355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Луи Жаколио » Сердар » Текст книги (страница 13)
Сердар
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 20:27

Текст книги "Сердар"


Автор книги: Луи Жаколио



сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 36 страниц)

ГЛАВА II

Раненый. – Тота-Ведда. – Срочная помощь. – Охоте на пантеру. – Открытие Нухурмура. – Таинственные пещеры. – Оставленный на берегу. – Догоняющий лодку. – Ури! Ури! – Возвращение в пещеры.

Моряк не успел еще прийти в себя от удивления, как невдалеке послышался выстрел и кто-то закричал от боли и испуга.

– Пришвартуй лодку и… ко мне! – донесся в ту же минуту возглас Сердара.

Барбассон выполнил приказ и в несколько прыжков очутился около Сердара.

Там, барахтаясь и испуская жалобные стоны, на лесном мху лежало безобразное существо.

Руки и ноги у него были невероятной худобы, почти одни кости, нервы и мускулы на которых были натянуты, как сухожилия. Цвет кожи его был черен, как сажа, а пальцы на ногах, худые и длинные, были так же подвижны, как и на руках, и сгибались внутрь, как у обезьян. С первого взгляда его можно было принять за одну из них, не будь у него довольно большой, курчавой головы и не отсутствуй шерсть на всем его теле. Из раны в правом боку сочилась кровь. Это заставило Сердара предположить, что пуля попала в легкое.

Бедное создание смотрело на него с таким ужасом, который брал, по-видимому, верх даже над его страданиями. Барбассон, взглянув на него, ошибся сначала в его происхождении.

– Ха! – воскликнул он довольно равнодушно, – вы подстрелили обезьяну! Бедному животному, черт возьми, недолго осталось жить.

– Вы ошибаетесь, Барбассон, – грустно отвечал ему Сердар, – это один из несчастных Тота-Веддов, скрывающихся в этих уединенных местах от людей, которые относятся к ним более жестоко, чем дикие звери. И я тем более огорчен этим случаем, что они вполне безобидные существа. Но что делать? В нашем положении мы должны быть крайне осторожны. Я принял его за шпиона, за этого проклятого Кишнаю, который, по словам Рама-Модели, несколько дней уже как шныряет по равнине.

– Вы не виноваты, Сердар.

– Я заметил какое-то странное движение среди листвы, когда мы приближались к берегу, и решил доискаться причин этого движения, а несчастный вместо того, чтобы убежать, как они обычно поступают, попробовал притаиться, как настоящий шпион. От этого все и произошло.

– Вы говорите, что Кишная шныряет по окрестностям? – спросил Барбассон, взволнованный этой новостью больше, чем раной туземца. – Вы не говорили нам об этом.

– Зачем нарушать спокойствие Наны Сахиба? Несчастный принц считает себя в полной безопасности в этих пещерах, да времени всегда хватит, чтобы предупредить его в случае опасности. Рама-Модели вернулся вчера в Нухурмур.

– Знаю… Его очередь была следить за равниной. Он утверждает, что не встретил ничего подозрительного.

– Однако мы болтаем с вами, – сказал Сердар с сожалением, – не думаем помочь этому несчастному, который, быть может, ранен смертельно. Помогите мне, Барбассон! Перенесем его в лодку. День клонится к вечеру, и здесь становится слишком темно.

Взобравшись в лодку, Сердар и его спутник осторожно положили свою ношу на палубу и поспешно отплыли из-под деревьев, чтобы воспользоваться последним светом уходящего дня.

Сердар занялся осмотром раны Тота-Ведды. Он осторожно обмыл ее водой и с облегчением увидел, что пуля, скользнувшая по ребру, оставила только царапину, тем более неглубокую, что бедняга состоял из кожи и костей. Таким образом, не только жизнь его не была в опасности, но хватило бы нескольких часов, чтобы он встал на ноги.

Барбассон тем временем принес ящик с медикаментами. Сердар еще раз обмыл рану, на этот раз бальзамом, разведенным водой, и, наложив на нее компресс из той же смеси, забинтовал ее.

Как только туземец почувствовал, что боль в его ране уменьшается, он успокоился и с меньшим ужасом стал смотреть на белых людей.

