355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Луи Фердинанд Селин » Банда гиньолей » Текст книги (страница 22)
Банда гиньолей
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 13:08

Текст книги "Банда гиньолей"


Автор книги: Луи Фердинанд Селин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 44 страниц)

– Браво, херувим! – кричит он мне.

Я так намахался, что рука моя горела, как в огне… Быстрее!.. Я колочу изо всех сил… трясусь… подпрыгиваю… одуреваю еще быстрее, чем он. Это и есть священная пляска, готов побожиться! Вот оно, великое потрясение!

– Готово! Есть! – ору я. – Уже кончаю… Порядок, Состен!

– Да нет же, обалдуй! – осаживает он меня. – Это делается при свете месяца!

При свете месяца? Ах ты, гад ползучий! Просто подкосил! А я-то лез из кожи вон! Нет, ведь что учудил! И себя… и меня… загонял до полусмерти… для разминки! Я же так ноги протяну… Ах, скотина! Еле дух перевожу, вконец из сил выбился. Гоа паршивый, чародей дерьмовый! До того выдохся, что руки отнимаются… Заговорил он мне зубы! Так вот, пусть-ка наш победитель… этих самых Археозавров… прогонит свою «армоиду» в одиночку! Хватит с меня верчения задницей – выдохся я. Уже нет сил отмахиваться от мошкары. Свирепость души и тела, видите ли! Пусть сам и катится один… куда подальше! Но его это не устраивало…

– Мошкара, значит? Мошкара? Если ты остановишься, грянет смертоносная буря! Атом сразит нас наповал!..

Опять я виноват! Что он еще затевает? Во что теперь я влип, в какие еще волны? «Драконы пожрут тебя, если перестанешь стучать палками!» Хорошенькое условие! Самый настоящий шантаж, в чистом виде! Снова придется валять дурака.

– Ты в четвертой степени! – кричит он мне на лету. Как же, очень это меня волнует!.. Снова мне потеть. В глазах у меня двоилось… троилось… четверилось… У Состена выросло тридцать шесть голов… сплошь усаженных мясистыми драконьими хвостами в крупных чешуях… Какой-то крутящийся клуб плоти и костей в самой середине комнаты… огромный моток… неистово кипящее месиво… откуда извергались потоки пены… хлестали в потолок раскаленные струи… Весь этот ком, эта бурлящая, содрогающаяся груда, это узловатое переплетение… билось, металось меж стен. Оттуда непрестанно исторгались ужасные ругательства, рев чудищ… и вдруг в этой слизистой груде, среди бугристых переплетенных щупальцев раздавался злой голос Состена. Меня точно громом поражало!.. Только не поддаваться! Он меня предупреждал: стоит мне хотя бы на миг перестать стучать, и крылатая нечисть ринется на нас… в этом был весь ужас!.. Нас испепелило бы живьем!.. Огромная опасность!.. В книге было написано обо всем: о священнодействах… о непременных предосторожностях… об обрядовой игре лицевых мышц. Состен все это знал назубок… но я… во всяком случае… с трудом различал его в гуще яростной схватки… Вон голова высунулась… Вон две… Но тут случилась краткая передышка, и все рухнуло… разом… вся эта груда разъяренной плоти свалилась на ковер… Чудища шумно дышали… видать, тоже притомились… Потом с них слезла чешуя… отпали украшения… отвалились необъятные плавники… подобие перламутровых крыльев… Все это исчезло на моих глазах… растаяло, образовав небольшое облачко пара… От этого хаоса остался один Состен, единственный уцелевший в побоище… совершенно голый… серо-бледный.

– Ну, что, – спрашиваю, – получил свое удовольствие?

– За работу, за работу! – огрызается он.

Он скорчивается в позе портного… перебирает пальцами по голове… Вид чрезвычайно сосредоточенный… Размышляет, что-то бормочет. Вдохновляется. Теперь предстояло разобраться… с бесами… а это уже совсем другая статья… совсем другой ритм, совсем другой заквас! Все совершенно иначе. Сцена обольщения… задорная, вприпрыжку, джига… смеющееся лицо. Нужно было раззадорить бесов… соблазнить их, откровенно стреляя в них глазками… для начала… обворожить их своенравной повадкой. Само собой, верчение задком, но по-детски бесхитростное… без тропической патоки, без пышнотелых излишеств… без корриды чудищ… Ничего такого не было и в помине! Совсем из другой оперы! Действовать нужно было тонко. «В книге написано, – объяснял он мне, – что хитроумие замысла заключалось в том, чтобы распотешить нечистых… заморочить их прыжками да скачками… и под шумок переловить их, воспользовавшись их рассеянностью… облапошить, как бы играючи. Когда они совсем уж зайдутся, будут кататься от хохота и вообще перестанут что-нибудь замечать, настанет мой черед – я погружусь в транс… зайду им с тыла… и переколочу всех по одному… Со всего маху палкой по зубам – раз! раз!., и пошла потеха… Воспользуюсь тем, что они гогочут до упада и уже ничего не видят… Всех переколошмачу до одного!., нечего сказать, ловко придумано! Пока что, понятное дело, я только притворяюсь, как буду делать… Надо было еще и скакать… гоп! гоп!.. Ну, и попотел же я! В книге написано, что я должен истребить двенадцать бесов подряд, одного за другим…» Он показывал мне колдовское действо, как оказаться сверху.

