Текст книги "Нареченная ведьма (СИ)"

Автор книги: Людмила Семенова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Ферра Бергдит отвела Илву в маленькую комнату без окон, разожгла какое-то курение из сухих трав. Девушке пришлось сидеть на узкой кушетке, с книгой на коленях, с погремушкой Джани в кулаке, и вчитываться в руны при тусклом магическом сиянии, а Терхо дожидался ее за дверью.

Поначалу Илва не чувствовала ничего особенного, но затем сердце сжалось от тревожного спазма, а лицо Джани в памяти стало блекнуть и разваливаться. Вместо него стали поочередно являться образы покойных родителей, затем бледное и искаженное ужасом лицо Эйнара, перекошенная физиономия трактирщика, злобный и сосредоточенный взгляд Гуннара, мутные глаза ферры Изунэрр. Все они будто от чего-то ее предостерегали, но по-разному: кто с пуританской ненавистью к потусторонним силам, кто с угрозами, кто с болью и отчаянием. Последними были болезненно-ехидная ухмылка Майре и ледяной взор демона, в котором тем не менее проскальзывало нечто похожее на интерес, – что же получится из неподатливого людского материала, в котором он оставил свою искру?

«Уйдите! Оставьте нас в покое!» – мысленно повторяла Илва, но кошмары не отставали, а дым от курильницы становился все более едким. Девушка из последних сил вцеплялась в погремушку, оставляя на дереве бороздки от ногтей. Лица расплывались вокруг нее, превращались в жуткие маски, покореженные то хохотом, то истерическим рыданием, то судорогой. Они выкрикивали свои угрозы, мешая людскую речь с натуральным звериным воем и рыком, и все, что Илва смогла разобрать, – слова «Не ходи туда!» Одни были одержимы суеверным страхом, другие просто не желали делиться своей территорией. Но Илва даже не могла зажмуриться и заткнуть уши, она лишь пыталась отогнать их мыслями, сосредоточившись на заклинании.

Даже само пространство будто задалось целью ей мешать: сияние то меркло, то вспыхивало вновь багровым заревом, от которого болели глаза. Внутри тоже жгло, из носа потекла кровь, и Илва увидела последний страшный образ – собственное отражение, как в недавнем сне. Растрепанные волосы были уже не мокры от дождя, а слиплись от крови, она засохла и на зубах, которые призрак обнажил в жуткой улыбке.

«Убирайся! Освободи меня!» – мысленно взмолилась Илва.

«Я не могу! Мы теперь не можем друг без друга» – покачал головой призрак и протянул к ней руки, испещренные черными линиями. Глаза блеснули алым светом, но первобытной ярости в них больше не было – скорее усталость и отрешенность. Призрак осторожно коснулся лица Илвы холодными пальцами и стал исчезать.

За ним ушли и другие чудовища, курильница погасла, магический свет засиял мягко и ровно, а руны на странице, написанные выпуклыми золотыми линиями, растеклись по бумаге.

Вначале Илва видела только бесформенное пятно, затем оно стало обретать очертания человеческого лица. Но оно принадлежало не призраку, а живому ребенку, – круглое, нежное, с пухлыми губами, мечтательными глазами и длинными ресницами. Илва узнала лицо Джани, хотя год назад видела ее совсем крохой, сморщенной, безволосой, с мутным взглядом. Но и тогда она казалась ей самым прекрасным существом на свете, пусть и крадущим материнские силы почище всякой нечисти.

– Час пробил, Илва! – возвестила ферра Бергдит, распахивая дверь. Рядом стоял встревоженный Терхо. Он бросился к ней, заключил в объятия, и девушка наконец смогла отдышаться, вслушиваясь в стук его сердца. Затем ферра Бергдит напоила Илву водой с целебным настоем и велела немного полежать.

– Это и есть твоя дочь? – спросил Терхо, посмотрев на магический рисунок. – Она очень красивая, вся в маму уродилась!

– Надеюсь, у нее не будет таких ипостасей, как у нас с Эйнаром, – вздохнула Илва. Ферра Бергдит тоже вгляделась в портрет и промолвила:

– Теперь я вижу, что твоя дочка жива, а ты, Илва, смогла победить демонов своего прошлого! С настоящими еще предстоит разобраться, но я верю в твои силы. Ведь без материнской любви обереги, травы и книги почти ничего не могут.

