Текст книги "Вкус счастья в итальянской деревушке"

Автор книги: Лоренца Джентиле

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

15

– Ну наконец-то, вот и моя Селена! – восклицает Флора, продолжая лупить выбивалкой по старому ковру у порога.

– Это Оронцо, – говорю я.

– Где-то я тебя видела. – Няня приглядывается, напрягая память.

Оронцо улыбается:

– Я торговал на рынке здесь, в деревне, лет десять назад. У нас была фруктово-овощная лавка.

Он останавливается, будто удивленный собственными словами. Начинает загибать пальцы.

– Точно, уже десять, – немного огорченно подтверждает он.

– Ну конечно! А как поживает твоя мама?

– Эх. Ей не слишком повезло. Но она держится, а я о ней забочусь.

Флора понимающе кивает:

– Ну, заходите. – И отодвигает москитную сетку.

И вот я вновь у нее на кухне, второй или третий раз за последние сутки. Начинаю привыкать, хотя не следовало бы.

Стол с клетчатой скатертью накрыт на одного. Флора достает приборы для Оронцо. Она любит гостей, и это одна из черт, которые я в ней обожаю.

– Знала бы, постелила бы красивую скатерть… Ну да ладно, не будем церемониться, верно?

– Точно так, – вторит ей Оронцо. – Разумеется. Я случайный гость, так что…

– В любом случае я тебе рада! Селена знает: мои двери всегда открыты. Давайте-ка за стол. Сегодня равиоли с травами и фрикадельки в томатном соусе, – объявляет Флора. – Фрикадельки все еще твое любимое блюдо, малышка?

Я подхожу и крепко ее обнимаю, без слов говоря: да, все так и есть. Особенно твои фрикадельки.

– Я кладу туда немного колбаски, – объясняет Флора Оронцо. – И сыр пекорино, конечно. Я, видишь ли, жила в разных уголках Италии, ну и вдохновлялась. Кто акцент перенимает, а я – традиционные рецепты. Но соус я готовлю исключительно из помидоров Сан-Марцано, выращенных в Фоджии.

Оронцо явно одобряет это:

– Мама делает маленькие фрикадельки и кладет их прямо в запеченную пасту. В candele spezzate[22]22
  Candele spezzate – название итальянского вида пасты, в переводе означает «сломанные свечи». Это паста в виде коротких, обычно трубчатых макарон, похожих на кусочки свечей.


[Закрыть].

– Конечно, как и положено по традиции. Но что поделать, я немного хиппи. Как родители Селены, – улыбается Флора. Она ставит еду на стол и усаживается рядом со мной. – Я уже давно не готовила candele spezzate.

Флора клюет понемногу из маленькой тарелочки, пока мы увлеченно поглощаем свои порции. Покончив с равиоли, я отправляю в рот одну фрикадельку за другой. Закрываю глаза и пытаюсь угадать ингредиенты, но не узнаю половины. Оронцо, похоже, тоже поглощен процессом.

– Вкуснее, чем у мамы, – говорит он, опустошив тарелку. – Но я ей об этом не скажу. Не волнуйся.

Мы неспешно продолжаем беседу, наслаждаясь общением. Оронцо рассказывает про Америку: когда возникла возможность уехать, его мать уже болела, ларек пришлось продать, и он не смог ее оставить. Мы с Флорой соглашаемся: это был благородный поступок.

– В Америку еще успеешь, – добавляет няня с улыбкой.

– По-моему, ты все сделал правильно, – говорю я. – Это лучшее место на земле.

– А еще здесь есть буррата, отличное оливковое масло, помидоры Сан-Марцано, – добавляет Флора. – А в Америке что, кроме гамбургеров и авокадо?

Оронцо заметно расслаблен, но, взглянув на часы, вскакивает: ему пора.

Я провожаю его до двери.

– Лотерейного билета мало, – говорю я. – Даже не знаю, как тебя отблагодарить.

– Это я тебя благодарю, – отвечает он, поправляя рубашку. – Никаких проблем.

Я смотрю, как Оронцо легко бежит вниз по переулку. Он исчезает за углом, а я все продолжаю улыбаться.

– Вот, моя Селена, – говорит Флора.

Дождавшись ухода гостя, она ставит на стол большую синюю коробку и поднимает крышку:

– Здесь – вся моя жизнь.

