное осознание, от которого у меня скрутило живот.

Я не хочу его. Я не хочу подчиняться ничему из того, чего он от меня хочет. Мне кажется, что это худший из возможных исходов.

Хуже, чем смерть?

Я не знаю. Конечно, я не могу знать. Но я не хочу умирать, не по-настоящему. Я просто... не хочу выходить замуж за Тристана. Честно говоря, я вообще не хочу ни за кого выходить замуж. Но у меня никогда не было выбора, и его не будет.

Я не из тех женщин, которых возбуждают властные и опасные мужчины. Я всегда предпочитала утончённость грубости, элегантность – грубой мужественности. Мужчины, на которых я обращала внимание в прошлом, были культурными, утончёнными, из тех, кто мог обсуждать искусство и литературу за ужином в лучших ресторанах. И даже тогда я ничего к ним не чувствовала, только понимала, что могу находиться рядом с ними, если это необходимо. Пока я не встретила Тристана О’Мэлли, я не представляла, каково это – испытывать влечение к кому-то… и я отказываюсь думать, что именно он пробудил во мне эти чувства.

Тристан О’Мэлли – воплощение всего, что я презираю. Он груб вместо того, чтобы быть утончённым, неотёсан вместо того, чтобы быть искушённым. Он из тех мужчин, которые берут то, что хотят, не спрашивая, и видят в женщинах завоевание, а не равных себе. Он именно такой примитивный пещерный человек, который вечно размахивает кулаками, и я всегда клялась, что никогда не позволю такому прикоснуться ко мне, даже если мне придётся бесконечно спорить с отцом, чтобы этого не допустить.

Теперь, если я не сдамся ему, я умру.

Я встаю со стула и начинаю расхаживать по библиотеке, стуча каблуками по деревянному полу. Должен быть выход. Должна быть какая-то альтернатива, которую я не вижу.

Я могла бы сбежать. Взять столько денег, сколько смогу, и исчезнуть, начать новую жизнь где-нибудь далеко от Майами, где меня не смогут найти ни Константин, ни О’Мэлли. Но я бы всю оставшуюся жизнь оглядывалась через плечо, и мне пришлось бы отказаться от всего, что построил мой отец, от всего, что делает меня тем, кто я есть. Я понятия не имею, как выжить самой или как ускользнуть от людей, которых Константин послал бы за мной. Я знала это раньше, когда эта идея впервые пришла мне в голову.

Я могла отказаться и рискнуть. Может быть, Константин блефует. Может быть, он на самом деле не стал бы убивать меня из-за этого. Но я видела его взгляд, когда он выдвигал свой ультиматум, и я знаю, что лучше не рисковать жизнью понапрасну. Русские жестоки, а Константин не тот человек, которого стоит испытывать, дипломат он или нет.

Я могла бы попытаться заключить сделку с кем-то другим, найти другую семью, готовую принять меня и защитить. Но с кем? После смерти моего отца и дона Дженовезе Константин стал бесспорным лидером в Майами. Любой, кто пойдёт против его воли, подпишет себе смертный приговор. Никто не пойдёт против него, как бы сильно они ни хотели меня заполучить или то, что я могу дать.

Как бы я ни смотрела на это, я продолжаю приходить к одному и тому же ужасному выводу: у меня нет выбора. Совсем нет.

Осознание этого поражает меня, как физический удар, и мне приходится схватиться за край книжной полки, чтобы колени не подогнулись и я не упала. Это происходит на самом деле. Завтра мне придётся посмотреть в глаза Тристану О'Мэлли и согласиться выйти за него замуж. Мне придётся подписать документы о помолвке и притвориться, что я благодарна за эту привилегию.

Гнев постепенно отступает, превращаясь во что-то более мрачное и отчаянное. Это несправедливо. Я всю жизнь была идеальной дочерью, следовала правилам и безропотно принимала своё место в этом мире. Я была послушной и исполнительной, такой, какой и должна быть принцесса мафии, и вот что я получила взамен?

Вынужденный брак с мужчиной, который относится ко мне как к собственности?

Жизнь в подчинении у человека, который даже не притворяется, что ему не всё равно, что я чувствую?

Потерять всё, что у меня есть, всё, чем я могла бы стать, из-за чёртова ирландца?