Кончив перевязку, Сердар уложил своего пациента на матрас, набитый водорослями, и приготовил укрепляющий напиток из рома, сахара и воды. Удивленный Тота-Ведда взглянул на него нерешительно, не понимая, что от него хотят, и снова задрожал. Тогда Сердар поднес серебряный бокал к своим губами, отпив из него глоток, снова протянул ему.

Бедный дикарь не заставил просить себя на этот раз, хотя все же попробовал сначала напиток с некоторым беспокойством, зато потом с жадностью выпил все одним залпом.

Затем он взял руку Сердара, прижал ее несколько раз ко лбу в знак благодарности и зарыдал, как ребенок.

– Мне очень больно видеть такое наивное горе, – сказал Сердар, – я не могу не подумать при этом, до какого животного состояния может довести человека злоба ему подобных… Что нам с ним делать теперь?

– Не можем же мы тащить его с собой в Нухурмур? – сказал Барбассон.

– Ни одно существо в мире, – отвечал ему Сердар, – не должно знать тайны нашего убежища. Оно было открыто случайно Рама-Модели, заклинателем пантер. Однажды, когда он вместе с отцом охотился на этих вершинах за пантерами, он оступился и полетел в пропасть. Ее почти вертикальные стены были, к счастью, сплошь покрыты кустарником и достаточно крепким, чтобы выдержать вес его тела. Он инстинктивно схватился за одну из веток, но уже в двадцати метрах от верхнего края.

Он крякнул своему отцу, чтобы успокоить его, а затем попробовал забраться наверх. Но крепость кустарника позволяла только спускаться вниз. Благодаря своей природной силе и ловкости ему удалось, после того как он раз двадцать едва не свернул себе шею, добраться до дна. Он думал, что теперь спасен, когда перед ним возникло новое затруднение. Он находился на дне обширной воронки, стены которой со всех сторон поднимались на высоту двухсот, двухсот пятидесяти метров. Чтобы выйти из этой тюрьмы, где вместо крыши виднелось небо, нужно было подняться по такой же стене, по которой он спустился. Это то самое место, знаете, которое находится в конце пещер и названо нами колодцем Нухурмура.

– Я так и думал.

– Ручеек, протекавший по дну этой огромной пропасти, терялся под одной из скал и, казалось, направлялся в самые недра земли. Рама-Модели не побоялся растянуться на дне ручья и в таком положении стал ползти под скалой, следуя извилинам ручья. Так прополз он метров около пятидесяти, когда почувствовал, что туннель над ним становится выше, и он очутился наконец среди целого ряда обширных пещер, откуда он, несмотря на все свое мужество, мог и не выйти.

Только на второй день своего заключения, чуть не умирая от голода и усталости, он заметил вдали просвет, который послужил ему маяком и дал возможность дойти до конца, до другого прохода, выходившего на озеро.

– Так вы, значит, устроили там убежище для себя и Наны Сахиба?..

– Совершенно верно, мой милый Барбассон! И как вам уже известно, мы закрыли с помощью камня, вращающегося на стержне, единственный вход со стороны озера, который легко мог кто-нибудь заметить. Нам нельзя открыть тайну убежища этому туземцу. Он сможет запомнить вход и затем, по отсутствии сообразительности, поддаться на подарки и обещания Кишнаи, если тот случайно проследит наш путь вплоть до этих гор. Поэтому нужно, чтобы никто из нас не выходил из подземелий Нухурмура.

– Они так великолепны, Сердар, что в них можно жить до конца своих дней. Вы ведь и сад устроили там?

– Да, а между тем совсем незаметно, что под равниной находится пространство в двадцать тысяч квадратных метров. Еще до подавления восстания, когда Гавелок только шел на Дели, я подумал об этом убежище. Я поручил тогда же нашему заклинателю пантер перевезти сюда на слоне Оджали всякую утварь и запасы. Он так хорошо выполнил приказ, что мы обеспечены всем необходимым на несколько лет. Что бы там ни было, но ввиду того, что на наши следы могут напасть только случайно: или во время охоты в горах, или во время рыбной ловли на озере, – две несчастные страсти, от которых не отучить Барнета, – нельзя ни под каким видом и ни единой душе открывать тайну нашей крепости.

– Я с вами согласен, Сердар, но что мы сделаем с этим беднягой?

– Мы можем сделать только одно, тем более что рана его не опасна. Она зарубцуется дня через три, четыре, самое большее. Мы высадим его в том месте, где он находился, он сам найдет свое жилье.

Сердар пощупал пульс раненого. Он нашел его нормальным. На борту хранилась провизия, и Сердар решил накормить несчастного, чтобы поддержать его силы.

Тем же способом, что и напиток, он предложил ему еду, предварительно попробовав сам. Туземец тут же набросился на еду и принялся лихорадочно пожирать ее, издавая при этом на своем языке звуки удовольствия. Барбассон был не в состоянии удержаться, чтобы не сказать:

– Нет, право, мы сделали доброе дело… бедняга, черт возьми, умирал с голоду.

Лодку направили к берегу и сделали знак Тота-Ведде прыгнуть на землю, но бедняга не понимал их. Тогда они без лишних церемоний взяли его и положили на траву.

Думая, что теперь отделались от него, они отчалили от берега, но не успели отплыть и десяти метров, как услышали за собой всплеск, и невольно обернулись. Каково же было их удивление, когда они увидели над водой голову Тота-Ведды, плывущего за ними.

– Надо ускорить ход! – сказал Сердар. – Когда он потеряет нас из виду, он вынужден будет вернуться на землю.

Лодка прибавила ход и понеслась по спокойной глади озера, но в ту же минуту до слуха Сердара донеслись жалобные крики.

– У него может открыться кровотечение из раны, в воде оно бывает сильнее, – сказал Сердар, как бы сам себе, – я не могу допустить, чтобы человек умер таким образом.

Крики усиливались, и голос становился все более жалобным и похожим на голос плачущего ребенка.

– Задний ход, Барбассон! – крикнул он, наклонившись к люку. – Я не хочу, чтобы у меня на совести оставалась смерть этого несчастного.

Лодка слегка задрожала, и с минуту казалось, будто в ней происходит борьба между набранной скоростью и новым движением в противоположную сторону, но уже в следующую минуту она неслась с прежней скоростью по направлению к берегу. Прислушиваясь к жалобным крикам, Сердар понял, что лодка теперь в том районе озера, где находился туземец.

– Тише, Барбассон, тише! – сказал он, и лодка, изменив скорость, медленно заскользила по воде.

Крики прекратились… Ночная тьма не позволяла ничего увидеть вокруг себя.

– У него, вероятно, кончились силы, – бормотал Сердар с искренним огорчением. – Бедняга! Мы сделали все, что могли.

В этот момент в лодке почувствовался легкий толчок, и темная фигура, одним прыжком выскочившая из воды, упала на палубу. Это был Тота-Ведда. Туземец молчал, видя, что к нему спешат на помощь.

Он мог бы провести в воде всю ночь, несмотря на свою рану. То, что люди его племени потеряли в своем умственном развитии, восполнилось их необыкновенными физическими данными. Привыкшие жить в чаще лесов и двигаться в глубокой темноте, они видят ночью почти так же хорошо, как и днем, и совершенно не знают усталости. Они обгоняют самых быстрых животных. Некоторые видели, как они переплывали заливы в пятнадцать, двадцать лье и плыли два дня, направляясь к прибрежным островам, чтобы найти себе там убежище.

Тота-Ведда, очутившись в лодке, сразу бросился в ноги Сердару и поставил его ногу на голову в знак почтения и подчинения. Затем, ударяя себя в грудь, он гортанным голосом произнес: «Ури! Ури!»

В эту минуту луна, вырвавшись из-за леса, покрывавшего верхушки гор, залила всю поверхность озера серебристым светом, таким сильным, что местные жители называют тот период, когда спутница нашей Земли достигает полнолуния, «лунными днями».

– Ури! Ури! – продолжал Тота-Ведда, снова падая ниц перед Сердаром.

– Что он там говорит? – спросил Барбассон, только что вышедший на палубу.

– На тамильском языке, на котором говорят у подножия этих гор, «ури» значит «собака», – отвечал Сердар. – Он, вероятно, хочет дать нам понять, что он будет предан нам, как собака. С другой стороны, он, может быть, хочет нам сказать, как его зовут. Будь здесь Рама-Модели, он объяснил бы все это. Он провел свое детство в этих горах и говорит на языке этих бедных людей так же хорошо, как и они сами… Пора, однако, возвращаться домой. В Нухурмуре, вероятно, беспокоятся, мы никогда еще…

Меланхоличный и протяжный звук рога нарушил ночную тишину, и жалобные нотки его три раза скользнули по водам озера, принесенные легким ветерком.

В этих обширных долинах он дует каждый вечер после захода солнца, когда в раскаленной атмосфере восстанавливается равновесие воздушных течений.

– Это Рама зовет нас, – сказал Сердар. – Вперед, Барбассон, и побыстрее.

– А Тота-Ведда? – спросил Барбассон.

– Я беру его на себя.

– «All right», как говорил Барнет, – ответил моряк.

И лодка понеслась по озеру. Туземец заснул, скорчившись в уголке. Менее чем через полчаса вдали показался противоположный берег.

Сердар, который не мог ответить на сигнал из Нухур-мура из-за встречного ветра, взял теперь висевший в каюте рог буйвола и извлек из него три звучные ноты, разнесшиеся переливчатым эхом по долине.

– Теперь, когда мы предупредили наших товарищей, – сказал он своему спутнику, – остановитесь на минуту и помогите мне. Я должен принять небольшую предосторожность, чтобы туземец не смог открыть тайны нашего убежища.

– Я не любопытен, – отвечал моряк, – это наша семейная черта, но, клянусь бородою всех Барбассонов, прошлых, настоящих и будущих, предполагая, что знаменитая ветвь эта не угаснет со мной, я все же с нетерпением жду, что вы сделаете, чтобы скрыть вход в подземелье от этого «комка сажи».

Сердар засмеялся, выслушав эту тираду, прелесть которой увеличивалась акцентом, от которого наш марселец никак не мог избавиться.

– Очень просто, – отвечал он, – я употреблю тот же способ, который так успешно заставил его есть. Он, как ребенок, подчинится всему, что мы ему скажем. Одолжите мне свою голову, Барбассон!

– Обещаете мне отдать ее обратно?

– В полной сохранности.

– Получайте же! Это самое драгоценное, что у меня есть в этом мире, хотя Барбассон-отец всегда утверждал, что Бог забыл наполнить ее мозгами.

– Я сделаю вид, что завязываю вам глаза, и я уверен, что Тота позволит безропотно сделать с собой те же самое.

– Вот об этом я не мог бы догадаться. А как это просто! Как и все гениальные мысли, Сердар! Но я всегда говорил, что в вашем мизинце гораздо больше ума, чем у всех нас вместе взятых.

Хохоча от души над многословием спутника, Сердар приступил к исполнению своего плана, который удался вполне.

Разбуженный Тота с любопытством следил за тем, что Сердар делает с Барбассоном, и позволил завязать себе глаза, нисколько не сопротивляясь.

На берегу их приветствовали Рама-Модели и Сами, с захода солнца ждавшие их возвращения.

– Это несчастный Тота-Ведда, которого я ранил, приняв за шпиона, – поспешил сказать Сердар, предупреждая их вопросы. – Я завязал ему глаза, чтобы он не догадался, куда мы его привели.

Авторитет Сердара был так велик, что Рама-Модели не позволил себе сделать ни малейшего замечания. Он взял одну руку Тоты, тогда как его друг взял другую, чтобы помешать ему снять повязку, несчастный туземец снова принялся дрожать всем телом.

– Скажи ему, чтобы не боялся, – сказал Сердар, обращаясь к Раме.

– Не знаю, поймет ли он меня, – отвечал Рама, – некоторые из этих дикарей, заброшенные своими родителями с детства, доходят до такого состояния, что только кричат от радости и от горя, и не в состоянии запомнить тех слов и выражений, из которых состоит язык их братьев, хотя и в нем всего только тридцать слов, не более.

Заклинатель пантер был прав. Несчастный никак не мог его понять.

В нескольких шагах от озера среди зарослей пальм, бамбука и гуаяв находился целый ряд утесов, нагроможденных друг на друга и доходящих до пятидесяти – шестидесяти метров высоты. Сердар притронулся к одному из них, часть которого тотчас же повернулась, открывая вход.

Как только маленький отряд скрылся внутри, Сами толкнул камень, закрывавший вход, и он принял прежнее свое положение так, что даже самый опытный глаз не мог бы ничего заметить.

Снаружи остался один Барбассон, который должен был отвести лодку в небольшой залив, хорошо укрытый под ветвями деревьев.

Пройдя метров двадцать в полной темноте, Сердар и его спутники повернули направо и очутились в большом гроте, великолепно освещенном индийской лампой из массивного серебра с шестью рожками, свисающей на цепи с потолка пещеры.

Сердар приготовил это убежище для последнего наследника древней империи Моголов. Весь пол был устлан мягкими коврами из Кашмира и Непала, а вдоль стен, покрытых бенгальской материей, затканной серебром и золотом, стояли широкие роскошные диваны с подушками всевозможной формы и величины. Мебель и разные вещи, дорогие Нане Сахибу по воспоминаниям, были также перенесены сюда из дворца его в Биджапуре, находящегося всего в пятидесяти милях от Нухурмура.

Вот почему принц, очутившись в этом месте после своего побега, не верил своим глазам, увидя себя в великолепно обставленном гроте, напоминающем один из его дворцов.

Другие гроты, оборудованные более скромно, заняли спутники изгнанного принца. Отсюда через туннель, расширенный беглецами, можно было пройти в глубокую долину с отвесными стенами, которую открыл Рама-Модели и назвал колодцем Нухурмура.

Нана Сахиб жил здесь уже почти шесть месяцев с небольшим числом людей, оставшихся ему верными, а англичане до сих пор не могли напасть на его след.

Но напрасно был он окружен всем, чего только желал, напрасно спутники, полные уважения к его несчастью, обращались к нему, как к царственному лицу, – жизнь в подземельях Нухурмура так тяготила его, что он готов был отдать все спасенное им золото и драгоценные камни, чтобы вести свободную жизнь самого последнего из кули, ибо свобода есть первое благо в жизни, хотя ее ценят только тогда, когда потеряют.

С некоторого времени он жил одной только мыслью: Сердар обещал ему отправиться на «Диане» вместе с Барбассоном на поиски какого-нибудь пустынного острова среди Зондских островов или других островов в Тихом океане, где они все собирались поселиться вдали от мстительной Англии.

Сердар, однако, не хотел ехать в столь далекое путешествие, пока не убедится, что англичане, утомленные войной, и целая армия их шпионов прекратили всякие преследования. В настоящее же время нечего было и думать о том, чтобы Нана Сахиб и особенно Сердар могли покинуть это убежище, не рискуя при этом быть немедленно узнанными и преданными в руки врагов.

ГЛАВА III

Нана Сахиб и Сердар. – Серьезный разговор. – Жизнь Барнета в Нухурмуре. – Пилад-Барнет и Барбассон-Орест. – Честолюбивый проект. – Слава Барнета мешает спать друзьям. – Отсутствие Нариндры. – Печальные мысли. – Барбассон-лингвист.

В ту минуту, когда Сердар входил в грот, Нана Сахиб сидел на диване и курил свой кальян[49]49
  Кальян – восточный курительный прибор, в котором табачный дым охлаждается и очищается, проходя через воду.


[Закрыть]
. Звук шагов вывел его из глубокой задумчивости, и он бросился к входившему.

– Как я рад твоему возвращению, Сахиб! – принц никогда не называл его иначе, – ты запоздал сегодня, и я боялся, не случилось ли с тобой какого-нибудь несчастья.

– Нас задержало маленькое приключение, принц, и мы были вынуждены взять с собой нового жителя, который, возможно, будет несколько стеснять нас.

И Сердар вкратце рассказал Нане Сахибу о том, что произошло. Тота-Ведда, которому сняли повязку с глаз, тут же упал в ноги Сердару, признавая его, по-видимому, своим господином.

– Дай Бог, чтобы тебе не пришлось раскаиваться в том, что ты спас его, – сказал Рама. – Я знаю людей этого племени. У них нет середины: или они злы и дики, как хищные звери, или верны и привязчивы, как собаки.

После нескольких минут разговора Сердар попросил именитого изгнанника позволить им удалиться, чтобы подкрепить свои силы пищей и из-за позднего времени отправиться отдыхать.

– Всегда один! – грустно прошептал принц, склоняя голову в знак согласия.

Предрассудки его касты запрещали ему есть с Нариндрой и Рама-Модели, не принадлежавшим к его касте, так же как и с европейцами.

Барнет, целый день охотившийся в верхних долинах, вернулся домой с двумя оленятами и поджарил их на вертеле, следя за приготовлением со всем вниманием гурмана. Мясо было дожарено в самый раз, и он начинал уже бранить за опоздание друзей, когда они вошли и этим вернули ему хорошее расположение духа.

Сибарит вел здесь жизнь вполне подходящую его вкусам. Свежая дичь каждый день, великолепная форель из озера, изобилие всевозможных тропических плодов, затем паштеты из гусиной печенки, норвежские анчоусы, икра, копченая лососина, окорока и т.д., всего не перечислить.

Прибавьте ко всему этому лучшие вина Франции и Венгрии, бесчисленное количество ящиков с крепким портером и индийским элем, полку с ликерами, и вы поймете, как должен был наслаждаться Барнет среди такого изобилия.

Он ни в чем не терпел недостатка, даже в дружбе, этой усладе жизни, на которую так скупы боги, что она встречается на земле лишь в виде исключения. Барнет встретил Барбассона, как Барбассон встретил Барнета. Они дополняли друг друга, и посмотрите, сколько сходства между ними! Один родился в Марселе, другой в Нью-Йорке, в двух морских портах. Оба почти в одно и то же время были выгнаны своими отцами. Оба получили от почтенных виновников их существования одно и то же предсказание, что их или расстреляют, или повесят.

Заметьте, что в данный момент они находились по дороге к тому или к другому, и остановка была только за выбором. Оба бродили по всему миру и практиковались в разных ремеслах. Если Барбассон был адмиралом без флота у его величества султана маскатского, то Барнет был артиллерийским генералом без пушек у экс-раджи Ауда.

Они были связаны узами такой тесной дружбы, что Барбассон-Орест не мог обойтись без Барнета-Пилада, а Пилад-Барнет не мог обойтись без Ореста-Барбассона. Они пользовались жизнью, не заботясь о завтрашнем дне.

Одна только мысль мешала им быть совершенно счастливыми: доказательство того, что нет полного счастья на земле. Англичане в один прекрасный день могли схватить Нану Сахиба. Друзья не сомневались, что найдут способ скрыться, но что будет тогда с ними, после того, как они привыкли к наслаждениям спокойной жизни.

Друзья много раз ломали себе голову над решением этой трудной задачи, когда в одно прекрасное утро Барбассон ворвался в грот, где спал Барнет.

– Нашел! Нашел! – кричал он, как сумасшедший.

– Что такое? – спросил янки.

– Средство устроить наши дела в тот день, когда наш бедный принц…

– Понял, короче!

– Не ты ли рассказывал мне, что твои соотечественники отличаются крайним легкомыслием и какой-то Барнум выманил у них целые миллионы, показывая им кормилицу великого Вашингтона?

– Сущая правда, я сам стоял у дверей и зазывал публику…

– Обставим твоего Барнума! Мы соблазним какого-нибудь индийца.

– Золотом?

– Где ты его возьмешь? Обещаниями… этим мы достаточно богаты.

– Догадываюсь…

– Позволь мне закончить. Мы наденем на него старый ковер, тюрбан и саблю и перевезем его в твою страну.

– Барбассон, ты поражаешь меня!

– Мы будем брать за вход один шиллинг и показывать индийца под именем великого, несравненного Наны Сахиба, который в течение двух лет разбивал все силы Англии.

– Барбассон, ты велик, как мир!..

– Это не твои слова, но все равно, я принимаю их, они сказаны к месту! Мы разбогатеем, купим дом в окрестностях Марселя и будем проводить дни, обладая золотом, бордосским вином и трюфелями.

Друзья бросились в объятия друг друга и с этих пор не беспокоились больше о будущем.

В этот вечер Барнет и Барбассон были особенно веселы и воодушевлены, но их выходки не радовали сегодня Сердара. Он ел с рассеянным видом и все время после своего возвращения в Нухурмур был мрачен и чем-то озабочен. Он не обращал даже внимания на Тота-Ведду, который, сидя на корточках, ловил на лету, как собака, все, что ему бросали.

Отсутствие Нариндры, уехавшего в Бомбей за получением европейской почты, которая приходила туда для Сердара на имя одного члена общества «Духи вод», внушало ему дурное предчувствие. Он не мог определить своих чувств, но ему казалось, что в воздухе висела какая-то опасность, против которой он был бессилен.

Десять лет жизни Сердар употребил на то, чтобы соединить и держать в своих руках все нити обширного заговора, который должен был навсегда уничтожить английское владычество на берегах Ганга. И вот, когда у англичан оставалось всего только три города, Калькутта, Бомбей и Мадрас, он не смог заставить вождей восстания идти на эти города и только потом приниматься за восстановление трона в Дели. Он никак не мог заставить их понять, что реставрация могольской империи, заменив одно господство другим, парализует восстание, превратит его в обыкновенный бунт, а не народное движение. Когда юг Индии, не желавший владычества мусульман, отказался от участия в восстании, Сердар понял, что победа англичан – вопрос времени.

Если его схватят, то не окажут чести умереть от двенадцати пуль, как солдату; с ним поступят как с бандитом с большой дороги и повесят в Калькутте напоказ индийцам, которых он хотел освободить.

Какой грустный конец для него… и какое горе для Дианы, его милой сестры! Она узнала теперь, что ее брат, которого она в течение двадцати лет считала умершим, еще жив*…

Но почему она не пишет? Неужели ее воспитали в уверенности, что брат обесславил ее?.. Жизнь отца ее детей стоила нескольких строчек благодарности… Нет, она не пишет! Фредерик Де-Монмор-де-Монморен не существует больше, есть только авантюрист, которого англичане повесят в первый удобный день…

Таковы были размышления Сердара, в то время как другие два товарища его пили, смеялись и забавлялись с Тота-Веддой, как с зверьком, которого дрессируют.

Туземец, не бывавший никогда на таком пиршестве, пожирал со страшной скоростью все, что ему давали, повторяя вслед за каждым куском тот артикулированный крик, который он издавал раньше в лодке: «Ури! Ури! Ури!» Так как каждое слово следовало за питьем, предложенным ему Сердаром, а теперь за каждым куском, который ему давали, то Барбассон решил, что восклицание это служило дикарю для выражения удовольствия и должно соответствовать в других языках понятиям добра и совершенства и применяться ко всем вещам, употребляющимся в пищу и доставляющим наслаждение.

– Я не знал еще, что вы такой лингвист, Барбассон, – сказал Сердар, мало-помалу поборовший свои мрачные мысли и теперь с любопытством следивший за упражнениями своего питомца.

– Он, быть может, останется с нами, ему здесь нравится, – продолжал Сердар. – Я полагаю, что его следует назвать Ури, первым словом, которое он произнес.

Услышав знакомое слово, Тота взял его руки и несколько раз приложил их себе ко лбу.

– Это знак привета у этих несчастных, – сказал Рама-Модели, – он хочет дать понять, Сердар, что будет вам предан до смерти, что любит вас.

– И ты думаешь, Рама, что у него могут быть такие возвышенные мысли?

– Все же мозг у него человеческий, Сердар, и только, живя среди ветвей деревьев, как обезьяна, он не имел возможности общаться с другими людьми и научиться думать.

– Если предположить, что привезенный нами бедный Тота, как это видно по отсутствию у него членораздельной речи, был брошен в детстве родителями, то в мозгу у него не могли возникнуть понятия о привязанности, благодарности и т.д., и мы имеем перед собой существо, способное поддаться некоторой культуре, но не превосходящее в данный момент своим духовным развитием тех обезьян, с которыми он жил. Я думаю даже, что он никогда не научится говорить, потому что мозговые центры, управляющие членораздельной речью, атрофируются при отсутствии упражнения. Когда такой человек достигает зрелого возраста, зло уже непоправимо и соответствующий орган мышления не поддается развитию.

– Вы говорите, как по книге, Сердар, – вмешался Барнет. – Вы думаете, следовательно, что это существо не способно усвоить никакой язык?

– Нам удастся, конечно, внушить ему кое-какие понятия, он будет даже понимать смысл наших выражений, я думаю только, что теперь слишком поздно учить его говорить. Это своего рода опыт, за которым будет очень интересно следить, если дикарь этот, дитя леса, согласится остаться с нами.

Среди разговора время прошло быстро, и наступил час отдыха. Когда Тота-Ведда, которого мы будем называть данным ему именем Ури, увидел, что все готовятся ко сну, он стал проявлять явные признаки беспокойства.

Рама-Модели догадался, что туземец, привыкший проводить ночи на деревьях, ищет, где бы ему примоститься для сна. Сердар приказал открыть дверь, и Ури, вскрикнув от радости, бросился на первое ближнее к нему дерево. Скоро послышался треск ломаемых веток и шелест срываемой листвы. Тота готовил себе постель на ночь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю