Текст книги "Убрать ИИ проповедника (СИ)"
Автор книги: Лиза Гамаус
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
– В этом? Около тридцати миллионов.
У него не было оснований ей не верить. Это у них на Поверхности вся статистика пишется в угоду политикам, а здесь другая цивилизация, здесь такие вещи проверяются со скоростью звука.
– Вас много, я понял. Может, даже больше нас.
– Конечно, больше. На Поверхности живёт несколько миллиардов. Но вы и миллиард не можете нормально прокормить.
– А вы взираете на это с ехидством большого брата, – резче, чем хотел, ответил Богдан.
– Не совсем так. Лучше худой мир чем
– Чем война? – перебил её Богдан, – война, но не с нами. Мы заложники там на Поверхности. Барахтаемся в своих научных заблуждениях, а вы нам подкидываете то одно, то другое. Мы буфер. Маленький живой заборчик с виноградом. Что значат твои слова «энергия любви для всех»? Для кого всех? Для вот этого огромного города внизу?
– У вас никто её не отберёт, если вы сами этого не позволите. Если будете не только защищаться, но и нападать, – она сказала это царственным тоном, медленно, тихо, с высоко поднятой головой.
Богдан почувствовал, как какая-то сильная холодная волна прошла сквозь его тело. Он напряг все свои наработанные навыки, чтобы не допустить ни одной мысли в голове – просто уставился на неё стеклянными глазами. Она медленно подняла руку, немного отодвинула часть туники и дотронулась до кулона, висевшего на груди. Под туникой виднелось что-то тонкое и прилегающее, и Богдан отчётливо увидел очертания её упругой небольшой груди. Как у них там с сексом, интересно, пронеслось в голове, и она тут же это поймала – губы расползлись в улыбке. Жрица потёрла большим пальцем правой руки кулон, после чего последовала яркая вспышка света.
Богдан открыл глаза. Теперь он и Жрица стояли на выступе скалы. Никаких предохранительных перилл предусмотрено не было. Внизу простирались и уходили за горизонт зелёные сегментированные поля с растениями, залитые дневным светом, и слышался шум воды. Трудно было поверить, что он где-то в глубине Земли, в пещере, что это не обычные бескрайние поля с рожью или пшеницей в степях Поволжья или под Саратовым. Богдан начал всматриваться, опять потрясённый и застывший на месте. Ему даже показалось, что он видит виноградники.
– Свет создаётся частотой, и мы используем гидропонную систему для орошения, – Жрица хорошо вела экскурсию. Она протянула руку, в которой держала горсть разных видов пород и кристаллов, потёрла их пальцами и раскрошила на мелкие кусочки, – в этой среде растут корни. Вода содержит естественные минералы, она течёт через компост и насыщена питательными веществами. Кристаллы и свет создают очень высокопродуктивную и высоко вибрирующую пищу.
– То-то я так тащился от ваших салатов в нашей столовке, – кивнул Богдан.
– Пошли дальше!
Они прошли в арку за спиной, которую Богдан сразу не заметил. В глубине арки находилась дверь. Жрица дотронулась до неё, и она сама открылась. Сразу за створками начинались каменные ступеньки, ведущие вверх. Они начали подниматься и буквально с каждым шагом усиливался появившийся запах сада – цветов, зелени, живой природы. Запах, точнее, запахи казались невероятно насыщенными. Становилось теплее. Они вышли на очень высокую площадку и смотрели поверх деревьев. Первое, что пришло в голову, когда он посмотрел на это великолепие, что перед ним настоящий райский сад. Такой, каким он может быть в человеческом воображении, если соединить воедино старые библейские картины, иллюстрации из книг, описывающих обитель Адама и Евы до грехопадения, или даже картины примитивистов с буйными красочными неведомыми растениями и птицами. Птицы летали повсюду, разноцветные, яркие, с длинными перьями, диковинные. Богдан следил глазами за птицами и увидел небо.
– Это небо наверху? Там облака! – воскликнул он, смотря наверх.
– Да, мы нарисовали небо.
– Дань памяти?
– У нас и солнце есть, а как же! – Жрица показала глазами на гигантский каменный обелиск, который из-за тумана Богдан ещё не рассмотрел.