– Это несправедливо, – шепчу я, и эти слова звучат жалко даже для меня самой. С каких это пор справедливость стала частью этого мира? Но я думала, что хотя бы выйду замуж за другого наследника мафии. За человека, которого уважал мой отец. За человека, которого я могла бы уважать.

И тут меня снова осеняет, что мой отец тоже не был человеком, которого я могла бы уважать. Что тот, кого он выбрал, не был бы таким. Что с самого начала, независимо от результата, мой выбор был полным дерьмом.

Я откидываюсь на спинку стула и опускаю голову на руки. Борьба высасывает из меня силы, оставляя после себя пустоту и боль, которые почти хуже, чем ярость. По крайней мере, гнев давал мне энергию, давал иллюзию, что я могу как-то с этим бороться. Но это похоже на поражение.

Или, может быть, на принятие. Стадии переживания горя. Я чуть не рассмеялась вслух.

Тихий стук в дверь прерывает мои сумбурные мысли.

– Симона? – Голос Норы звучит мягко и обеспокоенно. – Можно войти?

Я быстро вытираю глаза и расправляю плечи.

– Входи.

Входит Нора, неся поднос с чашкой чая и тарелочкой печенья, на её постаревшем лице читается беспокойство. Она была в нашей семье ещё до моего рождения и стала мне такой матерью, какой у меня никогда не было. Если кто-то и заслуживает знать, что происходит, так это она.

– Я подумала, что это может тебе пригодиться, – говорит она, ставя поднос на стол. – Ты пропустила ужин.

– Я не голодна.

– Тебе нужно набираться сил. – Она садится на стул напротив меня, её тёмные глаза изучают моё лицо тем проницательным взглядом, который приходит с возрастом. – Расскажи мне, что сегодня произошло.

Я хочу соврать, придумать какую-нибудь историю о деловых встречах и планировании недвижимости. Но я никогда не могла ничего скрыть от Норы, и у меня нет сил пытаться сейчас.

– Константин поставил мне ультиматум, – решительно заявляю я. – Выйти замуж за ирландца, которого он для меня выбрал, или умереть.

Выражение лица Норы не меняется, но я вижу, как сжимаются её руки, лежащие на коленях.

– И что ты ему ответила?

– Что мне нужно время, чтобы подумать. Он дал мне двадцать четыре часа. Но мы обе знаем, что я могу дать только один ответ.

– Парень О’Мэлли, – задумчиво произносит она и усмехается, когда я удивлённо смотрю на неё. – Что? Я кое-что слышала. Прислуга тоже рассказывает мне, что они слышат. И я мельком видела его. Он довольно симпатичный.

Я горько смеюсь.

– Это должно меня утешить?

– Всё могло быть хуже, милая, – мягко говорит она. – Тебя могли заставить выйти замуж за кого-то старого и жестокого, за кого-то, кто будет причинять тебе боль ради удовольствия. Этот мужчина молод и силён. Я слышала, он кажется достаточно уравновешенным, не таким жестоким и холодным, как другие. Он мог бы подарить тебе детей, хорошую жизнь.

– Хорошую жизнь? – Я смотрю на неё с недоверием. – Нора, я ему не нужна. Ему нужно то, что я представляю – деньги, власть, территория. Я всего лишь ключ от хранилища.

– А чего ты ожидала? – Нора понимающе смотрит на меня. Она провела большую часть своей жизни в этом мире, служа мужчинам, которые им управляют. Она знает, как всё устроено, не хуже меня. – Ты думала, что выйдешь замуж по любви? Ты думала, что твой отец выберет тебе мужа, основываясь на твоих чувствах?

От этого вопроса я чувствую себя глупо.

– Нет, – признаюсь я. – Но я думала, что это будет кто-то, кого я смогу… Не знаю. Может быть, уважать. И вообще, мой отец выбрал бы не Тристана. А Константина. Как будто он какой-то грёбаный король…

– Теперь, когда твоего отца нет, он и есть король, Симона. – Голос Норы звучит устало. Интересно, о чём она беспокоится, кроме меня. О чём она думает, из-за чего переживает. Что она чувствует по отношению к мужчине, который очень скоро будет управлять этим домом. – Я всё ещё думаю, что могло быть и хуже.