– Я занимался пляской бамбуковых палок в течение четырнадцати лет… Вообразишь себя князем Горлором… и со всего маха лупишь их по башке.

Он показал, с каким блеском это делает лично он. Задавака!

– Только мелькало, поверь мне. Уж я-то не тянул резину! Вечно у него сравнения… Аспид! А сам… гляди… на ногах не стоит… Ала-бала-ала-бала! Старый дурень!..

Усаживаю его. Он настолько изнурен, что его трясет… Палочками колотит, а руки-то ходуном ходят. Куда ж тебе, мол, говорю ему… С него просто льет… Сажусь рядом. В комнате… ни единой отдушины… все провоняло потищем, дышать нечем. Но ему все неймется… давится кашлем, хрипит, а поговорить охота. Возлагает это на меня… я – как бы вместо князя… как именно нужно наносить удар… То-се, торжество былых побед, слово за слово – и нахлынули воспоминания, с 1898 по 1915 год… Чудо Тихого океана!.. И пошло, и поехало!

– Они звали ее Небесная Пепе… В белом платье, продернутом лазоревой нитью, представляешь? Как сейчас вижу ее… Что там творилось – не описать пером! Оркестр с берегов Брахмапутры в полном составе – все духовики Низовий… три бирманских факира с кимвалами… и впридачу тринадцать черных дудочников с Цейлона… Ансамбль, какого еще свет не видывал!.. Не забавный номер, а великая мистическая феерия, вакханалия флюидов… Во всех газетах… от Кипра до Мыса Доброй Надежды… на четырнадцати столбцах, дорогуша… от Суэца до Токио!.. Видел бы ты, как моя Пепе парила над бесами!.. Теперь-то она уже не та… Околдованную чарами, впавшую в экстаз, ее несли волны! Музыка была так прекрасна, что она реяла в воздушном пространстве… без малейшего усилия, подобно птице!.. И тучи нечисти, дружище! Вот что воздымало… незримо. Представляешь? Да не дорос ты еще до этого… сосунок несчастный!.. И такая буря свирельных голосов, что сердце замирало… что не знал уже, на каком ты свете! Тебя просто подхватывало и несло… А зрители? Нередко приходилось ловить их на лету… Где их только не находили! Во всех ложах театра! Вот то была феерия, не какая-нибудь пьеска, когда зал подыхает от скуки!

Воспоминания… об этом великом событии… мгновенно влили в него бодрость… настроили на чудотворный лад. – Такое уже не повторится!

Возврат в прошлое благотворно подействовал на него. Он приободрился… и уже бьет копытом, рвется в бой. Желает изобразить мне Пепе. Очень уж хочется ему показать мне, как она парила в пространстве, сколь изящны были ее небесно-синие крылья. Хлопанье в ладони на три такта, вальс «Луч души», великое магнетическое переселение… А какой класс! Ведь все это, имей в виду, на высоте одиннадцати метров! Без сетки! Никаких вспомогательных приспособлений! Только флюиды заклинаний и чарующая музыка! Небесная Пепе!

Поди-ка сделай это теперь в «Эмпайр»… да хотя бы на Лондонском ипподроме с нынешними арапами!.. У тебя был бы бледный вид! Им ведь теперь подавай чего-нибудь сметанного… на живую нитку… бесполых теноров… девочек с вертлявыми жопками… Ножки, ножки, одни ножки… Трюх-топ-топ! Прожекторы на полный! Не угодно ли мумий? Дрыгайтесь… под джазик! Что такое их эстрада? Просто блевотина, глядеть тошно… ей-богу! Говорю тебе без зла. А что они преподносят под видом восточной жизни? Какой позор! Вываливают тебе на голову гнусность суков, отвратную эфиопскую мерзость! Уму непостижимо! Выставляют… на всеобщее обозрение… эту свору в балаганном тряпье с набережных Адена… вот тебе и все их миражи… а преподносится как некое празднество, призванное разорить устроителей гуляний в Нейи! Ну, как же, чин-чином! Потрясающий успех, публика надрывает себе животики! Все довольны, бьют в ладоши… как сумасшедшие. Видел бы ты их!.. Разве это зритель?.. А что я могу поделать, шкетик?.. Нет, кончено, займусь своим виноградником… Все мои труды пошли прахом. Двадцать два года кряду… это вам не фунт изюму! Этим подавай одно дерьмо! Тупенькие – вот и весь сказ!.. Ничего, не помру от горя… не дождутся! Да ты сам вроде как тупенький, а?..

Он подозрительно уставился на меня.

– Ведь глупенький, а? Я надрываюсь, а тебе, шалопай, начхать? Вроде как зритель… Может, тебя и это утомляет?

Он явно напрашивался на ссору… просто нагличал… Никогда бы не подумал, что еще минуту… назад он едва дышал… Нахал проклятый!

– Давай, давай, шевелись! Верти задницей! Поторапливаю его, чтобы совсем доконать.

– Ну же, дрыгай ногами, охламон!

Начали снова… только по-другому. По части шумового сопровождения все в точности, как я делал… Я и в самом деле стучал неплохо. У меня уже получались очень приятные раскаты… не хуже, чем у него самого. Мастерски я стучал…

Брюзга чертов! Ведь с каким проворством я долбил бесов этим вот перестуком… и это при моей-то раздолбанной руке и вихляющей ноге. Раз – и готов! Бац – сразу десяток! И шито-крыто! Ей-богу, не вру!.. А вот насчет яростных воплей, тут я не силен… Разъяренная кошка… ш-ш-ау! ш-ш-шау! – вот моя партия. Это когда он должен был подрать меня когтями и снова отплясывать джигу. Признаюсь, не слишком удачно у меня выходило – не кошачье завывание, а невесть что. Да и вконец я измотался…

– Давай еще раз! – говорю я со вздохом.

Мы мучили себя уже который час… Пора было закругляться. Но у этой мартышки… точно шило в заднице… несмотря на возраст, выволочку и все такое… Рожу своротило от зуботычин на сторону, сопатку разнесло, под бельмами фингалы, а все хорохорился, мазурик… живее, живее поворачивайся! Вконец он меня загонял!

– Да ты свихнулся!.. Молчи!

А он все втолковывает, никак не уймется.

– Гляди, гляди, молокосос!

Снова лезет в книгу за картинками… пускается в подробные объяснения… тычет меня носом в каждую мелочь… Обалдеешь от него! Тут у него блеснула новая мысль… Ну… вот, на тебе!

– Тебе нужно запоминать слова. Как время придет, будешь произносить коротенькую фразу, в такт… Когда я начинаю какое-нибудь па на одной ноге…

– Да у тебя не все дома, обалдуй!

Это что же? Учить хинди на лету? Пытался, да все без толку… Язык себе вывихивал… давился… Я злюсь. Просто издевается!

– Каждому свое, господин Состен! Вот у вас с английским что-то не очень… Попробуйте-ка произнести «thou», посмеемся вместе. А вот у меня, представьте, с хинди ничего не выйдет!

Выложил… и больше ни слова… рот на замок. Созерцаю учиненный разгром. В комнате – жуткий кавардак… Слава Богу, пол застелен ковром, кругом сплошь ковры – смягчало прыжки… не то мы переломали бы себе ноги… во время этого дикого скакания. Один платяной шкаф пострадал – заехали прямо в зеркало, на треть вдребезги.

– Вроде как к счастью, а, полоумный? – бросил я ему. Хотел пошутить, а ему не до смеха. Не по нраву пришлось.

– Хорошо вам смеяться, пустоголовый чижик!.. Конечно, я кажусь чудаком. Вы что же думаете, я себя не вижу со стороны?.. А вы полагаете, что ваше слабоумие – не трагедия? Что вы своей тупостью не навлекаете бед… на наши безвинные головы?

Сразу грубить!

– Тс-тс-тс! – бросаю ему в ответ. – Уж не ваша ли бабеха?

– Замолчите! Пугает!

– Если бы вы не были до такой степени распущены… если бы у вас на уме было что-нибудь, кроме вашего козлиного блуда… вы, может быть… немного помогли бы мне. Мало того, что вы совсем юнцом стали инвалидом войны, у вас еще и чувства нездоровые!..

Вот, значит, что откопал! Глядит на меня в упор… прямо в глаза. Нездоровые чувства? Вот так кукарекнул, петушок! Ну, я его сейчас укорочу! Это уж он хватил… лишку! Но я креплюсь… надо бы отдышаться…

– Мы отправляем священную службу! (Но-о-о, поехали! Сел на своего любимого конька!) Вы никогда не понимали меня. (Ах, змея подколодная! Это его мучило!) Что бы я ни делал, все не по вас! (Прослезился.) Вы сводите на нет действие волн… мне от вас никакого проку! Вы одеты непроницаемой броней глупости!.. Моление Духам Гоа, Богоцарям третьего искуса! Я тысячу раз вам объяснял… но все впустую… Как же я малодушен! У вас один блуд на уме, один разврат!.. Порочного вертопраха… вот кого послало мне небо!

Я привожу его в полное отчаяние. Он горестно качает головой, со вздохом роняет:

– Подумать только, я одел его с ног до головы!