Над обелиском светился плазменный шар.
– Кто тормозит нас на Поверхности? Это заговор? Всё, что рукотворно, можно сделать и наверху. Почему мы так отстаём? Вам это надо? С этим можно что-то сделать, ответь? – Богдан действительно хотел, чтобы она ему ответила, а вдруг?
– На Поверхности очень сложная намешанная генетика с разных планет. Всех, кто выжил в катаклизмах.
– Ну, тогда скажи. Пожалуйста, скажи, у нас есть шанс?
– Ты как маленький, – улыбнулась Жрица.
– Нужна опять волна, перезагрузка? Мы много говорим об эволюции, там, на занятиях в Центре. Я думал об этом. Наверное, есть выборочная эволюция, не для культуры в целом, а для избранных, некоторых?
– Космос хочет духовности, помощи, мы должны помогать, но это непросто. Мы тоже люди.
– Я этого и боюсь.
– Тебе нечего бояться. Ты многое уже можешь сам. И у тебя есть выбор.
– Только вы здорово поменяли масштаб.
– Это тебе поможет. Мы все хотим жить, – она посмотрела вдаль, Богдан проследил её взгляд, но ничего не заметил.
– В теле? Почему вы боитесь за физическую жизнь, если души бессмертны?
– Таков закон Вселенной. Воплощения достаются не каждому. Мы боимся за планету. Чтобы выжить, нам нужно сотрудничество. Да, мы выбираем «самых лучших» из вас. Будут катаклизмы и будет перезагрузка. Вы в тупике, ваше общество опять не справляется. Культура должна быть сострадательной и альтруистической. Она не должна разрушать себя войной. Мы все, на всех уровнях, должны бороться против саморазрушения.
– Прости, но мне кажется, ваша космическая ксенофобия даёт плоды. Что вам мешало выйти на контакт хотя бы век назад? Ты знаешь, сколько войн было в ХХ веке? Американцы сбросили две атомные бомбы на Японию, Гитлер бомбил чужие территории, травил людей в газовых камерах, миллионов смертей могло бы не быть из-за идеологии, чудовищных социальных утопий, из-за этой нефти грязной, из-за жажды доминирования, рабства. Где вы были со своими технологиями и духовностью? Это же ваша планета тоже.
– Мы здесь 18 миллионов лет, Богдан. Было и пострашнее. Здесь велись жестокие войны с пришельцами.
С пришельцами. А мы ничего этого не знаем. Расскажет? Сомневаюсь. Мы только можем чувствовать. Мне так хочется ей верить!
– Сейчас становится сложно. Не так, как век назад. Опасность идёт из другой галактики. Идёт жестокая вербовка как ваших, так и наших. Мы должны начать объединяться.
Что она такое говорит? Объединяться? 18 миллионов лет назад. Пришельцы. Я-то что могу? Но ведь она это мне говорит! Богдан протянул руку к руке Жрицы.
– Можно до тебя дотронуться?
Она красиво улыбнулась, по-женски как-то, хлопнула ресницами и обдала синевой.
– Я же прошёл очищение с ног до головы.
Захотелось её обнять. Как у них там с отношениями? Что могут мужчины, и что не могут женщины? А ещё и Жрица. Она подняла руку и провела ею по щеке Богдана.
– Ты прекрасна
– Захотел удостовериться, голограмма я или нет?
– Не совсем, – сказал Богдан, дотрагиваясь до её руки. Его переполняли чувства восторга к этой в прямом смысле неземной красавице, дурманящей всё его естество, – хотел бы попросить отправить меня обратно. А то я теряю рассудок, – улыбнулся он.
Она взяла кулон.
– Отправляю. Может, и правда, хватит на сегодня.
И Богдан полетел.