Коробка заполнена пожелтевшими конвертами, подписанными неровным детским почерком и оклеенными сердечками. Там же – фотографии семей, в которых когда-то работала моя няня, открытки и подарки, которые уже выросшие дети присылали ей год за годом.

– Значит, не я одна так сильно тебя люблю. Я и не сомневалась, – произношу я, осторожно принимая из рук Флоры рисунки и фотографии.

– И все же есть один мальчик, которому любви не хватило, – мрачнеет Флора. – Я бы очень хотела хоть что-то для него сделать. Нельзя так просто взять и уйти.

– Уйти? Куда это?

Флора обхватывает руками свои мягкие покатые плечи.

– Знаешь ли, мы не вечны. В моем возрасте начинаешь задумываться об этом. Нужно ценить каждое мгновение и не ждать подходящего момента – его все равно не будет.

Она внимательно на меня смотрит.

– Сегодня ночью мне в голову пришла идея сделать подарок моему Марко. Хочу собрать его любимые рецепты и воспоминания в книгу. Хочу объяснить, как сильно его люблю и как много он всегда для меня значил, показать ему мою правду.

– Если хочешь, чтоб я ее отвезла, я хоть сейчас.

– Сперва ее нужно создать, – качает головой Флора. – Я-то пишу не особенно хорошо, руки дрожат, да и зрение уже не то. Но я кое-что придумала. Поможешь мне? Вот послушай: я буду готовить и рассказывать, что стоит за каждым рецептом. А ты будешь все записывать своим красивым почерком. И так каждый день, пока книга для моего Марко не будет готова.

Флора. И как ей сказать, что я уже купила билеты на завтрашний вечерний поезд? Мне так жаль! Это прекрасная идея. Я уверена, что такой подарок от матери, которая, как считает Марко, никогда по-настоящему его не любила, способен разбить лед между ними. Надеюсь, Флора найдет кого-то, кто ей поможет. Я бы сама хотела, но мне необходимо заниматься рестораном. Мне нужно в Милан, налаживать свою жизнь.

– Понимаешь, Флора, рано или поздно мне придется вернуться к работе…

– Ну, может, это и тебе пригодится. Мы же не будем готовить сотню блюд, где же взять столько времени? Я бы выбрала с десяток, ну, может, двадцать. Можно готовить по нескольку в день. Не могла бы ты задержаться… ну, скажем, хотя бы на недельку?

– Давай сделаем так, – говорю я. И вдруг понимаю: это верное решение. Единственно возможное. – Я вернусь к тебе через два месяца, в середине августа. К тому времени ресторан уже точно закроется – на каникулы, а может, и насовсем. И тогда мы сразу возьмемся за работу.

– Ох, моя Селена, время – это ведь не цифры в календаре. Если плод созрел, его нельзя оставлять на ветке еще два месяца. Его нужно сорвать и съесть – если ты понимаешь, о чем я.

Мысль мне понятна. Но планирование не моя сильная сторона.

– Просто не хочется в итоге оказаться под мостом.

– «Под мостом»? Этот дом тебя всегда примет. – Флора поглаживает коробку и аккуратно закрывает крышку. – Ладно, может, моему Марко это и не нужно. Может, это все ерунда.

– Ну что ты, Флора! Вовсе не ерунда, – протестую я.

Слова иссякли, и мы сидим молча, каждая – со своим грузом вины.

16

– Какая мы с тобой чудесная пара, – говорю я Аманде, включая вторую передачу.

Машина тащится так медленно, что хочется ее подтолкнуть. Но я и не тороплюсь. Ползу себе в паутине дорожек в окрестностях ашрама и мечтаю стать бабочкой, чтобы перелетать от трулло к трулло и заглядывать в окна. Кто там теперь живет? Какими стали эти люди? Есть ли у них дети, которые носятся повсюду босиком, копают червей в саду, обливаются водой и выдумывают цирковые номера, пока взрослые курят и неторопливо беседуют на верандах?

Я от всей души надеюсь, что, говоря «мы», Паоло имел в виду наших друзей и что на ужин придут Майя и Саверио. Чем больше я об этом думаю, тем вероятнее это кажется. Он ведь не уточнил, кого имел в виду. Сказал «Мы ждем тебя!» как нечто само собой разумеющееся. Я снова их всех увижу, как мечтала!..

Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида: глаза усталые, но сияют огоньком предвкушения и надежды.

Включаю третью передачу, Аманда вздрагивает и стонет. Новый поворот еще глубже погружает меня в мир детства.

Вдоль подъездной дорожки в ряд выстроились зажженные факелы с цитронеллой, хотя еще довольно светло. Я паркуюсь рядом с единственной машиной – баклажанового цвета Fiorino[23]23
  Fiorino – компактный фургон итальянского концерна Fiat.


[Закрыть]. Паоло не сказал, во сколько приезжать, и я решила, что буду около семи, но пару раз ошиблась поворотом, а потом еще постояла немного у ограды бывшего ашрама, так что уже почти восемь.

Подходя к трулло, я слышу крики, смех и громкий собачий лай. На дорожке оказывается голый бутуз в индейском головном уборе и бежит ко мне. За ним появляются две рыжие девочки: одна – с косичками и в голубой балетной пачке, другая – стриженая и в розовой. Все трое молча окружают меня. Я неловко улыбаюсь и останавливаюсь, потому что дети не дают мне прохода.

– Ты и есть Селена? – спрашивает девочка с косичками.

– Ну да.

– А я-то думала, ты красивая, как богиня.

Близняшки необыкновенно похожи на Паоло. Те же круглые глаза, большие, безмятежные, доверчивые. У Паоло есть дети. Его образ в моей голове разбивается вдребезги.

– Кто это? – интересуется вторая девочка, указывая на мою футболку.

– Мадонна.

– Мама Младенца Иисуса? – удивленно переспрашивает она.

– Нет, нет. Певица. А вы обе очень красивые!

Надеюсь, теперь мне дадут пройти. Но дети не уходят и продолжают меня рассматривать.

– Ты папина подруга, – говорит девочка с косичками. – Мы давно тебя ждем. Вы играли вместе, когда были как мы.

– Точно… и очень весело проводили время.

– А во что вы играли?

– Даже не знаю… ну, я рисовала. Мы разыгрывали спектакли. На море фантазировали, что готовим еду из водорослей.

– Мы тоже так делаем. – Дети явно разочарованы.

– Никакая ты не богиня, – выносит свой вердикт малыш.

– Ты даже совсем не высокая.

– Ну… я же не нарочно.

Наконец мне удалось заставить их улыбнуться. Они отступают на полшага, но пройти все еще не дают.

– А почему ты бросила своих друзей? – спрашивает малыш.

К счастью, в дверях появляется Паоло. Он приветственно поднимает руку и не спеша идет ко мне с теплой улыбкой на лице – босой, в хлопковой рубашке, в зеленом саронге, повязанном вокруг бедер, с маленькой красной бинди на лбу. Следом выходит незнакомая мне белокурая молодая женщина в спортивном костюме.

– Добро пожаловать, – говорит Паоло, обнимая меня.

Дети расступаются, но продолжают внимательно наблюдать за нами.

Я чувствую себя довольно скованно. Оглядываюсь по сторонам, но понимаю, что из дома больше никто не выйдет. Это я все та же девочка-подросток, какой когда-то была, а Паоло все это время жил, а не ждал меня здесь с нашей прежней компанией, книгами, музыкой и воздушными замками.

Блондинка протягивает мне руку:

– Привет, я Камала.

Улыбка у нее ровная и сияющая, рукопожатие твердое, как будто она никогда ни о чем не тревожится.

– А я Селена.

– Наконец-то познакомились, – говорит она просто.

– Она не богиня, мам, – сообщает стриженая девочка.

Эти слова как будто развеивают чары, и дети убегают.

– Я тут принесла… – Я достаю миндальный торт, который Флора испекла мне по случаю поездки в гости.

Паоло смеется:

– Мы как раз обсуждали, что забыли про десерт. Какое совпадение!

– Это волшебное место, – замечает Камала. – Здесь случаются чудеса.

Или, может, здесь их проще заметить?

По дороге к трулло я наблюдаю, как две маленькие балерины путаются у широко шагающего Паоло под ногами.

Я ехала к мальчику с круглыми глазами, а встретила взрослого мужчину, трижды отца. Я-то думала, это мои дети будут носиться босиком вокруг веранды, а Паоло выберет более уединенную жизнь. Он же так любил читать, что прерывался, только чтобы навестить меня или куда-нибудь проводить.

Девочкой я была уверена, что рожу рано. Представляла, как буду танцевать с детьми, носиться с ними вокруг дома, помогать им с уроками, обнимать перед сном. Видела себя собирающей с ними овощи в огороде, плетущей макраме, играющей в куклы – такой яркий, веселый мыльный пузырь. Такой же, как сейчас переливается вокруг Паоло и Камалы.

И вот мне тридцать четыре, но я до сих пор одна. До сих пор не поняла, что я умею и что люблю. Было несколько коротких романов, но таких, что и вспомнить-то нечего. Я так и не встретила человека, с которым захотела бы провести всю жизнь, а идея материнства от меня настолько далека, что я о ней вообще забыла.

Пару часов спустя дети уходят спать, а мы с Паоло и Камалой устраиваемся за столом на веранде. Я надеюсь, что сумею адекватно описать Флоре все изысканные вегетарианские блюда, которыми меня угощали. Камала рассказывает о своем творчестве: она лепит чашки и тарелки из глины и расписывает их. В углу гостиной у нее оборудована мастерская с гончарным кругом, рабочим столом и раковиной. Она показывает мне свои работы, хрупкие и прекрасные.

– Селена, а все-таки зачем ты приехала? – наконец спрашивает Паоло.

Мы так долго держались в русле светской беседы, и вот он, момент истины.

Я развожу руками, поочередно вглядываюсь в их лица.

– Я столько раз сбивалась с пути, что решила вернуться к истокам.

Стоило это сказать – и стало легче. Может быть, дело в том, что в теплой атмосфере их семьи я чувствовала себя дома, но я высказала свою самую страшную тайну – и небо не упало на землю. Мои собеседники вовсе не выглядят шокированными.

– Любой, кто думает, что должен непременно прийти куда-то, обречен свернуть не туда, – замечает Паоло. – Не знаю, есть ли вообще это «туда». И что, собственно, значит «прийти»?

– Ну, не знаю, преуспеть в чем-то? Чтобы иметь право сказать: «Я этого достигла, это я сделала. Я как-то пригодилась миру».

– Но разве достижения нас определяют? – настаивает Паоло.

Его вопрос застает меня врасплох.

– А что же тогда нас определяет?

– Мы, как есть. Мы сами. Нечто загадочное и изменчивое.

Камала улыбается:

– Ну, договорились до философии.

Малыш проснулся и зовет маму в окно.

– Сейчас вернусь, извините, – говорит Камала и исчезает в доме.

Я любуюсь луной, сидя скрестив ноги на каменной скамье у трулло и утопая в мягкой подушке. Паоло устроился напротив на складном деревянном стуле.

– Миру можно пригодиться по-разному, – продолжает он. – Но беда в том, что мир в наши дни вынуждает нас думать о жизни как о состязании. Побеждать, проигрывать, добиваться, достигать… Что это за слова? Я в них не верю и не хочу верить. Предпочитаю думать, что в жизни вообще ничего не нужно достигать. У каждого свой путь, своя история, своя судьба. Мы же вместе этому когда-то учились, верно?

– Да, все так. Но поверь мне, когда человек терпит неудачу во всем…

– А что такое вообще неудача? Ведь сама концепция ошибочна. Мы живем в эпоху болезненного стремления к самореализации, понимаемой как измеряемый результат, как число. Мы живем, чтобы превратиться в сухую статистическую единицу! А неудачи рассматриваем как помехи на пути к цели. Но на самом деле они просто случаются, это часть жизни. Когда роза роняет лепестки, она не думает: «Я потерпела неудачу». А гусеница, превращаясь в бабочку, не празднует успех. Они просто живут свою жизнь. Проблема заключается в самой идее, что мы можем ошибиться. Что наши… ну, скажем, отклонения от маршрута… – это ошибки, пустая трата времени, что нам необходимо куда-то успеть. А на самом деле надо любить эти отклонения, ведь именно они делают нас теми, кто мы есть.

Как заманчиво было бы остаться здесь навсегда. Спрятаться в доме Паоло и Камалы, словно беглец в заброшенной хижине на краю света. Сменить имя и личность. Помогать в огороде, нянчить детей. Поставить на паузу все проблемы и решения. Укрыться в этом замкнутом мирке и больше никогда не возвращаться в Милан.

– Постоянные напоминания себе о собственной несостоятельности только раздувают эго, – продолжает Паоло. – Зачем вообще придавать этому столько значения?

– Ну ведь это наша жизнь. Разве не следует относиться к ней серьезно?

Я прислоняюсь спиной к стене. Сквозь решетчатый навес над нашими головами просвечивает звездное небо.

– Следует принять несовершенство как естественное состояние вещей. Помнишь притчу о человеке, у которого сгорела крыша? Он сказал: «Как хорошо. Теперь мне видно луну».

– Да, я бы тоже так могла. – Я посмеиваюсь, но потом понимаю, что идея не так уж и абсурдна. – Но ведь есть счета, обязательства…

– Конечно, – соглашается Паоло. – Не так просто уйти от правил игры…

Он хмурится, и, кажется, я понимаю из-за чего.

– Я видела дуни, который вы соорудили в саду, – говорю я.

– Стараемся соблюдать традиции.

– Что все-таки случилось с ашрамом?

– Мы сделали все, что могли, но победил сильнейший. Пришлось нам попрощаться с мечтой о мирном и гостеприимном приюте. – Паоло тяжело вздыхает. – Собственник участка получил предложение, с которым мы просто не смогли конкурировать, и отказался продлевать договор аренды. Теперь в мире будет на один курорт больше и на одну общину меньше…

Арендаторы и арендодатели. Я знаю об этом не понаслышке.

– Хотите травяного чаю? – прерывает нас Камала, появляясь в дверном проеме с подносом в руках.

На подносе – три чашки ее работы, каждая украшена символом: лотос, трезубец и мышь.

– Для большинства мы были просто чудаки, переодетые в восточные одежды, – продолжает Паоло. – Но ты, Селена… ты это прожила, ты знаешь, что за этим стоит. Камала пришла позже и совсем из другого мира, но оказалась здесь именно в тот день, когда к нам явился Учитель.

– Я стояла в очереди вместе с остальными, – вступает она. – Мне было просто любопытно, хотелось впечатлений. Учитель подозвал меня и сказал: «Ты будешь называться Камала – как цветок лотоса: родившись в грязи, он тянется к свету». Я разрыдалась. У меня за плечами столько боли… хотя я никому об этом не рассказывала. Паоло молча подошел и обнял меня. С того дня мы больше не расставались.

– Это случилось лет через пять-шесть после твоего отъезда, – уточняет Паоло, подавая мне дымящуюся чашку.

На ней изображена мышка, и я невольно улыбаюсь.

– Теперь наших тут почти не осталось, – продолжает он.

– А Майя?

– В последний раз я видел ее три или четыре года назад, в ашраме. Она собиралась в Хорватию. У меня где-то должен быть ее телефон, хочешь?

– Да, спасибо!

Паоло уходит в дом, и я слышу, как он что-то перебирает, шурша бумагой.

Вскоре он возвращается с листком в клетку.

– Надеюсь, номер не изменился.

Я крепко его обнимаю.

Паоло… мой друг Паоло. Совсем другой – и в то же время все тот же. Как же мне хотелось, чтобы сегодня вечером мы оказались здесь все вместе, как в былые времена…

– А Саверио? Ты знаешь, где он теперь? – спрашиваю я почти шепотом.

– Мы иногда пересекались в ашраме. Он стал учителем йоги. Во время нашей последней встречи говорил, что преподает в Shanti Eternal – центре духовных практик недалеко от Лечче[24]24
  Лечче (Lecce) – второй по значимости город в Апулии, расположен в южной части региона.


[Закрыть].

Это недалеко. Даже Аманда сможет туда добраться. По сравнению с утром, когда я уперлась в плакат застройщика, передо мной как будто открываются новые горизонты.

Но травяной чай закончился, а луна уже поднялась высоко.

– К сожалению, мне пора, – говорю я.

Паоло и Камала предлагают остаться ночевать. Так хочется и дальше нежиться в их дружеском тепле, и диван в гостиной кажется таким удобным… И так не хочется углубляться в ночной лабиринт овечьих троп после долгого и трудного дня… Но нельзя волновать Флору, она наверняка меня дожидается, делая вид, что что-нибудь отмывает. Где-то внутри я знаю, что нужна ей.

Обнимаю Паоло и Камалу, говорю, что не хочу их больше терять, – и это правда.

В машине я ищу волну – «Ночных друзей», но Аманда выдает только треск помех, и я выключаю приемник. Медленно еду по пустынным улочкам – свет фар едва рассеивает мрак – и думаю об одном: «Мне нужно разыскать Майю и Саверио».

17

Гуру Пурнима, июль 2000 года (мне одиннадцать лет)

– Та-дам!

Майя выглядывает в просвет между развешанными простынями, раскинув руки в стороны. На ней розовый топ с пайетками и юбка с бахромой, на лбу блестящая наклейка-бинди в форме бриллианта, а на ногах – туфли для танго на небольшом каблуке, специально купленные на рынке. Мне же придется довольствоваться маминой обувью.

Мы собрались во дворе у Майи на генеральную репетицию.

Вот уже три дня я ночую у нее дома. Сегодня утром после душа она попросила меня сесть спиной, аккуратно расчесала волосы и заплела их во французскую косу. Затем развернула меня к себе и посмотрела как на чудо.

– Тебе так идет, Селена! Всегда так ходи!

Я бережно перекидываю косу на плечо – словно бесценное сокровище – и тем временем оформляю сцену для спектакля. Я придумала сделать занавес из простыней, натянутых на бельевую веревку. Простыни с узором из полевых цветов любезно одолжила нам мама Паоло. Майя попросила меня нарисовать задний фон на огромном листе упаковочной бумаги. Я выбрала Гималайские горы, и они ей очень понравились.

Мы выступим в ашраме перед родителями и другими взрослыми, и это ознаменует начало праздника Гуру Пурнима.

Сюжет придумал Саверио: под аккомпанемент песен «Битлз» зрители узнают о приключениях компании друзей, живущих в отдаленной деревушке. В центре повествования – история дружбы и соперничества двух девушек, роли которых исполняем мы с Майей. Практически весь спектакль мы проводим на сцене, рассказывая нашу историю через песни и танцы. Сам Саверио играет главного героя, ранимого и романтичного.

Саверио – прекрасный актер, и не я одна так считаю. В нем есть что-то особенно притягательное, он словно создан для сцены.

– По-моему, он все это затеял только ради того, чтобы потанцевать с тобой, – шепнула мне Майя в первый день репетиций.

Я замахала на нее руками, как бы говоря, что это глупости, но потом не могла перестать об этом думать. И теперь всякий раз, когда мне приходится танцевать с ним, я спотыкаюсь, замираю, забываю движения и выгляжу так, будто попала на сцену случайно.

В представлении участвуют все дети, каждый в меру своих талантов. Кто играет на бубне, кто ходит колесом, кто разносит по залу изюм в большой пиале и угощает зрителей. Паоло – рассказчик. Эта роль подходит ему идеально: у него спокойный, убедительный голос. Я сторонюсь его, потому что он, словно тень, следует за мной по пятам. Но стоит мне ошибиться, растеряться или запутаться, достаточно взглянуть на Паоло – и становится спокойнее. Этот мальчик неизменно говорит одно и то же: «Ты просто молодчина!» – и в его голосе столько уверенности, что я понемногу начинаю верить в это сама.

Моя сестра Диана отказалась от какой-либо сценической роли и нашла себя за кулисами. Она отвечает за технические работы: включает музыку, поднимает табличку с надписью «Аплодисменты» и, наконец, к своему великому удовольствию, перед закрытием занавеса выводит на сцену нашего кота.

Зрелище выходит шумным и хаотичным: актеры путают время выхода, импровизируют, забывают реплики, повторяются и отклоняются от сценария. Однако зрители остались довольны – в зале царило оживленное веселье, а бурные аплодисменты и смех стали для нас лучшей наградой.

Под конец мы все собираемся за праздничным столом в ашраме. На столе традиционные индийские блюда: дхал, тушеные овощи, йогуртовый соус, лепешки-чапати, испеченные с утра моим отцом, и мой любимый десерт – сладкий бурфи. Я прихлебываю чай из металлического стакана и смотрю по сторонам. Вокруг – шумный и радостный праздник: взрывы смеха, танцы, кто-то обсуждает спектакль, кто-то зовет нас присоединиться к грядущей ночной медитации. В общем-то, сама жизнь здесь – бесконечный спектакль вне всяких правил, и другая нам не нужна.

Скоро мы с друзьями побежим к нам домой – сегодня все останутся у меня ночевать. Мама уже приготовила нам на полу подушки и одеяла. Сама она проведет ночь, погруженная в книги. В последнее время она предпочитает свои исследования молитвам, но здесь каждый волен быть собой. Жизнь в ашраме видится мне прекрасной и цельной, лучшим способом выразить благодарность миру за то, что мы есть.