Я так и подскочил… Это он перегнул палку! Нет, это уж чересчур! Поганый его язык! Одел… меня? Меня точно под дых двинули. Гадюка семижальная! И все норовит из-за угла, поганец! На костюм поворачивает разговор, на ртуть… Всякое лыко в строку ставит! Подленько заговаривает мне зубы… Я молчу как последний дурак, а он, знай, долбит и долбит по темени. Жужжит своим пискливым голоском… разоблачает меня своими речами донага:

– Разумеется, вам и в голову не приходит! Любую ахинею проглотите, чего же еще ждать? Тупица – он и есть тупица! Вы как английский зритель – в восторге от любого спектакля… Воплощенное простодушие! Да за примером далеко ходить не надо – клюнул на ужимки этой девчонки!

Ух ты! Ух ты! К чему это он клонит? Куда сует свое рыло? И слушать не желаю! Чтобы заткнуть ему рот, я заверещал павлиньим голосом. Он уставился на меня.

– Ну, хватит, дед! Хватит прохлаждаться! Я должен сделать головокружительные успехи. Восхищаюсь вами, заискиваю перед вами! Нельзя терять ни секунды. Быстренько обучите меня вашему гавоту!

Я гоню его трудиться – он не такой злой, когда скачет.

Ладно, он согласен, договорились… Только мне придется скинуть одежку, всю, какая есть… а иначе – какие же прыжки? В этом заключена эзотерическая суть!

– Ну же, ну! Без дураков! Стаскивайте эти грязные штаны! Что за тряпье на вас напялено! Душа проступает сквозь кожу, молодой человек, а вы ее забором отгораживаете! Ваши штаны все давят. Формы, друг мой, все формы без исключения! Бог заключается в формах! Покажите все ваши формы! Догола! Дышим!

Новое требование – хлебом не корми его, дай покомандовать! Но в каком-то смысле он прав – давит… действительно давит… а на мне одежды-то почти нет… одни штаны… Снимаю их. Только какая разница, в штанах или без? Все равно стучать лучше я не стану, сразу начну сбиваться… Мне бы тонкие палочки, настоящие барабанные палочки, а не обломки зубных щеток… Малость получше было бы…

– Срочности нет! – сурово обрывает он меня. – Вам бы только тратить!

А-а-а, пропади ты! Приступаем. Он бросается вперед, начиная пляс. Повторяем всю сцену с бесами. Обольщение, серенада, дробные раскаты… Он в прекрасной форме… Плывет, колыша задом… зачаровывает нечистых. Между ягодиц торчат рыжие волоски, из подмышек тоже. Вот засеменил на цыпочках, сплетя руки гирляндой. Пришел черед колышущихся трансов. Он гипнотизирует бесов… Я грохочу… как сумасшедший. Наддаю еще. Моя партия… От восторга люциферовы исчадия пускают под себя… млеют, охваченные трепетом. Теперь они в прекрасном настроении. Нужно довести их до полной готовности… и тогда в пляс вступаю я. Таков устав эзотеризма. Чары… и более ничего. И вот на сцену выхожу я. Мне должно предстать в облике громовержца Гвендора Великолепного, Богоцаря! Двенадцать проворных щелбанов – отлетает двенадцать голов. Воспользоваться могуществом чар… То ли их околдовывает Состен, то ли одурманивают мои перестуки. Я расправляюсь с ними в подсознании… Стоит коснуться их, и они просто испаряются… вот какое от меня излучение… вот какая во мне гипнотическая сила!.. П-ф-ф! стук! пфр-р-р! Непобедимый юноша! Я, верно, вспыхивал, как молния, двенадцать раз подряд… Первый приз! Захватывающий номер программы – избиение бесовских отродий! А потом – раз! – и я снова сидел на своем месте с палочками. Ни секунды промедления! Вперед, к Апофеозу! Я гнал вовсю, трясся, как припадочный… а ему все мало!

– Нажми, малыш! Нажми! Что-то ты заплетаешься! Вечно недоволен.

– Это торжество победы, а не твоя кислятина!

Опять не так стучат мои палочки! Он был на таком подъеме, в таком накале, в такой горячке… точно сотня сорвавшихся с цепи бесов! А я чтобы поджимал его, чтобы вертелся волчком! Тело взмывает в воздух – фьюить! Для него это была, надо сказать, великая минута. В стремительном порыве он должен был промчаться над головами… подобно крутящемуся волчком метеору из костей… взброшенному ввысь быстротою… втянутому и взметнутому в глубь воздушной толщи вихрем непомерной силы, а я тем временем наносил им удары по голове. Это было нечто! Неистовствующий дервиш – волновой волчок… Я подстегивал его стуком и голосом, шипением разъяренной кошки – чф-ф-ф! чф-ф-ф! изображал жужжание бешено крутящегося волчка – бз-з-з! – дрожащее гудение молниеносного вращения – бж-ж-з-ж!.. Силою пламенной веры, «мистического переноса» он взмывал, извергался из пола. По замыслу, в настоящем представлении он пробивал потолок! Взлет во вращении. Его подкидывало ввысь волшебной силой вихря… Немыслимо! Это называлось Великим Переходом… прыжком в межмировое пространство. Он стремился в измерение. Он мне объяснял – именно так буквально и было написано иероглифами. Я должен верить ему… Как только ему покорится сила Тяжести, ему станет подвластно все, в этом он был совершенно уверен. Успех во всем – он срывал главный приз на мистическом празднике, получал самый большой выигрыш в Великой Игре, мог исчезать, когда только пожелает, становиться совершенно невидимым, становился кудесником головокружения, душою танца и удачи… Одно-единственное движение… и он незрим, пропал! Просто волшебник!.. Это вам не какая-нибудь чепуха на постном масле… стоило попробовать, особенно в наших обстоятельствах. И ему, вроде, тогда совсем нечего было бы опасаться – ни газов, ни полиции… вообще ничего. Он мог себе позволить что угодно… Он становился неуязвим для людей, любой стихии, любой силы – олицетворенная неприкосновенность, Богоцарь волн и необычайного могущества. Это он будет направлять стрелку компасов, как только будет «возведен в сан», «сподобится» волн… Все-таки сильное он производил на меня впечатление, и я по мере возможности помогал ему… что правда, то правда. Я выстреливал свои стуки такими очередями, что трескались обломки зубных щеток… Со страстью, от всего сердца… Старался на совесть. Вот только голосовое сопровождение сплоховало – у меня выходил не скользящий волчок з-з-з! а скребущий, тут он был прав. Четырнадцать раз начинал сызнова – он ведь впридачу ко всему еще и упрямый был. Вроде как пустячок, а все шло насмарку. Все упиралось в оттенки. Никогда ему не удастся взмыть, проломить потолок, все преодолеть, вознестись в зенит с моим царапаньем… ни за что ему не перенестись в метафизическое измерение… Надо, чтобы не скребло! Упрямец! Уперся, как осел! Таратоист хренов!.. Я завожу разговор на его любимую тему – многоцветную брахму, нашу эмблему Тара-Тое…

– Все испробуем, дед! Чудотворную розу!

Но только теперь хорошенько будем ее искать… хоть на краю света, черт побери! Если понадобится, хоть в небесных глубинах! Решено, ни перед чем не остановимся. Только прежде он должен победить, выдержать испытание шельмоватого Богоцаря! Так за дело, черт побери! Не время киснуть!

– Давай, летай, дед!

Ему приходилось начинать с самого начала.

– Шевели казенной частью! Пятнадцатый толчок!

Я тоже переживал, а куда денешься? И не надо ему было начинать! Без вздохов, без срывов!.. И правда, он точно бесноватый!.. Чуть что, чуть палочкой стукнул – он уже завелся… Теперь я командовал!