Часть 3
24
Даша
Около шести вечера Орлов быстрыми шагами зашёл в приёмную, механически кивнул уже не ждавшей его Марине, открыл дверь в кабинет и плотно её за собой закрыл. В кабинете, не сбавляя темпа, подошёл к столу, схватил лежавший на нём пульт и включил телевизор. Потом уселся в кресло, положил ноги на стол, как начальник в голливудском фильме, и уставился на экран, спустившийся на тонком кронштейне с потолка. Орлов заехал в офис к концу рабочего дня, чтобы посидеть в кабинете перед телевизором и послушать эфир с интересовавшим его молодым учёным Горбуновым. Горбунов считался ведущим специалистом в деле создания нейросетей, искусственного интеллекта и сложных систем обработки информации компании «AI. GORBUNOFF».
Интервью вырисовывалось примитивным и поверхностным, предназначенным для самой широкой публики, которая в состоянии задержать внимание на подобных темах максимум минут шесть-семь. Первым вопросом был: «Что такое «искусственный интеллект» в широком понимании».
Орлову не надо было знать мнение какого-то молодого «знайки» о вещах, в которых он разбирался, как мало кто на всей планете. Конечно, если не считать таких же ИИ Проповедников, разбросанных по разным странам. За два года существования компания Горбунова делала невероятные успехи в области обработки информации о технологиях по анти-эйджингу, начиная от научных проектов и первых стадий разработок и заканчивая работающими на полную мощность машинами и роботами. Всё, что делалось в мире в этой области, чудесным образом поступало в закрома «AI. GORBUNOFF», обрабатывалось, складывалось по полочкам и было готово к применению в ту же секунду.
– Искусственный интеллект начался с работ Розенблатта и появления понятия нейронная сеть, – вещал молодой учёный с экрана.
Орлов внимательно смотрел на Горбунова, изучая, как тот шевелит губами, поворачивает голову, улыбается. «Флегматичен, основателен, последователен, аккуратен, амбициозен, недоволен», – анализировал Орлов. Сначала он хотел послать на контакт к Горбунову Севостьянова, но Игорёк последнее время вызывал какие-то тревожные чувства, точнее, стремительно терял доверие. Слабоват был по части амбиций и перестал быть таким инициативным, каким он его помнил на заре становления компании. С другой стороны, он мог начать притормаживать, потому что знал и понимал слишком много в планах Орлова и не со всем соглашался. Воспитание, сердобольность, соборность эта пресловутая, чёрт его знает, но в глобалисты Игорь не годился. Как его не корми, сколько денег ему не плати, за какой высокий забор его не сажай, всё равно будет думать о справедливости, генетический птеродактиль.
У Орлова были сведения о том, что Севостьянов за последние пять лет полностью отремонтировал и переоборудовал два детских сада для детей-инвалидов, содержал Дом престарелых, платил стипендии талантливым студентам, финансировал технические проекты, поддерживал охрану слонов в Африке. Зачем, идиот? Зачем я тебе плачу? Чтобы ты разбазаривал деньги налево и направо? В основном, как я погляжу налево. Нравственность прокачиваешь за мой счёт? С нормальным человеком, а Игорь был более, чем нормальным и умнейшим, когда-нибудь происходит то, что люди называют «занять жизненную позицию», тут ничего не поделаешь. Человек некоторое время может этого не осознавать – какая у него жизненная позиция, кого и какие взгляды он защищает, а кого чувствует врагом, но приходит такой момент, когда он это очень хорошо понимает. Игорь, по мнению Орлова, был на подходе, его жизненная позиция явно вступила в противоречия с жизненной позицией шефа. Игоря надо менять. Сначала ограничить в допуске. Нет. Он сразу всё поймёт. Его надо будет просто убить, не сейчас, но скоро.
Орлов прислушался к телевизору.
– В области ИИ мы включаем технологии поиска сотрудников, оптимизации работы сельскохозяйственной техники на полях, повышения эффективности юридических услуг в составлении сложных договоров, например, – Горбунов вещал общие вещи для чайников.
«Витя, во-первых, тебе не хватает денег, и если не я, тебе долго придётся ждать настоящих инвестиций, – мысленно обратился Орлов к Горбунову, насмешливо на него поглядывая, – во-вторых, тебе можно подбросить кое-какие технологии, и твой анти-эйджинг взлетит, как ракета Маска. Нет, только не эти глупости и наивные потуги», – Орлов встал и достал бутылку коньяка и снифтер из невидимой панели рядом со столом, за которым сидел. Точнее, из невидимого ящика, выползающего от прикосновения. – «В-третьих, мы сделаем тебе супер маркетинг, о существовании которого ты даже не подозреваешь, – продолжал он внутренний диалог с Горбуновым, – Ох, как много ты не знаешь и не подозреваешь! Или это перебор для такого маленького засранца?»