– Я и прежде так думала, – призналась Илва. – Но где же мне ее искать?

– Руны говорят, что Джани сейчас находится в мире, полном песка и крови, населенном оборотнями, которые носят чешую и охотятся за людской энергией и плотью. Этот край обречен когда-нибудь сравняться с землей, превратиться в одну из многочисленных дюн, поэтому старается взять от живого мира все возможное. Видимо, там обретается ведьма, похитившая Джани, и растит как свою будущую ученицу.

– О нет! – прошептала Илва. – Она же погибнет в таком ужасном месте, в лапах этой сумасшедшей! Вы не знаете эту Майре: ее любовь может быть хуже всякой ненависти и вражды.

– Охотно верю, но сейчас тебе надо успокоиться, милая. Я знаю лишь одно такое место: оно называется Хие-Лааттиа и не имеет выхода к Кюльменскому заливу, поэтому там очень сухой и тяжелый воздух. Вам с Терхо придется добираться не на корабле, а подземной дорогой, но это совсем не опасно. Жители Юмалатар-Саари уже к ней привыкли и часто путешествуют, чтобы обмениваться товарами и знаниями.

– Подземная дорога? – тихо повторила Илва. Невольно эти слова вызвали в памяти погребальные ямы, поглотившие тела отца и матери. Не той ли дорогой они отправились, чтобы никогда уже не вернуться?

Но ведь рядом стоял Терхо, который смог пересечь барьеры междумирья, а значит, мироздание творит и не такие чудеса! И тот, кто хочет называться колдуном, обязан верить и полагаться, иначе останется вообще без опоры.

Тем временем ферра Бергдит решительно обратилась к парню:

– А тебе, Терхо, стоит знать, что Хие-Лааттиа очень неспокойное и опасное место даже для своих, не то что для чужаков! Поэтому вам понадобится оружие и укрепляющие снадобья, иначе вы быстро сгинете в этих песках или в пасти оборотней.

– И где же его взять, ферра Бергдит?

– Там, где проходило недавнее собрание колдунов. У меня есть ключи, оставшиеся от мужа: он занимал достаточно высокий пост, и я знаю, где находятся запасники, – бесстрастно произнесла библиотекарша, и изумленные молодые люди последовали за ней на задний двор. Там ферра Бергдит подозвала какого-то паренька, который без лишних слов пригнал таккай и отвез их к старой гостинице, в которую они также вошли с черного хода. Похоже, вдова колдуна и вправду хорошо знала нутро этого мирка, и вскоре Терхо и Илва получили тонкие стилеты, серебряные ловчие сети, а также какие-то порошки в мешочках и флаконы с магическими эссенциями. Заодно ферра Бергдит отыскала им в гардеробной добротную запасную одежду.

– Наш спутник сейчас проводит вас туда, где берет начало подземная дорога, – сказала она напоследок, когда молодая пара упаковала вещи и взглянула на нее с признательностью и тревогой. – Мне дальше нельзя, но ничего не бойтесь: местные твари чуют страх, питаются им, как и служители мертвого мира. Помните, зачем вы пришли, и ни люди, ни пески вас не тронут.

– Спасибо! – наконец промолвила Илва, а Терхо почтительно поклонился. Оба все же испытывали страх – наполовину за судьбу ферры Бергдит, осмелившейся пойти против могущественной колдуньи, а наполовину за то, что она все-таки могла вести их в западню. Но ничего другого все равно не оставалось.

Глава 16

До объявления новой верховной жрицы оставалось еще несколько дней, но Майре не терпелось примерить на себя новый образ. Она никогда не питала страсти к нарядам, украшениям и атрибутам власти, но сейчас под ними таилась основа, достойная роскошного обрамления. Традиционный костюм уже был готов и ждал своего часа на вешалках у окна. Майре закрыла ставни, как всегда в преддверии песчаной бури, в комнате горело несколько свечей, и убранство мерцало подобно уголку звездного неба.

Наряд верховного жреца, как мужской, так и женский, включал в себя широкую пелерину из черно-золотой парчи и белые тонкие шаровары. У мужчин пелерина надевалась на обнаженный торс, а женщины прикрывали грудь и живот золотистой кисеей.

Но главными символами власти были амулеты из желтовато-зеленых камней, которые здесь назывались оливионами, и татуировки на плечах и руках – шрамы на коже не заливались краской, а насквозь прошивались золотыми нитями, причем каждому жрецу полагался свой узор.

Майре уже решила, что ее вышивка будет повторять отпечаток ладони Лауме. Накануне она смазала ручку девочки темной краской, приложила к листу бумаги, и теперь тот стоял на туалетном столике, как венец всех творений, мечтаний и радостей ведьмы. Та никогда не забывала, из каких низов выбралась и как страстно желала получить все, что не досталось ее собственной бестолковой матери.

«Тебе не придется через все это проходить, – мысленно сказала Майре, подойдя к кроватке Лауме и коснувшись ее макушки. – Отныне следы твоих ручек навсегда останутся на моей коже, а к тебе взамен перейдет этот край. Может быть, и не только он. Я подам тебе пример, которому должна следовать истинная колдунья, и когда-нибудь ты поймешь меня»

Последние слова скользнули в ее уме незваной холодной змейкой. Неужели она все-таки сомневалась? Или просто боялась, что наследие смертной женщины сохранится в Лауме, и та не оценит по достоинству ее стремлений? Ведь у невежества сильные корни, выкорчевывать их приходится долго и тяжко, а еще труднее посадить и вырастить на их месте что-то новое.

Может быть, эти мысли стали одолевать из-за исчезновения Кэя? Проклятый инкуб больше не объявлялся и не отвечал на зов с тех пор, как она сообщила о своем назначении и предупредила, что ради дочери пойдет на крайние меры.

Неужели он решил сам разорвать их связь, казавшуюся незыблемой с юности Майре? Или просто переметнулся к более свежей и неискушенной Видисс, решив выпестовать новую жрицу?

«Впрочем, стоит ли об этом думать? – рассуждала колдунья. – Кто он, в конце концов? Голем, созданный высшими силами по людскому образу и подобию, исполняющий службу посредника и глашатая, а думает о себе невесть что! Со своей главной проблемой я справлюсь и без него, благо спроваживала в междумирье людей куда умнее и крепче этой Илвы!»

Но Майре никак не могла отогнать странную ноющую боль глубоко внутри. Ту, которой не было ни от смерти матери, ни от нападения насильников в Маа-Лумен, ни от потери собственного ребенка, погибшего в утробе. И еще страх – если уж рядом нет вечного и преданного Кэя, на что вообще можно положиться?

И что он там толковал про душу?

Против воли Майре потянулась за шкатулкой, в которой хранился зачарованный кристалл. Он чувствовал ауру наподобие приборов, которыми в домах Кессы измеряли чистоту воздуха. Это вошло в обиход с давних пор, когда сгорела большая текстильная фабрика и множество горожан отравилось ядовитыми испарениями, а у некоторых серьезно пострадало зрение и легкие.

Сжав кристалл в кулаке и уставившись на блики магического сияния, Майре вообразила свою душу таким городом, полным контрастов, красоты и грязи. Когда-то она и прижилась в Кессе потому, что узнавала в ней себя, такие же противоречия кипели внутри Майре, соединяясь то в схватке, то в страстном объятии, и она ни от чего не желала отказываться.

Но сейчас картина не желала соединяться, упорно распадалась на хаотично разбросанные штрихи, которых Майре не любила ни в искусстве, ни в жизни. Под слоем парадной изысканности проступал снег, лед, мертвая почва, служившая хранилищем для сырого мяса. Ни на что иное она не была пригодна… как и сама Майре?

Колдунья почувствовала, как сбилось дыхание, судорожно сглотнула и выронила кристалл. Кое-как взяв себя в руки, она вышла из комнаты, чтобы не потревожить Лауме, и бросилась к большому зеркалу, такому же мутному от времени, как этот артефакт. В нем отражалась красивая от природы женщина, с бледным искаженным лицом, запавшими глазами и мутным взглядом, которые не могли скрыть никакие наряды и украшения.

Когда она стала такой? С исчезновения Кэя или давным-давно? Просто не заметила этого, одержимая любовью к Лауме и жаждой колдовской власти…

– Это все неважно, – прошептала Майре, отгоняя тень предательских мыслей. – Дочь и не видела меня иной, а тех, кто видел, рядом больше нет. Значит, все к лучшему…

К подземной дороге Илве и Терхо пришлось спускаться по длинной лестнице, освещенной ровным голубоватым сиянием. Наконец они очутились в большом коридоре, который был полностью залит этим светом, и даже лица друг друга казались мертвенно голубыми. Подойдя к краю большого каменного утеса, они услышали шум тяжелых колес, который неотвратимо приближался. На миг Илве вновь стало страшно, что подземелье навсегда их захватит, и вдобавок она заметила, как побледнел Терхо.

– Что с тобой? – спросила она, сжав руку спутника.

– Эта дорога напоминает мне тоннель, в котором ютились мы с Эйнаром, – проговорил он. – В нем прятались чудовища, порожденные нашими собственными кошмарами, и однажды он спас меня от них. Но кто знает, вдруг они добрались до нас и теперь?

– Нет, нет, этого не может быть! – отчаянно помотала головой Илва. Разумеется, ему слышалась в ее словах отнюдь не вера, а первобытный ужас перед маячившей бездной, когда позади остается лесной пожар. Но все, что он мог сделать, – это подбодрить девушку ответным рукопожатием.

Наконец перед ними появился транспорт с большими колесами и гладким металлическим корпусом, испещренным мерцающими голубыми полосками. Небольшие окошки светились изнутри холодной белизной, будто вместо стекла были затянуты льдом. Двери транспорта раскрылись сами собой, и Терхо, сцепив зубы, шагнул вперед. Илву он крепко придерживал за руку.

Внутри оказались ряды деревянных скамеек вдоль голых стен, и на них сидели другие люди, непохожие на духов или призраков. Это немного успокоило молодую пару, и они нашли себе место чуть поодаль. Терхо взялся проверять мешок с оружием, а Илва вновь нащупала в кармане драгоценную погремушку, которая теперь все время была теплой. Библиотекарша объяснила, что спокойное, умеренное тепло означает, что дочь жива и в безопасности, а вот сильный жар предупреждает об угрозе.

– О чем ты сейчас думаешь, Илва? – осторожно спросил Терхо.

– Честно говоря, я очень боюсь за ферру Бергдит, – призналась она. – Если колдунья уцелела при пожаре и обо всем догадалась, то ей несдобровать! Этот Гуннар камня на камне не оставит от библиотеки, а может быть, и прикончит ее, как того трактирщика…

Терхо не знал, что ответить, и Илва горестно добавила:

– А с Видисс что будет? Она же славная девчонка, просто попала под влияние бабки – если это вообще ее бабка! – а затем и демон ее одурманил, внушил ненависть ко мне. Да, ты был прав, это наверняка тот самый спутник Майре… Но если он так быстро меня нашел – значит, и теперь может за нами следить?

– Ну, я немного знаю повадки духов, Илва: если он отыскал тебя и до сих пор не убил нас – значит, и не собирается этого делать в ближайшее время. Похоже, у него какая-то другая цель.

– Какая?

– Да какая угодно, они существа капризные и непредсказуемые! Вплоть до того, чтобы просто поиграть, – пожал плечами Терхо. – По крайней мере, сделанного прежде он не повторит.

– То есть, не помешает мне вернуть дочь? – недоверчиво спросила Илва.

– Духи непредсказуемы, но обычно умеют проигрывать достойно и отступать, если уж человек смог их превзойти. В отличие от нас самих, – усмехнулся Терхо. – Однако к тебе это не относится, Илва, ты замечательная девушка. Даже сейчас беспокоишься о других, хотя на кону спасение дочери!

– Тебе это кажется странным?

– Да, я редко задумывался о других людях. Может, потому, что был ребенком, угодив в междумирье, и там надолго задержался в этом состоянии. Дети всегда эгоистичны, а меня просто выплюнуло во взрослую жизнь, без всякой подготовки. И первым делом я совершил поступок, о котором почти никому не говорил.

– Даже Эйнару?

– О нет, он все знает, – возразил Терхо, – и даже принимал в этом участие! Но раз его здесь нет, я расскажу за нас обоих.

Илва выжидающе посмотрела на него, и он продолжал:

– Вскоре после возвращения и инициации у духов я встретился с девушкой, которую знал с детства. Ее отец, по моим подозрениям, поджег курятник, в котором погибли моя бабушка и сестра, а я уцелел по чистой случайности. Она меня, разумеется, не узнала, зато после зачарованного зелья и ночи любви рассказала мне, что отец сознался в этом преступлении. Но они всей семьей решили молчать, а он с каждым годом все больше пил и зверел. Девушка была похожа на тень, душа в ней еле держалась, и мне даже стало ее жалко. Поэтому я слегка изменил свой первоначальный план: предложил ей сбежать со мной в Северный Город и навсегда забыть эту семейку. Она отказалась, обвинила меня во всех смертных грехах, и тогда я смазал ей губы кровью убитого отца.

– Что? – тихо проговорила Илва. – Это ты его убил?

– Нет, убил Эйнар по моей просьбе. Тогда была тяжелая ночь для всех двоедушников, их звериная ипостась набирала силу и подавляла разум.

– А что потом было с девушкой?

– Не знаю! Вряд ли ее всерьез обвинили в убийстве, но и оставаться в семье, где был культ папаши, она не могла. Скорее всего ушла в монастырь: наложить на себя руки ей бы не хватило духу.

– И ты так спокойно об этом говоришь?

– Тогда мне было больно, хотя об этом знал только Эйнар. Я чуть не увлекся этой девушкой по-настоящему! Ее кротость, смирение, уязвимость казались такими чистыми и непохожими на всю мою колдовскую жизнь, что на пару мгновений я готов был все бросить, зажить как простой человек и навсегда стереть из памяти кошмары в междумирье. Хотя Эйнара я бы, конечно, никогда не забыл…

Терхо помолчал и добавил:

– Но оказалось, что это вовсе не чистота, а трусость и покорность, пропитавшая до кончиков волос. Если бы я грубо взял ее, а потом также силой забрал из отцовского дома – словом, был бы таким же зверем, как этот пьяница, только молодым и здоровым, – тогда бы она, вероятно, мне доверилась. Но я стал действовать по-хорошему, а подобные девки такого не прощают. Им невыносимо, что на свете есть мужчины, которые целуют, а не колотят, и женщины, для которых это нормально.

Взяв Илву за руку, которую та неподвижно держала на коленях, Терхо произнес:

– Ты теперь отвергнешь меня?

– Нет, – заверила Илва. – Я уже понимаю, что обращение к колдовству необратимо меняет людей, и могу лишь принять это – или не принимать…

– Значит, ты меня уже приняла?

– Скоро я дам тебе ответ, Терхо, – сказала Илва и прикоснулась губами к его теплой щеке, на которой успела пробиться золотистая щетина. Это был легкий, бережный, почти родственный жест, но Терхо по-мужски быстро растолковал заложенное в нем обещание.

– Только почему ты решил признаться? Мог бы промолчать, и я бы никогда не узнала!

– Потому что ты этого заслуживаешь, и я не хотел морочить тебе голову, как Майре делала с Эйнаром.

– Спасибо, – улыбнулась Илва, и оставшуюся часть пути они в основном молчали. Она опустила голову на его плечо, и размеренный стук колес почти убаюкал обоих.

Но наконец транспорт остановился, двери вновь распахнулись, и Терхо с Илвой пришлось покинуть его теплое нутро. Они вышли на такой же утес, как в Йосса-Торнеа, только засыпанный песком. И стоило им сделать несколько шагов, как Илва испуганно вскрикнула – песок перед ними вздыбился, завибрировал, и из него выпрыгнула большая золотисто-черная ящерица.

– Ах ты скользкая чертовка! – воскликнул Терхо, когда та хлестнула по их ногам длинным хвостом. Затем ящерица подпрыгнула, изогнулась в воздухе и превратилась в стройную девушку со смуглой кожей и черными косами, в которые были вплетены золотые бусинки. Одежду ей заменяли чешуйки, то ли нарисованные на теле какой-то неведомой краской, то ли пришитые прямо к коже.

Встав на ноги, девушка лучезарно улыбнулась остолбеневшим путникам. Зубы у нее тоже были как у ящерицы – мелкие и очень острые, но почему-то это не показалось Илве уродливым или отталкивающим.

– Что вам угодно в Хие-Лааттиа, чужеземцы? – напевно спросила она.

– Мы молодые колдуны из Юмалатар-Саари и прибыли сюда почтить память умершего Верховного жреца Песчаной Церкви, – сказал парень по совету ферры Бергдит. – Меня зовут Терхо, а это моя невеста Илта.

События такого рода были открытыми для колдунов любого возраста и ранга, поэтому дева-ящерица кивнула и жестом предложила им следовать за ней. Теперь им не пришлось брести по лестнице: провожатая усадила молодых людей в просторные качели, укрепленные на толстых канатах, устроилась рядом, и по ее сигналу те стали плавно подниматься к вершине песчаной горы. Илва невольно ахнула и прижалась к Терхо, чувствуя не только испуг, но и почти детский восторг от высоты и приключений.

– Похоже, это очень красивый край, – сказала она, когда качели остановились и дева помогла им сойти на землю.

– И очень опасный, – заметил Терхо. – Поэтому мы либо вернемся домой с тем, что ищем, либо не вернемся вообще. Ты к этому готова?

Илва безмолвно кивнула, и они последовали за провожатой по вязкой немощеной дороге. С непривычки ноги проваливались в песок, из которого торчали сухие стебли, гладкие камни и какие-то диковинные колючие растения. Тут и там попадались брошенные шкурки ящериц и змей, в воздухе пахло углем, человеческим по́том и какой-то парфюмерией. Вскоре показались и жилые дома. В основном они были приземисты, крепко сбиты и окрашены в пастельные тона – бежевый, кремовый, серый, кофе с молоком. Ни одного палисадника или цветника: похоже, на этой почве ничего не росло, и жители покупали всю провизию и пресную воду в других краях. Зато многие дворы были украшены скульптурами зверей, птиц и фантастических существ.

– Там находится наш храм, – произнесла дева-ящерица, указывая на самое высокое здание чистого песочного цвета, окруженное яркими цветными огоньками. – Вас поселят там же, где живут младшие служители, а взамен вы будете им помогать. Но если вы переступите порог храма с дурными мыслями и намерениями – песок закопает вас заживо при первой же буре!

От этих слов Илва невольно поежилась, но тепло погремушки придало сил – Джани действительно была где-то рядом, и ради этого стоило бросить вызов и песку, и его обитателям. Только теперь Илва чувствовала еще и запах ароматического масла, которым когда-то пользовалась Майре. Эти терпкие нотки она запомнила еще с первой ночи, когда Эйнар пошел в комнату ведьмы: они будто въелись в его кожу, волосы и одежду, вызывая у Илвы приступы тошноты.

Но сейчас она не ощущала испуга, а скорее приняла это как неприятную, но ожидаемую закономерность. Разумеется, если Джани здесь, то и Майре должна быть где-то рядом. Но ведьма с седыми прядями больше не была кошмаром Илвы, а скорее препятствием, которое нужно обойти, заразой, от которой предстоит найти нужный ингредиент.

Терхо будто прочитал ее мысли и одобрительно кивнул.

– Вот теперь ты становишься истинной колдуньей, Илва! Не дай почувствовать свой страх и боль. Ферра Бергдит предупреждала, что жрецы мертвого мира питаются им, как и его демоны.

Наконец их привели в небольшой домик, где обоим удалось помыться с дороги и поесть. Молодые жрецы отвели гостям маленькую комнату с белыми стенами, низким круглым столом, большой периной на полу и расшитыми подушками, которые здесь заменяли стулья. По всем углам стояли глиняные сосуды с пахучими растениями. Один из жрецов велел опустить ставни к вечеру: ночью ожидалась сильная песчаная буря.

– Это опасно? – спросила Илва.

– Нет, если будете соблюдать правила, – сказал юноша. – Меня зовут Нэйх, я племянник Верховного жреца, которого вскоре будут чествовать последний раз, а затем приветствовать его преемника. Если вам что-то понадобится, вы найдете меня в храме или в соседней постройке, где под окнами стоит жертвенная жаровня. Завтра вам расскажут о новых обязанностях, а пока отдыхайте и присматривайтесь.

После этого Нэйх вышел, и Илва, вздохнув с облегчением, опустилась на одну из подушек. Оба разулись, а Терхо вскоре стянул и рубашку – в комнате было так жарко, что после недавнего мытья на теле вновь выступил пот.

– Ты хочешь спать? – спросил он, не оборачиваясь.

– Сейчас вряд ли получится: слишком много впечатлений, – призналась Илва. – Да и к этому воздуху нужно привыкнуть. Но если ты устал, то можешь лечь, я не буду тебя беспокоить.

– Не так уж и устал, – улыбнулся Терхо и сел рядом с ней. Его круглое простодушное лицо, в котором было что-то от резного древнего тотема, ярко-голубые глаза, забавно вздернутый нос, чувственные губы, – все это снова было близко, как в доме ферры Изунэрр. Впрочем, теперь Илва видела не загадочного гостя из Маа-Лумен, а молодого колдуна, который пришел из иного мира, с ворохом мрачных тайн и воспоминаний, с очень своеобразными представлениями о добре и зле.

Но прежде всего она видела мужчину – живого, молодого, сильного, с горячей кожей и напряженными от волнения мускулами. И он видел в ней женщину, которая с обретением ведьминского дара выглядела уже не миловидной и полнокровной крестьянкой, а опасной красавицей, знающей цену себе и другим, отбросившей неловкость и стыд вместе со всей шелухой людских заблуждений.

Их уже никто не мог остановить. Илва слышала, что опасность обостряет вожделение, но для нее куда более волнующим было чувство покоя, пусть и мимолетное, хрупкое, как сама жизнь. То, что было невозможным в момент первого поцелуя, в совместную ночь на заливе, в тяжелой дороге к городу, теперь властвовало над телами и душами, переливалось самыми нежными и буйными красками. Капли света, просочившиеся сквозь щели в ставнях, проплывали по их плечам, рукам, спинам, пока они жадно целовались и избавляли друг друга от одежды. Платье Илвы бесшумно соскользнуло на пол, затем она помогла Терхо снять с нее исподнее и с лукавой улыбкой раскрылась перед ним – обнаженная, загорелая, пахнущая дорогой, луговой травой, парным молоком.

– Иди ко мне, – промолвила она, кокетливо сгибая ноги.

– Какая же ты красивая! – прошептал Терхо и стал гладить шею и грудь Илвы. Потом за него уже говорили поцелуи, которыми он жадно покрывал ее тело, а она не желала оставаться в долгу и тянула его к себе снова и снова. Они сплелись прямо на полу, укрыться было нечем, но никто из них об этом не подумал. Когда губы уже саднили от поцелуев, тела покрылись испариной, а Илва откровенно стонала от нетерпения, Терхо сжал ее запястья над головой и толкнулся внутрь.

Первое мгновение было бережным, осторожным, будто он боялся не только за нежное женское тело, но и за раны в душе, еще не успевшие зажить. Однако Илва сама подбодрила его, без слов, а лишь обвивая и поглаживая бедра, покусывая мочку уха, щекоча шею и грудь своим дыханием.

Тем временем ветер шумел за окном, ставни жалобно поскрипывали, буря набирала обороты, но не могла заглушить стук их сердец. И вскоре она подстроилась под ритм их движения, стала аккомпанировать чарующему парному танцу, в котором оба и вели, и подчинялись. Мир песка приютил их, ящерицы слышали их вздохи и тоже связывались в страстный узел. И когда обессиленная, почти безумная от блаженства Илва забылась на груди Терхо, погрузился в сон и весь край, невольно покорившийся их общей власти.