– Теперь костылем, дед!

Нет, я его точно загоняю… до смерти. Глядеть страшно, как с него льет – ручьями, ливмя. Прямо как под проливным дождем! Уже и стоять не может, задрав ногу… Зашатался, повалился. Ага, допрыгался, старый хрен! Хватит, поиздевался надо мной! Он лежит на боку… судорожно хватает воздух ртом… ревет, как бык.

– Подыхай, дед! – мило так говорю ему.

Свесив язык, он лакает, слизывает что-то на ковре…

– Ну, что, доигрались, дед? А теперь – спать!

Покамест ему незачем было очухиваться, а с него могло статься, и я бы ему всю морду расквасил…

* * *

После всех треволнений, свирепых коррид, «Фероциуса» и прочего, особенно пляски бесов… я был настолько взвинчен, настолько возбужден… что уже и сам не понимал, какие чувства испытываю. Всего боялся, боялся потерять все. Обожаю вас, люблю вас, моя маленькая святыня!.. Я обеспамятел от любви, лишился рассудка от страсти. Желания… чересчур кипучие для моих ран, моей попорченной головы. «Обожаю вас, люблю вас!» – повторял, твердил я. Так накатывало на меня – спасу нет… Ничего не жаль ради счастья… Как мне хотелось целовать ее! Еще крепче! Покусывать ее! Сделать ей больно, черт! Я все сделал бы, на все пошел… лишь бы она хоть немного обожала меня. «Ах, Фердинанд! Это вы! Один! Только вы!» Я изнасилую ее, провалиться мне! Как пить дать! Раз – и готово, охнуть не успеет! Я давно уже поджидал ее… она должна была сойти по этой лестнице. Не хватит же моего терпения… на целые часы! Мы собирались в город, побегать, порыскать вдвоем за покупками. Новое оборудование – моя забота. Ведь сколько добра переломали! Только не мог я больше заниматься этим в одиночку. Нет уж, дудки! С этим… кончено раз и навсегда! Отныне Вирджиния должна была сопровождать меня всегда и всюду – признак и знак недоверия доброго дядюшки. История с ртутью… во всех подорвала доверие ко мне. Я оказался слабым, безответственным, а вот Вирджиния – девочка серьезная… с чувством ответственности… сама добросовестность. На нее и было возложено присматривать за мною. Она должна была неотступно следовать за мной повсюду. Да здравствует моя надсмотрщица! Вот здорово! Я буду таскать свертки. Но-о-о, коняшка, вези железки! А она будет прогуливаться барышней… Ну, может малость пособит… Лондон я не очень хорошо знаю, а вдвоем ни за что не заплутаем. Да одно ее чудесное имя, Вирджиния, чего стоит!.. Все время буду звать ее по имени, чтобы ни на вершок не отходила, чтобы слушалась с полуслова… Нет, лучше мне слушаться ее! С радостью, с восторгом буду исполнять все ее приказы… в ту же секунду. Никогда больше не стану вредничать. Мой ангел-хранитель! Отрада моя! Душа моя!.. Но что-то она замешкалась… все не спускалась и не спускалась. Не догадывалась о нашей гонке, сколько нам с ней предстояло колесить на своих двоих. Но Вот, наконец… ее голос, ее легкие шаги. Вот она сама, моя чудная, моя ненаглядная! Сияние, чары и улыбка делают ее еще более прелестной, милой и радостной, чем в тот вечер… Какой? Вчерашний? Чем в то утро? Не знаю. Она ослепляет ценя… В глазах все меркнет и вспыхивает вдруг. Как я рад ее взгляду! Как люблю ее! Но она смеется, смеется… Все во мне застывает. Гляжу на нее. Жизнь остановилась. Издевается надо мной?.. Нет, смеется, потому что смех разбирает. Жизнь воскресает во мне! Я умираю по десять раз за секунду… Какое счастье! Я плыву! Я на небесах!

– Фердинанд! Фердинанд!

Иду, ангельский голос, иду! Вот он я! Уношусь в грезу.

– Пошли, Фердинанд!

Низвергаюсь с небес… Где опять была моя голова?.. Это же с лестницы!.. Малышка зовет, вот и все… Мои заботы, мои треволнения? Они кишат, ворочаются в голове, хватают за горло, душат… Их тьмы там, огромный клубок змей. Они вяжут мне руки… стискивают меня… не отпускают из дому… Заботы разрывают мою голову… Кино, вспышка! И я вижу… вижу разное!.. Только не двигаться… С рельсов поднимается Сороконожка… Я, вроде, говорил, что ждал такого оборота… Мерзкий канатоходец! Прикинулся кашицей… Готовит мне новую подлость… Нарочно кинулся, чтобы подловить меня… Вот и славно, что кашица. Гнусность гнусностью и останется! Я и сам сплошь из кашицы… и вся куча дряни, наполняющая мое «я», свирепо грызет внутри головы… Какая мерзость! Заливает всю насыпь! Чтобы в таком вот виде я целовал ее? Да я себе все лицо измажу! Это уже черт знает что! А эта тварь приближается… Все пальцы у меня липкие. Я показываю их Вирджинии, которая смотрит на меня с лестницы. Бедные мои пальцы! На какие только пакости не способна эта гадина… Она глядит на меня, да-да!.. И, как всегда, смеется. Не у нее же липкие пальцы… Да там и все остальные, только малышка не видит их… а они рядом… Смеется, как дурочка, забавно смотреть на мое лицо… но у меня есть причины корчить рожи… Но Нельсона она не знает. Он мелькнул, как молния одним прыжком перемахнул через семь ступеней… Нужно бежать за ним, но есть еще и другие, все другие. Узнаю их – голова у меня ясная. Среди них – невероятно жестокие личности! Ван Клабен больше не кашляет, вид решительный, прямо тигр! Он меня живьем располосует надвое. Вот так удар! Это происходит прямо за спиной Вирджинии… Я крикнул «хуа!» и схватился с ним… Похоже, как было с Гоа, только теперь дьявол – этот молодчик… Он кашляет мне в живот, чихает в меня, выворачивает кишки изнутри… Как только появился Сороконожка, у меня возникли предчувствия… А в ушах – Боро… гремит его пианино!.. Он играет… в восемнадцать рук… Жар у меня сильный, точно-точно… Хуже всего, что я закоченел стоя… Лечь мне ни за что не удалось бы, приходится торчать столбом и чувствовать… Смейся, смейся, плутовочка! Знала бы ты, что я слышу: разбитые клавиши играют «Отвагу», «Вальс Роз»… Сейчас спою. Делаю огромное усилие – не могу! Задыхаюсь, ноги дрожат, в глазах темнеет… Надо подавать кому-то знаки… Совсем ничего не вижу… Вирджиния, нежная моя Вирджиния! Знаю, она здесь… Обессилев, я валюсь, заставляю себя сесть. Лишь бы она не пропала… Голова закружилась, дурнота, в глазах вспыхивают искры. Крепко-накрепко смыкаю веки… Что-то все-таки вижу, красное на белом… Вставший на стременах полковник де Антре… Восторгаюсь всем сердцем, моим собственным сердцем… Меня так трясет от волнения, что приходится крепко держаться за стул… Снова вокруг война, и вот я – натиск и сила! Не раскисать! Он тоже герой!.. Лучше попробую лежа… Сползаю со стула, растягиваюсь на полу и все-таки скачу рысью. Снова вижу в огне сражения моего полковника, дорогого моего командующего корпусом. Прямой, как струна, на своем коне, он летит, вздымая шашку. Я часто моргаю, из глаз текут слезы. Я плачу, корчусь на полу от такой красоты, кричу вместе с ним «Сердца, воспряньте!» Узнаю его голос… Воевода стальных эскадронов… Катятся лавиной… Я весь в мыле. Грызу ковер, закусив удила. Неудержимый натиск бригад… Но настало время провалов… вся орда ухнула под землю… Стараюсь приподняться… Куда подевался двенадцатый эскадрон?.. Эти все из Фландрии, без конца и края. Куда же пропали товарищи? Где бьются теперь? В какое еще яростное сражение вступили? Может быть, они нашли мою руку? А расстрелянный Рауль, а все другие? Ничего не знаю… Лежу долу… Малышка, наверное, уже ушла… Меня больше тревожит Сороконожка – от него можно ждать самого подлого коварства… самого низкого вероломства. Ему ничего не стоит прикончить меня лежащего. Откуда он теперь выскочит со своим зловредством?.. Этот поганый пистолет не дает мне покоя. Жаль, не отшил его тогда покрепче!.. Трудно дается воспоминание… Ничего не могу сообразить… Это она ослепила меня… Этот ребенок наводит на меня морок… Смущает, будоражит мне душу, разум… все!.. И я сознаю, что лежу на полу, что в голове у меня шумит. Слышу ангелов, звук их труб!.. Их серебряных труб… Легкое головокружение – и я вижу звезды, вижу Сатурн, вижу Млечные Пути де Перейра, вижу мою божественную Вирджинию среди созвездий… Кругом нее звезды, звезды… здесь, на лестнице… Я уже рычу и пускаю слюни… Хоть ори от счастья… Ох, как же я рад!.. Но тут меня снова начинает раздирать… Я разом просыпаюсь. Боль снова вгрызается в меня. Сон кончился, вернулся кошмар. Боль пронзает меня отовсюду, точно мчащиеся со всех сторон поезда… Уши лопаются от их свистов… Они гремят в голове… Засранство, едри твою! Ничего больше не хочу знать!.. Я покачнулся, ухватился покрепче за перила… Снова слепящая вспышка… А, Вирджиния! Она здесь! Здесь моя миленькая! Нет, я не спятил: целехонькая и улыбающаяся! И не думала помирать! Меня просто трясет от радости. А перепугался-то, напереживался из-за какой-то ерундовины! Ну же, веселей, чертушка! В путь! Придется снова завоевывать уважение… Она тоже немного испугалась… Со мной приключился пустяковый обморок… Вероятно, я слишком впечатлителен… Но главная причина – это голова… Объясняю ей в нескольких словах… А здорово я спотыкаюсь в английском. Такое пережить, такого натерпеться – это не проходит бесследно. Война – это вам не понюшка табаку… Что только не вспоминается… Ну, в путь, вострушка! Голова у меня теперь ясная, совсем оправился… Правда, ноги еще ватные… Протираю глаза. Я видел сон – провал сознания. Они так и написали во врачебной справке: «временное выпадение функций»… Бедный мой котелок!.. Только бы не напугать девчушку… Я балагурю, шагая рядом с ней… Давай-ка на автобус! Нечего копаться, время идет… Автобусы ходят с промежутком в двенадцать минут… Приятно пробежаться, только я все спотыкаюсь. Не очень ясно вижу дома, тротуары, людей… все спотыкаюсь, падаю, встаю… Это от волнения – слишком люблю ее… Вот в чем мое безумие… Не вижу. Уже и автобус не различаю – подъехал… и едет дальше. Пустоголовый ты скворец!.. Ну, уж этот не пропустим!.. Прыжок, два подскока, уселись… Наступил на водителя… на ноги ему… Обругал меня… «Вам куда?» – спрашивает. Марбл Арч, а там видно будет. Проехал под ней, а там в любую сторону…