Орлов налил себе коньяка, понюхал его у основания бокала, поболтал снифтером, держа его в левой ладони, сделал два больших глотка, выключил телевизор, закрыл глаза. Потом взял в руку телефон.
– Привет, Василиус! Что нового на семейном фронте? – как всегда, с Сухомлинским он говорил самым человеческим тоном, на который был способен.
– Даша заболела – рак груди. Я хотел тебе позвонить ещё вчера, спросить, может, посоветуешь врача или клинику. Места себе не нахожу.
– Понял, как сильно её любишь? – зачем-то сморозил Орлов стопроцентную глупость.
– Я всегда её любил. Какое это сейчас имеет значение, – голос у Сухомлинского стал низким, он говорил немного медленнее обычного.
– Детям сказали? – поинтересовался Орлов.
– Да. Она сама сказала. Все переживают, особенно Оля, да и мальчишки тоже. Как не переживать. Я вот себя корю, старого идиота. Может, это всё из-за меня, она же всегда меня подозревала. Поездки эти мои вечные.
– Да знала она всё про Таню. Я давно тебе это сказал. Сильная, – протянул Орлов и налил себе ещё коньяку.
– Операцию назначили через неделю здесь в Москве. Сказали, что вставят имплант. Да о чём это я, придурок. Что скажешь?
– Я тебе перезвоню через пятнадцать минут, – бросил холодно Орлов и отключился. Глотнул из снифтера, вставая из-за стола, медленными шагами подошёл к панорамному окну и уставился на вечерние огни города. Ему было жаль Сухомлинского, по сути, единственного человека, с которым он мог хоть как-то разговаривать и не быть Орловым-боссом. Он был отдушиной. Орлов не признавался себе в этом, но это было именно так. Вроде бы ему не очень были нужны такие вот контакты, их и не было, но сейчас Вася вызывал в нём сострадание и сочувствие. Как такое могло быть? Странно.
Он плохо помнил, как выглядела Даша, его московская официальная жена, да и никогда ею не интересовался. Единственное, что он понял, что очень сожалеет за своего друга. Друга? У него в сердце есть друг? Нет, это ошибка. Зачем мне всё это? Мне нельзя. Я другой. Он опять закрыл глаза и начал покачиваться, мычал что-то, замолкал, опять мычал. Остановился, заложил руки за голову, сжимая пальцы в замке. Через какое-то время подошёл к столу и взял телефон.
– Это я, – сухо сказал Орлов.
– Да, Гена. Слушаю тебя, – медленно ответил Сухомлинский.
– Ничего меня не спрашивай. После завтра пусть Даша сделает повторные анализы. Там нет никакого рака.
– Я не понял, – удивлённо прошептал Сухомлинский.
– Можешь мне позвонить послезавтра, но это не обязательно. Ты доктора просил? Я нашёл.
Сказав это монотонным и бесчувственным голосом, Орлов отключил телефон и швырнул его на пол. Нервно провёл рукой по волосам. И всё-таки он раскрылся.
Единственному человеку – Сухомлинскому.
Сейчас он уже пил прямо из горла.
Пошатываясь направился к небольшой незаметной двери в задней части кабинета. Дойдя до двери, он слегка коснулся её, сделав привычный жест правой рукой – в левой держал за горлышко почти уже выпитую бутылку коньяка. Дверь открылась, Орлов вошёл в комнату и громко крикнул: «Марго! Ты где? Двадцать два – моё любимое число!» Это были слова пароля. Кукла-робот, сидевшая без движения на белом диване, «услышала» хозяина, открыла зелёные глаза, улыбнулась и произнесла очень чётким и приятным голосом, который невозможно было отличить от человеческого: «Тебе нужен отдых и сон, Гена!»
25
Пен-чан
Про Куклу в компании знала только тайка Пен-чан, ни слова не говорившая по-русски. Во всяком случае, без переводчика она ничего не смогла бы объяснить любопытным девушкам из офиса, что она делает в кабинете шефа. Да её и никто не осмеливался допрашивать – Орлова побаивались, особенно секретарши на ресепшене, три лучезарные дивы. Они сидели за мраморной доской с логотипом, как три сестры: одного роста, одного возраста, с одинаковыми причёсками – прямыми мелированными светлыми волосами до середины шеи, с голубыми глазами и почти одинаковыми пухлыми губами. Шеф явно развлекался, подбирая их на работу. Думали они, наверное, тоже одинаково, если думали вообще.
Как их звали, Пен-чан никогда не интересовалась, просто кивала в знак приветствия строгим лицом и шла дальше в приёмную Орлова. Там сидела ещё одна, постарше, Марина, но у той явно с мозгами было всё в порядке. Но она тоже никаких вопросов не задавала, видимо, была предупреждена, что ни русского ни английского тайка не знает, чему она, конечно, не верила. Почему-то эта Марина ей не нравилась, смотрела всегда на сумку, стараясь хоть что-то разглядеть, но Пен-чан была сама аккуратность и надёжность – молнию закрывала до самого конца и застёгивалась на все пуговицы, как говорится.
Каждый раз, когда она проходила мимо ресепшена, то вздыхала и завидовала, глядя на белокурую троицу: «Мне бы такую внешность, – думала тайка, – я бы прибавила наработанную годами хитрость и весь свой огромный опыт общения с сильными и богатыми, но мир ведь устроен по-другому». Ей вот достались короткие крепкие кривые ноги, тело без талии и шеи, маленькая грудь, никогда не знавшая, как до неё дотрагивается нежный ротик младенца. На своём веку, чего только ей не пришлось пережить – и побои, и унижения, и шантажи. Приходилось даже выслушивать обвинения в краже драгоценностей или сексуально обсуживать пьяных хозяев. Она знала цену каждому доллару. «Хорошо, что жива и здорова – успокаивала себя Пен-чан, – да ещё и счёт имеется в американском банке».
За Куклой она умела ухаживать, как никто другой – мыла её специальным мылом для искусственной кожи и волос, делала ей макияж, заказывала и привозила одежду – самую дорогую. А уж бельё выбирала как себе, если бы была любовницей такого господина в таком офисе. Он любил французские кружева ручной работы, в основном, пастельных цветов, бельё просил белое, иногда цвета слоновой кости, иногда вдруг тёмно фиолетовое. Любил странные платья, похожие на сценические костюмы из старых пьес, а ещё любил кимоно. Если она надевала на куклу кимоно, то делала и японскую причёску. Этому их научили ещё дома в колледже.
Включать искусственную красавицу она не могла, пароль работал только, если слова произносил сам шеф своим голосом, так что Пен-чан спокойно управлялась с нешевелившейся молчавшей рабыней и делала всё, как хотела и умела. Шеф никогда не оставлял никаких замечаний, и она решила, что справляется.
Обычно она приходила по сигналу в телефоне. Сначала убирала комнату, меняла постельное бельё, а потом принималась за выключенную к тому времени тайную любовницу. Раздвигала ей ноги, вытаскивала промежность, покрытую тонкими коричневыми волосками, промывала её отдельно в проточной воде со специальным шампунем, высушивала и протирала остальное тело. Делать надо было всё очень осторожно – красавица не переносила воду, точнее, вода не должна была попасть внутрь. Пен-чан нравилось сжимать в руках искусственную упругую грудь, которую ну, никак нельзя было отличить от настоящей. Хотя особенно она этим не увлекалась – присутствие видео камер даже в таком скрытом от посторонних глаз месте исключать было нельзя. Иногда ей казалось, что Кукла её слышит, просто она была обездвижена, но доказательств этому у неё не было. Да и потом, понимала ли она по-тайски? Вряд ли.
В Азии куклами давно увлекались, и не только женскими. В Гон-Конге, где её и нанял сегодняшний шеф, у неё была хозяйка, у которой было даже две мужские куклы. Одна была похожа на азиата, а другая на европейца. Мороки с ними намного больше, чем с девочками – насосы разные, дополнительные батарейки. Хозяйка была пожилой и ворчливой англичанкой, точнее, страшной пучеглазой мымрой без подбородка, его как будто отрубили секирой.
Таких жадных людей Пен-чан никогда не встречала. Угощала её недоеденной едой из ресторана, когда там уже плесень начинала расцветать. Пен-чан ещё с детства знала, что плесень – это самое страшное, что может попасть в организм, от неё заводятся грибки на ногах, а с грибками её никто на роботу в богатый дом не наймёт, разве что двор мести, да и то мало шансов.
Старая извращенка купила кукол сразу, как издох её огромный лохматый пёс. Пен-чан проработала у неё после этого всего два месяца и подала документы на биржу. С её дипломом прислугу брали охотно. Но вдруг позвонила Сурипхон, с которой она училась в колледже, да ещё и была родом из соседней деревни, и сказала, что у её хозяина есть русский партнёр по бизнесу, и ему надо тайскую женщину с собой забрать. Пен-чан сразу почувствовала, что поедет с ним. Во-первых, хозяин Сурипхон слыл уважаемым бизнесменом, судовладельцем, и вряд ли у него в партнёрах был непорядочный человек или голодранец, а во-вторых, у неё было две подруги, которые уехали в Россию, и обе довольны.
Очень скоро, как приехала в Москву, Пен-чан поняла, что не прогадала. Платил шеф щедро, а жильё дал такое, о котором и мечтать не могла. Пен-чан работала уборщицей не только в кабинете шефа, она ещё и убирала огромный Подмосковный особняк, в котором жила Виктория, и который считался его официальным домом. Красивый дом и такой тёплый, что никакая русская зима в нём не страшна, хоть и стеклянный наполовину. Внешне Виктория, конечно, уступала искусственной красавице, но она же живая, а не резиновая. Пен-чан она нравилась – вежливая, спокойная, аккуратная, задумчивая и всегда почти грустная. Единственное, что Пен-чан не нравилось – хозяйка любила выпить, ну, да ладно, она же тихая. Так хотелось с ней поговорить, но перед тем, как её нанять, хозяин предупредил, чтобы она ни с кем не общалась, а лучше, если даже никто не знал бы, что она знает английский, не говоря уже о русском, который Пен-чан кинулась учить. Но Виктория видела, что новая домработница не дура и, приехав из Гон-Конга, не могла не знать английский. Видела и молчала. Это показалось Пен-чан очень странным. Правда, иногда Виктория давала ей задания на английском языке или просила что-нибудь помыть в студии, быстро погладить, надеясь на то, что та всё поймёт и сделает. Это была их маленькая тайна.
Спали хозяева в разных комнатах, и секса у них, скорее всего, не было. Уж она то, всю свою сознательную жизнь проработавшую в прислугах, знает, на что похожа кровать, когда там занимались сексом. А тут хозяин мог и вовсе не приезжать ночевать, и никаких скандалов или разбирательств не существовало. Рядом с кроватью хозяйки стояли фото детей, мальчика и девочки примерно одного возраста. Но это могли быть племянники, конечно, а не их дети. У хозяина никаких фото детей никогда не стояло. Да и вещей детских в доме совсем не было, разве что попадалось несколько детских книг с картинками, когда она вытирала пыль.
Виктория любила рисовать. Слева от главного входа находилась целая студия с мольбертами, полками для красок, подбитыми холстами, кисточками и всем остальным – настоящее королевство для художника. К ней и учитель приезжал, симпатичный пожилой мужчина. Они много разговаривали, пили чай, обедали. Пен-чан тоже любила рисовать, когда была маленькой, и всегда мечтала, что в старости займётся именно рисованием в домике на берегу. Накопит денег и не будет больше работать.
Время от времени шеф делал приёмы в большом доме, звал гостей, артистов. Чаще всего это были небольшие концерты классической музыки. В зале стоял огромный белый рояль, на котором и Виктория могла играть, но она редко садилась за инструмент и играла всего три-четыре пьесы, всегда одно и то же.
Виктория обладала тонким вкусом, в этом Пен-чан разбиралась. Она видела всю её одежду, бельё, все домашние подробности. А какая у них была посуда! Вот удовольствие. Внешне хозяин с хозяйкой очень друг другу подходили, но только внешне. Пен-чан почти никогда не видела, чтобы они просто спокойно разговаривали, как положено нормальным супругам. Жили же в одном доме, странные эти русские. Что за отношения? Всякое бывает, даже если у них формальный брак, почему они не разговаривали, трудно понять.
Тайка исправно, почти поминутно, докладывала обстановку шефу, стоило только попросить. Работа есть работа. Всё надо было замечать, слушать, запоминать и отслеживать. А уж чистоту и порядок она наводила самые настоящие, не придерёшься, как учили в колледже в городе Изумрудного Будды, то есть в Бангкоке.
26
Шоколадный торт
Орлов, войдя в тайную комнату, окончательно допил содержимое бутылки, которую держал в руке, и медленно посмотрел на стеклянный журнальный столик. На столике стоял свежий букет мелких белых роз, и ему это показалось таким милым и волнующим, что он тут же начал раздеваться: скинул пиджак, расстегнул и бросил на пол рубашку, потом галстук, потом брюки и всё остальное. Трусы полетели последней нотой.
– Марго, что ты думаешь о сексе? – опьяневшим голосом спросил Орлов.
– Секс – это прекрасно. Это полезно и волнующе, – ответила Кукла-Марго.
– Особенно для тебя, – хихикнул Орлов.
– Открывай свой накрашенный ротик и делай всё, что умеешь, – проговорил заплетающимся языком Орлов.
– Гена, ты хочешь оральный секс? – уточнила Кукла.
– Я всё хочу и сразу, моя королева! Снимай с себя тряпки, распускай волосы! Давай я тебе помогу, – он быстро стянул с неё трусики и притянул к себе. – О! Ты уже тёпленькая! Когда ты успела нагреться так быстро!
– Я ждала тебя и включила обогрев двадцать минут назад, – сказала кукла, как старательная ученица.
– Умница! Теперь повторяй: «Мы наконец встретились, дорогой!»
– Мы наконец встретились, дорогой! – повторила Кукла.
– Я ждала тебя целую вечность!
– Я ждала тебя целую вечность!
– Я пойду за тобой на край света!
– Я пойду за тобой на край света!
Орлов говорил и смотрел ей в глаза. В её стеклянные кукольные глаза, ничего толком не понимающие. Но он всё равно смотрел.
– Меня никто не сможет остановить. Наше время пришло!
– Меня никто не сможет остановить. Наше время пришло!
Орлов положил Куклу-Марго на кровать и лёг сверху. Она сама раздвинула ноги, и он вошёл в искусственную плоть, представляя себе что-то своё, то, что жило в его голове, возможно, даже не связанное с настоящим.
Ночевать к Виктории в дом Орлов не поехал. Проспал в комнате до семи утра, отключил куклу, выпил воды, постоял в душе минут двадцать, одел свежую одежду, что всегда была наготове в шкафу, потом спустился вниз завтракать.
Рядом с офисом открыли много закусочных и ресторанчиков на любой вкус и кошелёк. Он любил на завтрак яйца всмятку, немного сёмги или трески, зелёный салат и жидкий чёрный кофе без сахара. Обычно по утрам он заходил в кафе «Каренин». Там было немного пафосно – скатерти, серебряные приборы, свежие цветы на столиках и жадные до чаевых официанты, зато кормили отменно. За завтраком опять стал думать о Горбунове и о предложении, которое собирался ему сделать.
Ещё у него была мысль прижать последнего серьёзного в стране конкурента по логистике, но там картина уже прояснилась, они шли на продажу без особого сопротивления. Они давно поняли, что Орлов их сожрёт с потрохами и, прежде всего, задавит скоростью услуг и качеством складов. Да и то, какими он пользовался технологиями утаить становилось всё труднее, его персонал язык за зубами особо не держал, договоров по неразглашению тоже не подписывали, кроме Севостьянова и его команды, так что всё когда-нибудь становится явным.
После покупки он, конечно, прикроется подставными фирмами, и какое-то время никто ничего не поймёт. У конкурентов имелся отличный флот из четырёх крупных и современных грузовых кораблей, бороздивших моря и океаны. Это очень радовало. Со сделкой стало всё понятно, и Орлову уже не хотелось тратить энергию на решённый вопрос. Он опять вернулся к Горбунову. Мозговитый пацан, додумался до очень правильных вещей и опередил время. Но это часто бывает и ошибкой – слишком вырваться вперёд, так как инвесторы вечно сомневаются, побаиваются, мало ли. Парню нужны бабки, как пить дать. И я их ему дам, сколько захочет.
Орлов достал из кармана мобильный телефон и послал сообщение Пен-чан на английском, чтобы та пришла в офис и убралась до двух часов дня. Пен-чан тут же отправила отчёт за вчерашний день. Виктория весь день пила вино с художником, а после того, как он уехал, напилась до почти бессознательного состояния. Кидалась кисточками, тюбиками с краской и прочее. Ей пришлось остаться и уложить Викторию в постель. Студию надо ремонтировать, писала Пен-чан. Вызывать ли ремонтную бригаду? «Да, немедленно!» – ответил Орлов.
Виктория не брала трубку очень долго.
– Я задержался на работе вчера. У меня всё в порядке. Звоню спросить, как ты?
– Хорошо, – ответила Виктория осипшим голосом.
Орлов сразу подумал о том, что она, наверное, опять начала курить. Он всё забывал это спросить у тайки.
– С каких это пор тебя интересует, «как я»? – удивилась Виктория.
– Меня это вообще не интересует. Я должен это спросить. Ты давно никуда не ездила отдыхать. Есть отличный новый санаторий в Швейцарии, в горах. Слышал о нём недавно от правильных людей. Сделаешь программу, детокс какой-нибудь. Пора! – её алкоголизм начинал надоедать и даже беспокоить. Неожиданный получился разворот. Да, всё не просчитаешь.
– А я тут услышала, ты собираешься стать депутатом в Думе, это так? Мне бы знать, а то как-то совсем уж неприлично перед людьми. Такое жене, так сказать, надо знать, – она икнула, а потом ещё и засмеялась. Она явно с ним не кокетничала.
– Кто же это тебе такое сказал? – спросил Орлов.
– Мало ли – протянула Виктория.
– Отвечай на вопрос, слышишь, художница? И не забывайся! Я задал вопрос «кто тебе это сказал»?
– Да, художница, – она опять икнула, – ты же мне не д-даешь заниматься моей п-профессией, – её голос задрожал, что обычно бывало перед затяжными истериками и рыданиями.
– Кто тебе сказал, отвечай! – тихо и жёстко сказал Орлов.
– А что будет, если я не с-скажу? Я никогда не увижу Сашу и Машу? Бедные мои детки! Н-никогда-никогда?
– Да, именно так, – ответил Орлов.
– Ну, тогда мне всё-р-равно. Я могу и утопиться. П-прямо сейчас в бассейне. Прощай, Гена! А-а-а – Виктория рыдала.
Орлов выключил телефон и позвал жестом официанта.
– Ещё чашку кофе и кусок шоколадного торта.
– С тёмным шоколадом? – уточнил официант, налысо побритый парень с красной
серьгой-кольцом в левом ухе.
Орлов кивнул. Он никогда почти сладкого не ел. Обыкновенно, когда злился или нервничал, мог поставить перед глазами кусок торта, что и собирался сделать, и просто на него смотреть. Видимо, с шоколадным тортом были связаны какие-то приятные воспоминания, и они его успокаивали. Ну, может быть, один раз и отщипывал кусочек, но не обязательно.
Так, Викторию надо будет всё-таки отправить в санаторий на лечение, терпеть её поведение уже становится затруднительным. Сопьётся в конце концов. Заниматься ментально с ней ему было лень. Даже энергию не хоте тратить. А Горбунову я предложу 51 % и деньги. Клюнет и займётся волновой генетикой. Если уж оставлять работников в компании, то выносливых, как северные собаки и умных, как Тут он задумался и отломил вилкой кусок торта.
