Текст книги "Нареченная ведьма (СИ)"

Автор книги: Людмила Семенова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Деревенский целитель 2. Нареченная ведьма

Глава 1

Илва оттирала песком пригоревшее молоко со стенок котелка, сквозь зубы ругая и повариху, и другую судомойку, которая опять подтерла сковородки и пол одной и той же тряпкой. И теперь эта тряпка, скомканная, влажная и вонючая, покрытая клочками сырого фарша будто струпьями, валялась посреди стола – того самого, на который Илве полагалось ставить чистую посуду!

Впрочем, она успела уяснить, что здесь, в захудалом трактире на перекрестке торговых путей, не имеет смысла взывать к чужой порядочности и даже к домашним духам – Эйнар, ее бывший возлюбленный, когда-то уверял Илву в их существовании. Но его слова и убеждения, увы, не прошли испытание на прочность.

Хозяина не волновал порядок, чистота и репутация – только прибыль, а без нее он бы не остался в столь бойком месте. То, что торговцам и коммивояжерам после его харчей вскоре приходилось бежать в ближайшие кусты, было здесь скорее предметом для шуток. Особенно зубоскалили девицы, разносившие пивные кружки: впрочем, у них были причины недолюбливать гостей, которые заранее считали, что служанка идет к пиву бесплатным дополнением.

Но Илва все еще не могла отказаться от старых привычек. Ее детство и юность прошли в зажиточном доме, где главным украшением была чистота, а потом она встретила целителя Эйнара, бежала с ним и обрела пристанище на хуторе доброй и простодушной крестьянки Стины. Там тоже все радовало глаз, от свежевыбеленных стен дома до розовых кустов в палисаднике, и в мастерской Эйнара светлая аура шла рука об руку с образцовым порядком.

Пока не появилась та, кто все разрушил, – проклятая ведьма Майре, охмурившая не только Эйнара, но и прочих обитателей хутора.

Илва бежала с хутора назад в отцовский дом, невольно чувствуя себя крысой, покидающей тонущий корабль. Тогда она еще не знала, что носит под сердцем ребенка Эйнара, но по– видимому, животный инстинкт подсказал ей, что пора спасать и свою жизнь, и нечто еще более уязвимое и драгоценное.

Однако бегство лишь отдалило самое страшное – Майре явилась снова, уже со своим подручным, и они не просто украли у Илвы ребенка, а забрали все. О том, что сделал этот подонок с ней самой, Илва старалась не вспоминать. Отец после тех событий перенес удар, несколько месяцев пролежал в параличе и однажды просто не проснулся поутру. Впрочем, до этого Илва успела сказать ему много простых и пронзительных слов, более драгоценных, чем самое красноречивое напутствие духовника. И в его взгляде, мутном от болезни, но вполне осознанном, ясно читался призыв отыскать и спасти украденную внучку. И отомстить – уж смирением, которое внушала вера в Единого Бога, отец никогда не отличался…

В то же время его кончина, как-то ни ужасно, вызвала у Илвы облегчение. После потери дочери она не смогла бы долго нести еще и этот груз, тем более что прислуга разбежалась, решив, что пропахший лекарствами дом навеки проклят нечистой силой.

А что делать одной в опустевшем жилище? Илва привыкла трудиться для близких, а одиночество стало сущей пыткой: ей мерещился плач младенца, скрежет крысиных лап по полу, мерзкое хлюпанье, будто кто-то ковырялся в сыром кровоточащем мясе. Вероятно, эти уроды принесли с собой столько черной дряни, что она намертво въелась в стены, впиталась в еду, висела ядовитой пылью на слюдяных окнах.

В итоге дом пришлось продать за бесценок: молва о случившемся благодаря прислуге разнеслась быстро, и мало кто хотел жить в таком месте. Потом Илва вновь отправилась в путь и так очутилась в скверной деревушке, где люди больше пили, чем работали. Ей пришлось мыть посуду в трактире, потому что работы получше не подвернулось, будто и впрямь ведьминское проклятие легло на всю ее жизнь. А еще она таскала воду из колодца, сама подогревала ее в очаге, чтобы пальцы не одеревенели вконец, помогала служанке отмывать бар от остатков еды, табачных крошек и рвотных масс.

Днем Илве удавалось выпить пару стаканов спитого чая, оставленного кухаркой, и сжевать кусок хлеба с заветренной колбасой. А вечером она уединялась в тесной каморке, съедала свой скудный ужин и ложилась в неуютную постель. Несмотря на безумную усталость, Илве редко удавалось выспаться: порой она до рассвета металась в раздумьях, как жить дальше.

И куда податься? Больше всего манила Кесса, незнакомый, но уже ненавистный город, откуда явилась Майре. Может быть, ведьма вернулась туда вместе с ее дочерью? Илва знала, что не успокоится, пока не нападет на след, а потом либо отвоюет ребенка, либо погибнет сама. Узнать бы еще, где Эйнар!

«Нам следовало поговорить задолго до появления Майре» – примерно так сказал он Илве, когда она вспылила и заявила, что ей надоело быть просто другом и помощницей. И в самом деле, как бы сложилось, если бы они поговорили раньше?

Да, вероятно, не было бы пожара на хуторе, Стина осталась бы жива, уцелел бы отец Илвы и ее родной дом, – но зато не родилась бы и дочь. Ее Джани! Илва дала девочке священное имя, надеясь таким образом оградить ее от родового проклятия. Ведь как ни крути, Эйнар, ее отец, был колдуном с темной кровью и энергией, хоть и нашел отдушину в целительстве.

Имя не уберегло, но оставалась любовь, тоска и безумная ненависть к ведьме. В этом Илва и рассчитывала черпать силу для поисков Джани.

Внезапно ее мысли прервал визгливый возглас поварихи:

– Ах ты дрянь! Куда полезла⁈

Илва выглянула из закутка, где скребла посуду. На полу возилась местная кошка – она успела перевернуть котелок с кашей и теперь топталась в ней всеми лапами. Повариха грубо дернула кошку за загривок и почти отбросила в сторону, отчего та жалобно взвизгнула. А тетка поспешно собрала кашу с пола в совок и бросила обратно в котел, отчего у Илвы глаза полезли на лоб.

– С ума сошла? – не сдержалась она. – Ты эти помои постояльцам на стол собираешься ставить?

– А что, выбрасывать прикажешь? – пожала та пухлыми плечами. – Хозяин по голове не погладит, а они с голодухи уж как-нибудь перебьются – чай не во дворец на званый ужин пришли!

– Перебьются? Да после немытого пола хорошо, если они живы останутся!

– А ты бы лучше сама пол помыла, вместо того, чтоб жизни учить! – огрызнулась повариха и водрузила котелок на стол. Потом она куда-то отошла, а Илва стремительно вынесла котелок во двор и вылила в выгребную яму. Вернувшись и застав опустевшую посуду, повариха побагровела от злости:

– А где жратва? Ты, что ли, выкинула?

– Ничего я не выкидывала, – невозмутимо отозвалась Илва. – И вообще никакую жратву не видела: у меня своих дел по горло.

– Врешь и не краснеешь, выскочка! – крикнула повариха, так что жилы на ее лице и оплывшей шее угрожающе вздулись. – Ты эту кашу стряпала, чтоб выбрасывать?

– А ты это называешь стряпней? Крупу в воду покидала, кое-как на огне разогрела, – да в нашем доме свиней так не кормили! Соль да масло, поди, к себе в карман таскаешь?

– Ну и вали в свой дом, – хмыкнула тетка, – коли здесь что-то не нравится! Мы люди простые, никого на цепь не сажаем!

– Что за шум, а драки нету? – послышался голос трактирщика. Видимо, он выпроводил последних гостей, так как близилась ночь, и выглядел усталым и раздраженным.

– Эта белоручка наговорила мне гадостей и выбросила целый котел свежей каши в яму с дерьмом! – выпалила повариха. – А я мучилась, стряпала, чтоб все ладно было…

– Да не болтай ты, балаболка! Будто я тебя первый день знаю! «Мучилась» она, как же, – проворчал хозяин, отстранив ее и угрожающе взглянув на Илву. – А ты, девка, что-то много себе позволяешь, больно гордая! Ничего, пообломаю еще твою гордыню…

Илва почувствовала, как горят щеки, но ей хватило выдержки не отвести взгляд. А хозяин, удовлетворенно хмыкнув, добавил:

– Знаете что, курицы… Ты давай-ка проваливай отсюда, – он подтолкнул повариху к двери, – а с тобой я еще потолкую.

Тетка поморщилась: ей явно хотелось посмотреть, как хозяин поставит на место зарвавшуюся судомойку, но она не посмела возражать. Оставшись наедине с Илвой, тот смерил ее взглядом, полным презрения и упоения от собственной власти.

– Придется тебя наказать, моя норовистая кобылка, – сказал он и быстрым, тренированным жестом выхватил из брюк жесткий ремень. Затем, свернув его пополам, со всей силы стегнул по рукам Илвы, которые та сложила впереди.

Вскрикнув от боли и растерянности, Илва попятилась от него прочь, а хозяин помахал ремнем и противно хихикнул:

– Да не бойся! Как баба ты меня не интересуешь: вижу, что потасканная, залежалый товар, а я молоденьких и свежих люблю! Небось и родить успела? Сбагрила родне, а сама на поиски приключений подалась! Рассчитываешь здесь зажиточного мужика подцепить?

– Успела… – тихо произнесла Илва и от души плюнула в его лицо. На пару мгновений мужик оцепенел, потом затрясся от злости и ударил молодую женщину уже пряжкой ремня. Та угодила ей в лоб, рассекла бровь до крови, и из глаз Илвы брызнули слезы. Трактирщик, наслаждаясь эффектом, еще раз замахнулся, но вдруг его повело на ровном месте. Он еле устоял на ногах и выронил ремень.

– Что за черт! – крикнул он и опять поскользнулся.

Под ногами у него растекалось месиво, похожее на выброшенную Илвой кашу, но его было очень много, куда больше, чем в том злополучном котелке. Подгнившие доски пола растрескались, и каша сквозь щели ползла на поверхность, источая неаппетитный запах и дымясь. Трактирщик не удержался, упал в месиво руками и лицом, завыл от боли, – видно, каша сильно его обожгла.

А Илва замерла как соляной столб и смотрела на это без злорадства или жалости. Внутри был только холод смутного предчувствия, будто грядет нечто уже знакомое, виденное и непреодолимое. Потусторонние силы у нее на глазах забирали других – Эйнара, Стину, Джани, отца, – и почему-то щадили ее, но что же будет теперь? Неужели придется идти в ад вместе с этим нелепым мужланом?

Послышались шаги, над стонущим трактирщиком вырос высокий силуэт в черном плаще с капюшоном. Он вырвал ремень из его рук и стянул шею. Трактирщик захрипел, в последний раз уставился на Илву покрасневшими глазами, а затем его тело обвисло.

– Горшочек, не вари! – насмешливо произнес убийца, и отвратительное месиво стало таять, оседать, уползать сквозь щели. Вскоре на полу не осталось ни капли каши, только в воздухе висел смрад – впрочем, к этому Илва за время работы в трактире успела привыкнуть.

Наконец она осмелилась поднять глаза на незнакомца. Он чуть откинул капюшон, и в полутьме мелькнуло неестественно бледное лицо с запавшими глазами, похожее на гипсовую маску. Илва слышала на ярмарках, что где-то в далеких южных краях люди развлекаются на карнавалах в таких масках и диковинных нарядах.

Но этот пришелец явно не намеревался шутить. Он шагнул вперед, и молодая женщина смогла рассмотреть, что глаза у него маленькие, блекло-голубые, с крохотными точками зрачков. Однако в них сквозил разум, холодный и пронзительный, как лезвие бритвы, – когда-то Илва уже видела очень похожий взгляд, разве что чуть затуманенный похотью. А этот человек смотрел на нее бесстрастным взором исследователя, поймавшего редкое насекомое и еще не решившего, как с ним поступить.

– Кто ты такой? – с ужасом выдохнула Илва. – Что тебе от меня нужно?

И тут в памяти всплыло, где и когда был подобный взгляд! У того насильника, который вырвал из кроватки ее плачущую дочь и передал ту в руки ведьмы. А потом устроил дьявольскую потеху над ее телом, но это уже мало волновало Илву – все заслонила душевная боль, а потом сознание вовсе сдалось. Очнувшись, она увидела только пустую кроватку и валяющуюся на полу расписную погремушку из дерева.

Эта погремушка хранилась у Илвы в сумочке на поясе, как последний оберег связи с дочерью, средоточие ее любви и тревоги, способной защитить родное дитя на всяком расстоянии. А больше ничего не осталось, кроме души и чувств, – быть может, за ними и пришел незнакомец?

Вдобавок ко всему у ее ног валялся труп трактирщика, обезображенный и жалкий. Повариха не показывалась, другие прислужницы успели уйти домой, – значит, незнакомца больше никто не видел! Илва сообразила, что если убийца сейчас исчезнет, обвинить могут именно ее, и тогда дочь будет потеряна навеки. Кто вступится за одинокую бездомную крестьянку, над которой висит проклятье, кто ей поверит?

А пришелец, казалось, никуда не торопился, и его взгляд, к отвращению Илвы, лишал последних сил, будто выпивал их. Мысли путались, пламя гнева превращалось в золу, и она чувствовала только дикую усталость и опустошение. В конце концов, бежать было некуда: и труп, и убийца забаррикадировали дорогу, а через крошечное оконце в кухне, затянутое грязной жирной слюдой, могла пробраться разве что кошка. За пару мгновений незнакомец сократил расстояние между ними до неприличного, и Илва вдруг подумала: уж не намерен ли он сделать с ней то же, что и тот насильник?

Впрочем, что тут удивительного? Похоже, у некоторого сорта мужчин такая мысль сама собой рождалась при взгляде на безоружную и беззащитную женщину, вне зависимости от ее красоты.

Несмотря на страх, Илва нашла силы, чтобы брезгливо усмехнуться, и незнакомец вдруг спокойно произнес:

– Ну что же, Илва, посмеемся вместе.

И прежде чем девушка успела что-то ответить, перед ее глазами полыхнуло синевато-сизое пламя, вырвавшееся из-под век таинственного убийцы. В его собственных глазах больше не было ни зрачка, ни белка, они превратились в бесплотные огни вроде тех, что блуждают в дремучих лесах и на болотах. И теперь эти огни прожигали Илву изнутри, будто ей в горло вливали расплавленный металл.

Не в силах даже охнуть, Илва пошатнулась и стала оседать на пол. Попутно она задела локтем какую-то утварь, и та с грохотом рассыпалась, но никто больше не явился на шум. Почему-то именно эта мысль, такая нелепая в свете всего происшедшего, мелькнула последней в ее истомленном рассудке, и Илва почти с благодарностью приняла наступившее забытье.

Неизвестный в плаще быстро проверил, на месте ли деревянная игрушка, затем подхватил бесчувственную молодую женщину на руки. Грубый башмак соскользнул с ее ноги и остался валяться на засаленном полу. От него уже не было никакой пользы, как и от всего этого завшивленного трактира.

С Илвой на руках незнакомец отправился к выходу, переступив через труп хозяина, затем миновав распахнутую дверь в каморку. Там у порога распласталась повариха, еще дышавшая и уставившаяся в потолок остекленевшими глазами. Но воздуха и сил в ней оставалось совсем немного.

Во дворе он затащил Илву на спину большого белоснежного коня, невероятно мощного и красивого. Крепко держа женщину перед собой, похититель потянул за узду, и конь охотно пустился вскачь. Из-под его копыт отчаянно брызгала рыхлая от недавнего дождя почва, будто проливала по кому-то слезы.

Глава 2

Когда Илва открыла глаза, над ней был высокий белый потолок. Впервые за долгое время она видела что-то безукоризненно чистое, но это совсем не воодушевляло ее. Белизна казалась такой же мертвой и зловещей, как глаза незнакомца, что забрал ее.

И еще Илву встревожило чувство колебания, будто пол и стены слегка покачивались подобно гамаку, в котором она иногда дремала летними ночами в деревне. Ветерок в Маа-Лумен был в это время легким и безмятежным, словно колыбельная песня, и воспоминания вновь нахлынули вместе с непрошеными слезами. Илва быстро и зло вытерла их, не желая демонстрировать похитителю свою слабость. А в том, что он очень скоро напомнит о себе, не приходилось сомневаться.

И он появился, словно по волшебному сигналу, – только звук шагов и открывшаяся дверь подсказывали, что перед Илвой смертный человек, а не вездесущий дух. Мужчина успел снять плащ с капюшоном и был одет в добротную светлую рубаху, бархатный жилет, черные штаны и сапоги с мягкой подошвой. На вид ему было около сорока лет, на гладко выбритом бледном лице выделялись маленькие, но проницательные голубые глаза. Еще Илва приметила несколько седых прядей в его темных волосах, будто те были присыпаны пеплом, и невольно поежилась.

В следующий момент в памяти всплыла Майре – с такой же сединой, такими же блестящими светлыми глазами и бесстрастным лицом, похожим на маску, – и Илва с ужасом сцепила руки под пледом, что накрывал ее. «Родственник?»

Мужчина подошел ближе, невозмутимо проследил за ее движениями и сказал:

– Проснулась. Тебе нужно привести себя в порядок и поесть.

Никаких вопросов, никакого беспокойства о ее состоянии, – впрочем, этого и стоило ожидать. Есть Илве совсем не хотелось, но она предвидела, что ей понадобятся силы, а кроме того, попросту боялась спорить с этим человеком. Она лишь отважилась спросить:

– Кто вы такой? Где мы?

– Меня зовут Гуннар, и мы сейчас направляемся в Юма́латар-Саари, – ответил мужчина. У Илвы вновь похолодело внутри: пресловутый край славился своими кораблями и мореходами, а также – необычайно могущественной магией, о которой в Маа-Лумен знали лишь малую часть. Якобы местные жители благодаря волшебству могли носиться по воздуху, готовить пищу без огня, общаться на расстоянии и любоваться удивительными движущимися картинами. Насколько все это соответствует истине, Илва не могла судить – люди из Юмалатар-Саари редко приезжали на другой берег Кю́льменского залива и считали его жителей диковатыми и неотесанными.

Но кое-что Илва знала наверняка: для поддержания и баланса такой концентрации магии, чтобы она не развеивалась и в то же время не уничтожила все живое, им были нужны молодые и здоровые женщины из Маа-Лумен. Те не так часто владели магическими навыками, но, согласно легенде, несли в себе некое живительное пламя, способное закалить тела и души будущих колдунов еще в материнской утробе. Мудрецы объясняли это тем, что Маа-Лумен стоит на пересечении миров, которые за минувшие века наделили землю и людей особой выносливостью к черной ауре. Поэтому чародеи из Юмалатар-Саари любили брать землячек Илвы в жены или любовницы, и отнюдь не всегда добровольно – специальные наемники похищали и увозили девушек, а на чужбине у них отбирали новорожденных детей и отправляли на все четыре стороны.

А Гуннар был могущественным чародеем, после всего увиденного в трактире Илва в этом не сомневалась. И с горькой усмешкой подумала: что же еще ему могло понадобиться от нищей, бездомной, одинокой девушки? В конечном счете все опять сводилось к ее телу и было старо и противно, как весь этот опостылевший мир…

Гуннар, впрочем, лишь бесстрастно улыбнулся ей в ответ и промолвил:

– Я не собираюсь больше тебя трогать, Илва, – конечно, если ты сама будешь вести себя благоразумно. Но могу заверить, что меня послали не ради твоего тела.

– Кто тебя послал? И что им нужно? – выпалила Илва, подскочив на постели. Тут помещение вновь качнулось резче прежнего, она застыла в изумлении, и Гуннар вновь усмехнулся над ее неосведомленностью.

– Не удивляйся: мы сейчас находимся на пассажирском корабле, – пояснил он. – Здесь есть все, что может понадобиться, – чистая вода, мыло и новая одежда. Я оставлю тебя, а когда будешь готова, мы пойдем обедать и я расскажу все, что тебе следует знать.

Эта галантность совсем не вязалась с тем, что Гуннар сделал с трактирщиком, и Илва решила быть настороже. Но к ее большому огорчению, в комнате не нашлось ничего, чем при необходимости она могла бы отбиться, – зеркало было отлито из какого-то металла, у щетки для волос оказались мягкие зубцы.

За маленькой дверью располагалась мраморная раковина с краном, и теплая вода из него потекла сама, едва Илва подставила руки. Те плохо слушались от волнения, но Илва кое-как ополоснулась, причесалась и заплела косу. На вешалке висела светлая шелковая рубашка и темный сарафан из красивой переливчатой ткани, а к ним прилагались черные туфли с пряжками, на низком каблуке. Поначалу Илве было не слишком удобно в такой обуви, но при появлении Гуннара она быстро взяла себя в руки и даже сдержанно улыбнулась.

– Вижу, ты вновь удивлена, – констатировал он, окинув ее взглядом.

– Я подумала, сколько песка и щелока приходится извести ради одной такой рубашки, – вдруг промолвила Илва, – сколько перетаскать ведер с водой. А руки у ваших прачек, наверное, стерты до мяса?

– В Юмалатар-Саари все по-другому, – усмехнулся Гуннар, – мы давно отказались от этого варварства, и такую одежду здесь носит большинство женщин. Но ты все узнаешь со временем. Сейчас следуй за мной: обед уже ждет.

Пожав плечами, Илва направилась к двери: любопытство понемногу брало верх над страхом, к тому же откровенно хотелось есть. Они вышли в узкий коридор, устланный ковром, через маленькие окна виднелось притихшее море, в котором отражались тусклые лучи северного солнца. Поначалу девушка ступала неуверенно: ей то и дело чудилось, что пол вот-вот закачается и собьет ее с ног. Но Гуннар будто не замечал ее неловкости, и Илве пришлось взять себя в руки.

В конце коридора оказался просторный зал с большими окнами и колоннами, увитыми диким виноградом. Столы, накрытые белыми скатертями, ледник, в котором красовались нарядные бутылки с вином, кухонный уголок с какими-то диковинными ящиками и приборами, от которых исходил пар, тепло и аппетитные запахи, – от всего этого изобилия у Илвы невольно закружилась голова. Когда-то Эйнар водил ее в большой трактир в ближайшем городке Липио, слывший лучшим в окрестностях, – там подавали оленину с ягодным соусом, которая таяла во рту, прозрачный бульон в белых чашках и очень вкусные пирожные. И все же он не шел ни в какое сравнение с тем, что Илва видела теперь, когда рядом стоял чужой и равнодушный мужчина.

– Ну что ты замерла? Проходи, – невозмутимо сказал Гуннар и проследовал к одному из столиков. Илва немного помялась, но затем присела на отодвинутый им стул и осмотрелась. Вскоре к ним подошел лакей в черном фраке, и Гуннар деловито сказал:

– Принеси нам хлебную корзину, сыр, рыбу на углях, фрукты и кофе. И графин с водой, разумеется.

Лакей поклонился и исчез, а через некоторое время вернулся с подносом. В корзине был хрустящий обжаренный хлеб и две плошки с маслом, а на большой тарелке – сыр, порезанный ломтиками и тонкой извивающейся стружкой. Разлив воду по стаканам, лакей вновь удалился.

Илва отпила немного, не решаясь притронуться к еде, и осторожно спросила:

– Скажи все-таки честно, Гуннар: ты везешь меня в рабство?

– Ты слышала когда-нибудь, чтобы с рабынями так обращались?

– Я много раз слышала, что никакие блага не дают просто так, – решительно произнесла Илва. – А платить за всю эту роскошь мне нечем: ты помнишь, откуда меня вытащил.

– Да как такое забыть! – улыбнулся Гуннар. – Тамошняя кухня не сравнится с этой, не так ли? Ешь, пожалуйста, не обижай тех, кто готовил.

С этим Илва не могла поспорить, отломила хлеб и намазала маслом. Стоило отдать должное: он был очень вкусным, как и все остальное, что подали к обеду. Она старалась есть сдержанно, но аппетит волей-неволей разыгрался и будто хотел наверстать упущенное за время полуголодного существования в трактире. Сам Гуннар ел мало и порой двусмысленно усмехался, наблюдая за ней.

– И все же ты обещал что-то мне рассказать, – настойчиво произнесла Илва, доев свою порцию.

– Что-то – обещал, но не все и сразу, помни об этом, – кивнул Гуннар. – Видишь ли, Илва, я только исполнитель, а вот те, кто послал меня за тобой, – они кровно заинтересованы в том, чтобы найти твою дочь.

– Что ты сказал⁈

Илва подскочила на месте, едва не опрокинув тарелку, и почти схватила Гуннара за рукав, но он успел отстраниться и холодно ответил:

– Учись держать себя в руках, Илва, вскоре это очень пригодится! Я мог бы вообще с тобой не разговаривать, но все же оказываю такую милость – так веди себя цивилизованно, а не как дикарка, воспитанная в пещере!

– По мнению тех, кто живет в Юмалатар-Саари, я таковой и являюсь, – парировала Илва. – Но знаешь, Гуннар, любая женщина придет в неистовство, услышав от незнакомца про свое украденное дитя!

– Допустим, но привыкай, что в новой жизни не тебе предстоит задавать вопросы. И для начала скажи мне: твой… бывший возлюбленный рассказывал тебе, кем были его родители?

– Того, о ком вы говорите, звали Эйнар, – заметила Илва, – или зовут, если он еще жив: я уж и не знаю… А про родителей он говорил мало и неохотно. Мать – простая крестьянка, а отец якобы колдун, жрец мертвого мира. Эйнар никогда его не видел, но знал, что тот был очень жестоким человеком, и даже нечистые духи его не любили.

Гуннар выразительно кивнул, затем достал из кармана небольшую гравюру и протянул Илве.

– Мне велели показать тебе это. Узнаешь?

Девушка изумленно всмотрелась: мужчина, изображенный на портрете, был невероятно похож на Эйнара, только его черты были значительно грубее и резче. В то же время лицо было лишено чувственных красок и переливов, свойственных бывшему целителю. Оно походило на скульптуру, которую бросили высекать на полпути.

– Это и есть отец твоего парня, – заключил Гуннар. – Его имя – Туомас, он был наследником очень богатого и могущественного колдовского рода, близкого к княжескому двору в Юмалатар-Саари. С детства он не знал никаких отказов и запретов: за сильный врожденный дар ему прощалось практически все. Однако это не удержало Туомаса при дворе, и достигнув полной зрелости, он подался в леса. В Юмалатар-Саари власть человека над природой и потусторонним миром была уже достаточно велика, а его притягивала необузданная стихия, которая еще в состоянии дать ему честный бой.

– И так он оказался в Маа-Лумен?

– Именно. Ему давно прочили невесту с хорошей кровью из этих краев, но Туомас предпочитал совершать набеги на деревни и хутора, вместе с несколькими лесными духами-прихлебателями, и брать девушек силой…

При этих словах Илва болезненно поморщилась, но Гуннар лишь искоса взглянул на нее и продолжил:

– Среди них, как ты понимаешь, была и мать твоего Эйнара. В отличие от многих, она не стала избавляться от плода – уж не знаю, святая она или дура: растить колдовское отродье в деревне та еще участь! Но это нас уже не интересует…

– Туомас знал об этом?

– Этого я не могу сказать наверняка – он погиб вскоре после того, как ребенок был зачат. Случилось это так: в день Великого весеннего шабаша Туомас отправился в лес и в разгар веселья затеял игру. Навел морок на жителей ближайшего хутора, будто в их дом попала молния и начался пожар! Очевидцы потом рассказывали, что ясно слышали, как кричат дети, как стонет домашняя скотина, не в силах выбраться из горящего хлева, и чувствовали, как их кожу опаляет пылающее сено, а глаза ест дым. Но все это было просто иллюзией – искусной, правдоподобной и безумно жестокой.

Последние слова Гуннар произнес без всякого осуждения или жалости, лишь с сухой констатацией, и Илва осторожно спросила:

– Значит, никто не пострадал?

– Крестьяне отделались синяками и ссадинами, пытаясь убежать от воображаемого огня. А вот сам Туомас… Видишь ли, на духов избыток человеческих эмоций порой может подействовать так же, как вино на нас, особенно если речь об очень сильном страхе или похоти. В тот момент концентрация энергии оказалась предельно высокой, еще и из-за шабаша, и обезумевшие демоны бросились на Туомаса, оказавшегося рядом. Это было нечто вроде оргии, которые устраивали божества в одной древней южной цивилизации. Они просто разорвали его на части и разметали их по лесу, так что земля была покрыта кровью, а внутренности валялись в овраге.

– Какой кошмар, – невольно прошептала Илва.

– Ну, так-то он получил по заслугам, Илва, а колдовской мир не прощает такой самоуверенности. Преданность духов надо ценить и помнить, что они не марионетки, а свободные существа, и уж поверь, далекие от сантиментов.

– И все равно, это слишком ужасная смерть, тем более что в тот раз он никого не убил…

– Скажи это тем, кто потом много лет страдал бессонницей и кошмарными видениями, – пожал плечами Гуннар. – Но вернемся к нашим делам: родителей у Туомаса в тот момент уже не было – только умирающий дед, патриарх рода, и тетка, очень сильная ведьма, приближенная к самой княгине. Твоему Эйнару она, соответственно, приходится двоюродной бабкой, и именно по ее приказу я прибыл за тобой.

– Но почему? У нее нет собственных детей?

– Есть дочь и внучка, которых она обучала магии с детства. Но колдунам такого ранга всегда нужен большой круг преемников, а в твоем ребенке вдобавок есть наследие пересекающихся миров. Такие потомки в Юмалатар-Саари на особенно хорошем счету!

– Я наслышана, – сказала Илва сквозь зубы. – Выходит, прямые наследницы не оправдали ожиданий, и она велела искать Эйнара? А потом, так и не найдя его, решила взяться за нас с дочкой?

– Это уже детали, – сказал Гуннар, откинувшись на спинку стула. – А я хочу сказать, Илва, что отыскать тебя было нелегкой задачей, даром что ты обычная девчонка и пряталась в занюханном трактире, а не в ином измерении. Но я все-таки тебя нашел, сумев по крупицам восстановить все случившееся! Я сумел разузнать все, начиная от дня рождения твоей дочки и кончая датой, когда умер твой отец.

– И что, мне следует воздать тебе хвалу? Особенно после того, что ты сделал с людьми, которые ни в чем перед тобой не провинились!

– О, ты вдруг решила оплакать бывшего хозяина? Речь сейчас не об этом, – отрезал Гуннар. – Я хочу донести до тебя, что мы нашли бы и Эйнара, если бы могли! И раз даже нам о нем до сих пор ничего не известно, то парень либо мертв, либо пребывает в каком-то из иных миров – если будешь хорошо себя вести, мы, вероятно, что-то о них тебе расскажем. Но так или иначе, на бывшего возлюбленного не рассчитывай.

– Я давно уже не рассчитывала на него, – вздохнула Илва, – с тех пор, как его очаровала пришлая ведьма. А раз он после этого пропал – значит, и не пытался бороться. Это его выбор, а меня теперь волнует только моя дочь.

– И не только тебя, к твоему же счастью! Надеюсь, теперь тебе понятно, как глупо было рассчитывать, что ты сама ее отыщешь?

– Ты и об этом знаешь?

– Для этого не надо быть прорицателем, – заверил Гуннар. – Но твоя тяга к дочери и ее потребность в материнской ауре и энергии могут связаться и превратиться в сильный магический артефакт, который поможет ее найти. Не исключено, что ведьма и демон, помогающий ей, прячут ребенка в ином измерении, а то и в самом Нижнем мире. Ферра Изунэрр – так зовут колдунью, пославшую за вами, – умеет проникать через барьеры, но без тебя поиски будут гораздо дольше и труднее. Ты можешь стать идеальным инструментом: компас, магнит и приманка в одном лице.

– Приманка? – проговорила Илва.

– Да, – кивнул мужчина, – а чего ты хотела? Кто недавно говорил, что блага не раздают просто так? Сделаешь то, что от тебя требуется, – получишь место в доме ферры Изунэрр и возможность постоянно видеть дочь. Откажешься – не увидишь ее никогда, равно как и Эйнара. Выбор за тобой, Илва!