Катим по Авиньонскому мосту. Напеваю девчонке песенку. Она ей незнакома. Все пассажиры, весь автобус слушают, а мне нипочем… Пусть видят, какой я удалой молодец, да чтобы заодно эта пигалица выкинула всякий вздор из головы, мол, раз у меня закружилась голова, значит, я дохляк какой-нибудь. Какого хрена! Едем, тары-бары, то да се… Конец не близкий… Меня не собьешь. Я, значит, спрашиваю, кого она предпочитает: дядю, меня, Состена… может, еще кого из знакомых? Есть у нее дружки? Быка за рога. Ей не очень понятен вопрос… Уж очень шумно в автобусе, а глотку драть неохота… Слишком она мала еще – вот в чем загвоздка, да и ревность моя. Зря я ее мучаю! Кончится тем, что я ей наскучу. Перевожу разговор. Для начала заскочим к Стриму на Лайн-Лейн-Аппер насчет котильонов! Автобус переваливается на ухабах, а мы себе болтаем… Может, у него найдутся страусовые перья для боевых шлемов эллинов, разные там финтифлюшки для красоты. А потом – сразу к Госпелу. Кажется, вроде 124-й номер. Hundred twenty four the bus. Не меньше часа езды, и через весь квартал пешедралом! Там поставщики изделий из металла, небольших котлов, вентилей-присосок. Там же и пакля. Конечно, многого не найдется, это как дважды два. Накануне я говорил об этом Состену. Ничего, еще съездишь, лишний раз проветришься! Это он берет на себя. Девчонка тоже особо не переживала… держалась того же мнения: погулять от лавки к лавке, спорт! Во всем отчитается, раз уж снялась с места. Подумаешь, хлопоты! Ерунда какая-то! Поглядим, какое лицо будет у дядюшки! Знай швыряй деньги на ветер! У нее на все – одно зубоскальство. Все на свете – смешочки для этой нахалки! Особенно, когда мы оставались с носом, если нужная вещь исчезла из продажи. Я строил кислую рожу, и уж тут она отводила душу! По любому поводу – взрыв восторга. Если бы я строго отчитал ее, она сбежала бы, так что делать было нечего. Таскались мы от лавки к лавке и таки набрали нужного товара. Больше всего повезло нам с «Госпел и K°», почти сразу раздобыли два котла, бюретку и кузнечные мехи, а потом два мотка пеньки и все до одного длинные пруты с гайками – полный комплект! Везунчики! И за все уплачено… до пенни! Деньги были у фитюльки… Но мои косточки! Столько на себя навьючил, что приходилось делать передышку… каждые двадцать метров. Да ладно, ничего страшного – день на день не приходится. В этот раз пришлось изрядно потрудиться. Неплохой подарок полковнику, хоть перестанет меня клясть. Немало притащу добра, и коли они снова глотнут газа, у них будет полная возможность учинить новый разгром. Да и не так уж много потрачено, еще не меньше ста фунтов оставалось… ну, около того… Неплохо обернулись. Теперь предстояло заняться химической частью, покупать много придется – список был еще длинный. Курс на Сохо, к москательщикам. Всякая расхожая мелочь… зеленого, желтого, синего цвета: хлористый цинк, глиноземные белила, разные мастики, серосодержащие «гуммилаки». Но ухо держать востро! По Сохо надо ходить с оглядкой: именно здесь охотились, устраивали облавы все девки с Лестер-сквер… Мими, Малиновка, Нанон, Марго… Сфера действия их личного обаяния. Ох, заманчиво! Какой соблазн! Я понимал, что мог сгоряча наломать дров. Надо было послать Состена. Я локти себе кусал, а все же любопытство разбирало – спасу нет, так твою! До смерти захотелось повидать знакомые места, а тем более – рожи, шмотье, девок, котов… Как все это вообще выглядит теперь. Автобус себе катил, нас трясло на империале, а я вспоминал… Оксфорд, 112-й номер… Я смотрел на людской поток, на одежду… Убегающая улица, пешеходы… Шлюх видать сразу, заметны издали… Я имею в виду в то время… По нарядам, броским финтифлюшкам… В закоулках – пересменка – тары-бары, треп… Всегда по две, по три зараз… Стало быть, едем к «Националю», автобус идет валочкой-перевалочкой… Перед St. Matthew in the Field, вроде, узнал Нинетту по прозвищу Кроличий Глаз, но за все время поездки не заприметил ни одного кота, а уж я-то знал их! Что за притча? На Эдгвим-роуд тоже ни одного… на Дотт-стрит тоже, то же и на Шафтсбери… Сплошь девки. Полно блядей, и ни одного кота! Сдуреть можно! Раскидываю мозгами… Во время полицейского налета сгребают всех подряд. Вот ведь загадка, вот головоломка! Надо разобраться, в чем тут дело. Не перебили же всех поголовно! Как раз в это время проезжаем Трафальгарскую площадь. Надо бы сойти, думаю, да глянуть, как там Нельсон. Оно, конечно, неосторожно – знаться с ним все одно, что знаться с полицией – но уж коли случилась такая нужда… Вон этот шибздик… ерзает по асфальту. Художник на рабочем месте. Ораторствует над своими лубками. Поток красноречия. Издали показываю его Вирджинии… Эйфелева башня!.. Пирамиды!.. Самая высокая в мире, господа!.. Все это изображено на асфальте цветными мелками… Мне было слышно, как он треплется. Не хотелось подходить слишком близко. Я все колебался… Все-таки это было бы неосторожно. Но Вирджинии сам черт не брат – прямо сейчас подойти и потолковать, ей были непонятны мои выкрутасы, надоели мои кошки-мышки. Я напрасно тратил порох, втолковывая ей, что затеял опасную игру. Того и гляди, обругает. Ей плевать было на мои побасенки! Ее занимали лубочные рисунки, а раз я был знаком с художником… И тут меня точно толкнуло… Какой-то мужчина смотрел на нас…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю