Текст книги "Убрать ИИ проповедника (СИ)"

Автор книги: Лиза Гамаус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Муслим отвёз супругу в Москву, в прекрасную квартиру на набережной Москвы-реки. Год она переделывала дизайн московского не очень грамотного интерьер – дизайнера, испортившего, по её мнению, всю мысль архитектора, и сделавшего такое, что никак не подходило для Москвы. Меняла полы, двери, мебель, шторы, покупала картины. Навела красоту и гармонию, чтобы жить и радоваться. Так и получилось. Только детей не было, а Стеша могла ещё родить. Но нет, так нет.

Зато у Гриши было два сына, милых и воспитанных. Брат женился в Грузии на красивой украинской девушке, у которой оказалось полно родственников в Австралии. Родственники эти занимались сельским хозяйством, разводили скот, имели свои заводы по переработке коровьих хвостов, и просто умолили Гришину жену, Оксану, уговорить мужа и переехать к ним в страну Оз. Стеша простилась с братом и племяшками, не успев насладиться своею к ним любовью.

Бездельничать наконец надоело. Муслим и Стеша, точнее, Стеша с помощью денег Муслима, открыла небольшое мебельное производство. Для души. Чтобы каждая вещь была идеальной. Чтобы ящики у комода выдвигались мизинцем, чтобы полировка была, как водная гладь, чтобы не было ни одной лишней детали, даже линии, чтобы дерево, из которого делался стол или стул было самой лучшей обработки. Стеша играла с качеством и никуда не спешила. Её вещи продавались как произведения искусства. Она любила махагон и дуб. Всё, что было сделано из дерева, ей было понятно – любого века, любой страны, любой школы. Удивить её было практически невозможно. Она стала ездить в Италию набираться опыта, пару раз летала в Штаты. Муслим радовался её успехам больше, чем своим, и больше, чем она сама радовалась.

Потом начались копания в себе, поиски духовности, смыслов бытия, Индия, Тибет, Китай, Южная Америка, русские старцы. Смыслы не находились. Делать ничего не хотелось. В семье начался разлад и вежливое молчание. Муслим разболелся. Стеше стало его жалко, она поняла, что кроме него у неё есть только её уже избалованный капризный характер и пара подруг-попрошаек. Она кинулась спасать своего Муслима, и депрессия отступила. И как раз примерно в это время поправившийся и повеселевший Муслим пришёл домой с ошеломительным предложением. Предложение касалось клиники «Гамаус».

16

«Гляжу на прошлое с тоской»

После случая в бассейне и волнительной ночи Эдвард целый день разыгрывал из себя послушного пионера-отличника. Улыбался, вдохновенно трудился на занятиях, приготовив на пять с плюсом домашнее задание, даже выучил стихотворение Бродского «Прощай», которое задали два дня назад. Задали, сказав, что поэзия – это апогей искусства, и человек, не знающий на память стихов, дальше идти не сможет. Куда идти, Эдвард, естественно, не уточнял, но холодком его обдало. Как будто они не знали, что он артист. Что для него выучить стишок? Да даже и из Бродского. Он когда-то им увлекался, но так, сам с собою, публично с такой поэзией никуда не выходил. Странно, однако, что они хотели услышать? Марго, правда, его предупредила, что её освободили от этого задания за ненадобностью. А почему же его не освободили, он же тоже артист, всю жизнь проработавший в театре? Эдварду такое отношение к себе показалось унизительным. Но он заставил себя не обращать на это внимание. Сейчас он будет послушным и благонадёжным.

Когда дело дошло до литературы, спрашивать стихи начали с Муслима. Его попросили выучить известное стихотворение Эдуарда Асадова «Не привыкайте никогда к любви». Эдвард подумал сразу, что этими предложениями, точнее, самой подборкой текстов, хозяева явно на что-то намекали.

Муслиму было неловко. Он и в школе-то бегал от этих стихов, как от чумы, и с литературой всегда был в натянутых отношениях, а тут на старости лет – публичное выступление. Но делать нечего – надо так надо. Муслим вытер носовым платком вспотевшую шею и отбарабанил все восемь куплетов без сучка и задоринки.

Не привыкайте никогда к любви!

Не соглашайтесь, как бы ни устали,

Чтоб замолчали ваши соловьи

И чтоб цветы прекрасные увяли.

И, главное, не верьте никогда,

Что будто всё проходит и уходит.

Да, звёзды меркнут, но одна звезда

По имени Любовь всегда-всегда

Обязана гореть на небосводе!

Не привыкайте никогда к любви,

Разменивая счастье на привычки,

Словно костёр на крохотные спички,

Не мелочись, а яростно живи!

Не привыкайте никогда к губам,

Что будто бы вам издавна знакомы,

Как не привыкнешь к солнцу и ветрам

Иль ливню средь грохочущего грома!

Да, в мелких чувствах можно вновь и вновь

Встречать, терять и снова возвращаться,

Но если вдруг вам выпала любовь,

Привыкнуть к ней – как обесцветить кровь

Иль до копейки разом проиграться!

Не привыкайте к счастью никогда!

Напротив, светлым озарясь гореньем,

Смотрите на любовь свою всегда

С живым и постоянным удивленьем.

Алмаз не подчиняется годам

И никогда не обратится в малость.

Дивитесь же всегда тому, что вам

Заслужено иль нет – судить не нам,

Но счастье в мире всё-таки досталось!

И, чтоб любви не таяла звезда,

Исполнитесь возвышенным искусством:

Не позволяйте выдыхаться чувствам,

Не привыкайте к счастью никогда.

Чтец из Муслима был неважнецкий, но зато он старался. Стеша захлопала в ладоши. Он читал это только ей вне всякого сомнения, но смотревшие на Муслима глаза были не с Муслимом. «Что за проблема между ними?» – подумал Эдвард. Он чувствовал, что ей было трудно с ним, она как будто едва сдерживалась. А он из кожи вон лез, чтобы всё загладить или «перезагрузить», как сейчас выражается молодёжь.

– Муслим, я вспомнила свою первую любовь, – вдруг сказала Марго.

«Эдвард» – продолжило табло.

Эдвард встал, сделал паузу, дождался полной тишины, выбрал мишень – безобидную и тихую Стешу, как ему казалось, надеясь поймать в её глазах восхищение его актёрским профессионализмом, и сразить наповал. Ну, уж её-то точно сможет, подумал Эдвард, она же не Марго. Вдохнул воздух перед стартом, выдохнул и прочёл:

Прощай,

позабудь

и не обессудь.

А письма сожги,

как мост.

Да будет мужественным

твой путь,

да будет он прям

и прост.

Да будет во мгле

для тебя гореть

звёздная мишура,

да будет надежда

ладони греть

у твоего костра.

Да будут метели,

снега, дожди

и бешеный рёв огня,

да будет удач у тебя впереди

больше, чем у меня.

Да будет могуч и прекрасен

бой,

гремящий в твоей груди.

Я счастлив за тех,

которым с тобой,

может быть,

по пути.

Стеша осталась равнодушной к его мастерству, сидела, как каменный истукан, не шевелясь. Эдвард смутился. Вот, что значит, человек, не имеющий отношения к театру, к актёрскому поиску, к творческому нерву. Марго снисходительно улыбнулась ему, когда он нашёл её глаза в качестве поддержки, а Муслим как всегда смотрел на свою жену. В этот раз он смотрел так жалостливо и грустно, как будто Эдвард для него читал Бродского. Можно было даже подумать, что именно об этом он и думал – о расставании, о предстоящей разлуке, но не о том, как Эдвард классно подготовился.

Бедному Эдварду явно никак не везло с признанием его актёрских качеств. На преподавательском экране появилась надпись «принято». «Сподобился», – ухмыльнулся Эдвард, – «дождался признания электронного экрана. Не зря ходил на работу». Он тихо сел на своё место, посмотрел по привычке на руки, которые просто рыдали по карандашу, и остолбенел: артритные шишки на пальцах исчезли. Они никогда не были большими и ещё особо не давали о себе знать, но раньше их было уже видно. Он сжал кисти в кулаки, разжал, посмотрел на свои длинные ровные пальцы и почему-то огляделся по сторонам. Никто ничего не заметил. Потом внимательно посмотрел на руки Стеши, у неё артрит давно хозяйничал, и на её пальцах он хорошо просматривался. Ничего себе! Просто девчачьи пальчики! Он заметил, что Стеша смотрела на него, и сразу закашлялся, проводя рукой по волосам.

В Центре они никогда не занимались с живым преподавателем: с ними разговаривал голос из голограммы, иногда там появлялся преподаватель в он-лайн режиме, если это были уроки по языкам, и показывали разные фильмы и картинки. Только, когда дело касалось спорта, появлялись два тренера и два массажиста, которые были настоящими, правда, не особенно разговорчивыми. Можно сказать, совсем не разговорчивыми, они произносили коротко команды или корректировали позы, если Эдвард не точно, понимал, что от него хотели.

«Стеша» – появилось на табло.

Эдвард, ошеломлённый открытием в своём внешнем облике и одновременно довольный тем, что его оценили где-то там, в кулуарах заведения, приготовился слушать, предварительно надев на себя маску равнодушия и непоколебимости. Что он мог услышать от ещё одной дилетантки, разве что наивные неотработанные нотки, присущие выступлениям работниц в заводских клубах самодеятельности, знакомые со времён юности. Как они тогда все любили Есенина в СССР! Позже Вознесенского, Евтушенко, кто-то с ума сходил по Рождественскому.

Стеша тоже сделала паузу и дождалась внимания. Потом прищурилась немного и как-то своеобразно скрестила руки на груди. Муслим уставился на неё сверлящими чёрными глазами. Казалось, что он ждал чего-то важного, потому что немного наклонил корпус вперёд и плотно сомкнул губы. Эдвард бросил взгляд на Марго, но она была сама безмятежность. Уж кто-кто, а она понимала в том, как надо читать стихи, чтобы захватывало дух и оставалось долгое послевкусие.

Гляжу на будущность с боязнью,

Гляжу на прошлое с тоской

И, как преступник перед казнью,

Ищу кругом души родной;

Придёт ли вестник избавленья

Открыть мне жизни назначенье,

Цель упований и страстей,

Поведать – что мне бог готовил,

Зачем так горько прекословил

Надеждам юности моей.

Земле я отдал дань земную

Любви, надежд, добра и зла;

Начать готов я жизнь другую,

Молчу и жду: пора пришла;

Я в мире не оставлю брата,

И тьмой и холодом объята

Душа усталая моя;

Как ранний плод, лишённый сока,

Она увяла в бурях рока

Под знойным солнцем бытия.

Эдвард не понял, что это было. Как будто он шёл по узкой улочке на окраине фабричного городка и упёрся в резные ворота мраморного особняка со светящимися окнами. Лермонтов?! Давно забытый! А какой тягучий и щемящий! И что это за интонации у Стеши, и разве у неё такой пронзающий насквозь голос? Это Стешин голос? Как это? Это вообще она? Всё сжалось внутри от трепета перед гением – «Придёт ли вестник избавленья Открыть мне жизни назначенье». Можно ли лучше сказать о том, что у него внутри? Даже Марго была приятно удивлена – она вся светилась и улыбалась. Интересно, кому? Себе или Стеше? Своим мыслям, радости от Стешиного исполнения, возможно, ещё чему-то. Муслим смотрел влажными глазами. Его тоже пробрало. Как такое могло быть? Какая-то старушка прочитала Лермонтова лучше, чем многие профи актёрского мастерства, которых он слышал! Это всё условно, конечно, кто как читает и насколько лучше, но сила воздействия от Стешиного чтения была не шуточной.

«Лидер» – высветилось на экране.

17

Богдан

Эдвард обожал процедуры в биотроне. Он лежал на жёстком матраце на деревянной полке в огромном золотом шаре, а с противоположной стороны от полки ставили проросшие растения: пшеницу, кукурузу, горох, ещё какие-то другие. Плотно закрывали дверь, и он там оставался на ночь. Это было лучшее воплощение теории управления полем, над которой не одно десятилетие работал в России китайский врач-генетик Цзян Кэньчжен.

Очень возможно, что точно этот биотрон, в котором молодел, умнел и хорошел Эдвард, был значительно доработан, а, самое главное, «материализован» в золоте, что самому изобретателю могло только приходить в фантастических видениях или сновидениях. Заходить в биотрон рекомендовалось только с добрыми мыслями и намерениями. В основном, они такие у Эдварда и были, если исключить тревожные мысли о задании, за которое он и Марго получат свободу.

Сначала в биотроне ему снилась прожитая жизнь – детство в интернате, бесконечный голод, институт, юная Марго, куда ж без неё, остров Бали, где огромный Будда сам с ним поздоровался, театр, опять Марго, его мастерская, где он начал вырезать свои панно, но потом он заметил, что видит совершенно другого себя и ходит совершенно по другой реальности. Он видел бескрайние зелёные поля, летающие тарелки, небоскрёбы, красивых синеглазых высоких женщин с почти белыми волосами и никак не понимал, почему из ночи в ночь опять видит эту реальность, не может же ему сниться один и тот же сон на протяжении нескольких дней. Не вечный ли уважаемый металл явился причиной его фантастических видений, думал Эдвард.

В какой-то из дней Наташа попросила зайти в процедурную, где его ждали два высоченных и стройных молодых парня в белых халатах. Раньше он их не видел, всё общение в основном проводилось через голограмму или, в крайнем случае, появлялась Наташа. Была это одна и та же девушка или их было несколько, трудно сказать. Парни в халатах приветливо улыбались, положили Эдварда на кушетку и сказали, что введут очень важный препарат, который отключит его на несколько дней. Уверили, что технология проверенная, и им нужно, чтобы он был спокоен и уверен в том, что он в надёжных руках.

Эдвард уловил лёгкий иностранный акцент в их языке, но какой именно не понял. Он быстро подчинился и настроился на свою творческую волну – представил себя в своей старой студии с резцом в руке. Никаких приборов и вообще никакой медицинской техники в процедурной не стояло, но Эдвард знал, что он под контролем, так как всё, что нужно, хозяева смогут иметь дистанционно. Потом очень быстро вокруг его тела парни установили каркас из белого материала, похожего на пенопласт, вкололи ещё какие-то инъекции в ноги и руки, и он тихо и мирно заснул.

Проснувшись, Эдвард чувствовал себя очень скверно – его тошнило, он не мог встать с кушетки, руки висели, как плети, язык еле ворочался. Пришли опять эти двое в белых халатах, похвалили его за успешное преодоление почти сорокалетнего рубежа и отвезли на кресле, как инвалида, в его комнату. Постепенно тошнота и слабость прошли. Эдвард стоял перед зеркалом и пристально всматривался в изображение. Свершилось! Он не выглядел похожим на себя молодого, надо было присматриваться, чтобы узнать в нём Петухова тридцатилетнего. В зеркале стоял другой Эдвард – Эдвард сногсшибательный!

Отражение выдало высокого стройного блондина с синими глазами и с улыбкой на миллион долларов. Мать честная! Эдвард быстро узнал его – это он и был из сноведений, которые он видел в золотом биотроне. Он расправил плечи, потрогал кадык, подёргал себя за уши, повернулся боком, снял штаны. Всё было на месте. Пошёл в душ и простоял под водой минут пятнадцать. Первое, чего ему хотелось, это увидеть Марго. От этой мысли он замер, ведь она, наверное, тоже теперь другая? Какая? Ох Ну, и Стеша с Муслимом, наверное, тоже. Сколько я вообще проспал в процедурной под этим лекарством? Не могут же они нас по отдельности омолаживать. Он подошёл к тумбочке и нажал на кнопку вызова.

– Привет, Наташа, я могу теперь встретиться с Марго и остальными?

– Привет! Они ждут тебя в зимнем саду. Ты можешь отправиться туда прямо сейчас. Приятных неожиданностей!

То есть опять двадцать пять. Все меня ждут. Я, значит, последний, если они меня все ждут. Или я дольше всех спал в этой трансформации? Или что-то шло не так, и они меня сто раз оживляли, пока я не понял, что мне надо делать. То есть, мой сложный организм, я-то сам давно понял.

Одежду в шкафу поменяли – спортивные костюмы были немного другого фасона и на размер больше, а, может, и на два. Эдвард быстро оделся, причесал свою новую голову с новыми густыми пшеничными волосами и Он страшно волновался. Больше всего ему хотелось увидеть Марго или даже, чтобы она его увидела, такого молодца из русской былины с иллюстраций сказок своего детства.

Зимний сад представлял собой довольно большую, метров шестьдесят террасу, отделанную деревом и всю заполненную тропическими растениями. Чего там только не росло – пальмы, фикусы, алоказии, калатеи, разные диковинные цветы, среди которых виднелись те самые «райские птицы». Почему-то раньше они никогда не встречались в этом прекрасном месте, Эдвард даже толком не знал о его существовании, просто слышал что-то про зимний сад, но где он, не интересовался.

Она сидела вместе со всеми на мягких креслах, нога на ногу. Глаз отвезти было нельзя. Это была молодая Марго, какой он её помнил, но она стала ещё лучше. Или просто сейчас он с высоты прожитого и повидавшего мог реально оценить её необыкновенную красоту. Ослепительную. Он заметил, что и Стеша и Муслим, оба изменились и похорошели, но это всё потом. Сначала надо было насладиться ею. Как же можно было создать такое совершенство? Или меня привязали к ней какими-то волшебными цепями, моё сознание, мою волю, меня всего? Скажи она ему сейчас «умри», «убей» нет! Это невозможно! Эдвард задыхался от своих нахлынувших эмоций, от того, что все смотрели на него, на дурака, как он стоял и мялся, не в состоянии произнести ни одного слова. Наверное, это от лекарств, начал он себя успокаивать.

– Иди сюда, не выпендривайся, красавчик! – подбодрила его Стеша молодым и звонким голосом.

– Что это за тайное собрание в джунглях? – начал приходить в себя Эдвард, удивляясь звучанию и собственного голоса тоже. Он, можно сказать, впервые его услышал – немного низковатый, мужланский такой, дерзкий даже. Эдвард сглотнул.

– Тебе сказали, что ты теперь Богдан? – ухмыльнулся Муслим. – Нам не стали менять имена, а тебе решили поменять. Что-то не стыкуется.

– Я? Богдан? Какой ещё Богдан? Что не стыкуется? Это правда? – обратился он к Марго, почти её не видя от волнения.

– Да. Нас попросили тебе это сообщить. Мне нравится, – этим «мне нравится» она как бы поставила точку и закончила все вопросы.

– Что тебе нравится? Что я Богдан? Или то, что вас попросили мне это сообщить? – и тут он почувствовал, что точно с этой минуты он и, правда, уже не Эдвард. Никакой он больше не полудохлый артист, никакой он больше не детдомовский не пойми кто, с комплексами неполноценности и прячущимися глазами, он стал теперь молодым, сильным парнем, который возьмёт свою судьбу за шиворот, встряхнёт изо всех сил, а потом аккуратно поставит на обе ноги. Если ей нравится, это ещё ничего не решает. Вот так.

– Ты в зеркало-то успел заглянуть? – улыбнулась Стеша.

– Так что тебе нравится, Марго? – он смотрел ей прямо в глаза. Пелена отступала.

Марго крепко ухватилась за этот взгляд. Она не знала, что ему ответить, она не ожидала увидеть его таким, она растерялась. Что-то родилось внутри, забилось – нежное, трепетное, новое.

– Богдан – сказала тихо Марго, почти прошептала, – я начинаю привыкать.

– А мне что делать? – улыбнулся ей в ответ Богдан. Какая кошка!

– Ребят, через десять минут занятия. Пошли новые шлемы хоть посмотрим, – Муслим быстро встал с кресла.

– У нас новые шлемы? – удивился Богдан, преодолевая в себе бешеное волнение. Какие сейчас вообще могут быть занятия, шлемы, голограммы? Разве нельзя их оставить одних, его и Марго, где-нибудь в уголке, вон под той пальмой или просто в пустой комнате? Сейчас, когда он больше всего на свете, как никогда, хочет поговорить с женщиной, ради которой он даже не мог сказать, что он, собственно, сделал ради неё, как это описать или назвать переродился? Изменился не просто до неузнаваемости, а до состояния потери себя самого, своего имени, своих рук, ног, головы, может быть, даже и сердца. Нет, сердце осталось его. А вот какую кровь оно качает, было страшно даже подумать. Но раз у него осталась память, значит, не всё так плохо, значит, какие-то его родные клетки остались, значит, он всё-таки продолжает ту же жизнь, значит, это он и есть, и это Марго перед ним. Но ведь и она другая. Господи, как же трудно успокоиться! – А что за шлемы? – спросил он опять Муслима.

– Ну, как тебе сказать. Производителя же не пишут, – пошутил Муслим. – лёгкие и прозрачные.

– Сразу подстраиваются под форму головы, – добавила Стеша.

– Если я правильно понимаю, у нас теперь всё новое. Ну-ка остановись на мгновение, – обратился он к Муслиму, – и ты тоже, Стеш. Дайте я на вас новых хоть посмотрю, – Богдан обошёл со всех сторон остановившихся Муслима и Стешу, – отличная работа!

– Я вообще тащусь, у нас тут с тобой две такие красатули ногастые, – ответил ему Муслим.

– Что за речь такая? – фыркнула Стеша.

– Клеточная память вырывается из метахондрий, – помогла Марго.

– Точно! Я тоже сразу вспомнил несколько интересных редких слов, – подхватил Богдан, подмигивая Муслиму.

– Осталось три минуты, кстати, надо бы в аудиторию – улыбнулась кокетливо Стеша, – Дисциплину никто не отменял, – она быстро пошла к выходу.

18

Мазь Вишневского

Третье транспортное кольцо с трудом, но справлялось, спидометр показывал сорок километров. Зато можно было кое-что обдумать в одиночестве и заодно бросить взгляд на не так часто мелькающие рекламные плакаты.

В пять двадцать Богдан зашёл в гараж. Ему выдали ключи от красного кроссовера. Он нашёл их у себя в комнате на прикроватной тумбочке, рядом с которой стояла напольная вешалка. На вешалке висел новый костюм с рубашкой, а внизу стояли туфли. Богдан всегда удивлялся, как точно по размеру ему подбирали одежду и обувь. Водителя в этот раз не полагалось – решили, что так лучше.

Машина призывно сверкала полировкой – заходи, садись, посмотри, какой у меня интерфейс на приборной доске, какие педальки. Уехать бы далеко, где растут пальмы с кипарисами, и рулить по красивой дороге, пока бензин не кончится. Богдан сел за руль, включил двигатель, открыл дистанционно дверь гаража, ещё раз мысленно вспомнил маршрут и нажал на газ. До берёзы доехал в тишине, а потом включил музыку. Он заметил, что никогда не слышал такой музыки прежде, или он стал слышать её по-другому

Сегодня было первое задание по эмпатии. Оно считалось несложным – сесть в ресторане недалеко от столика, где должны были ужинать муж с женой, спокойно настроиться на мужчину и понять всё, что у него вертелось в голове. Постараться понять не только ближний план его мыслей, то есть степень достоверности его ответов и вообще разговора, который он будет вести со своей супругой, но и ассоциативные связи, появляющиеся у него в сознании, когда он произносил те или иные слова. Богдан должен был постараться понять, что его волновало на момент встречи, и какие планы он строил на ближайшее будущее.

Немного неопределённое задание, что уж там. Пойми всё, что у него в голове вертелось вчера, вертится сегодня и завертится завтра. Самое главное, не перепутать вчера и завтра. Мужчина никак не должен был почувствовать присутствие Богдана. Наташа предупредила, что «объект» обладал повышенной интуитивностью и отличался крайней чувствительностью к любому ментальному воздействию, так что Богдан должен был вести себя максимально нейтрально и спокойно. О жене не сказали ни слова, она не представляла интереса.

В ресторан он приехал заранее, осмотрелся, сел за столик у стены, заказал минералки и устриц. Во французском ресторане всегда хотелось устриц, точнее, тогда хотелось, когда был Эдвардом. Жаль, в Париже так и не побывал. А как мечтал постоять на знаменитой лестнице в Гранд-Опера, поболтаться по Мон Мартру, устриц опять же поесть настоящих с чёрным хлебом и с их хвалёным майонезом. Обязательно бы с кем-нибудь там познакомился, с молодой, пусть не парижанкой, пусть просто с симпатичной девчонкой, нарассказывал бы ей историй про то, какой он знаменитый артист в России, потратил бы на неё все деньги, и говорил бы ей комплименты и самые красивые слова из всех пьес, в которых он в жизни играл точнее, принимал участие.

Столики под белыми скатертями стояли, как положено, почти вплотную, в интерьере преобладал белый цвет и зеркальные панели. Нарядные хрустальные люстры с бледно-лиловыми подвесками придавали шика и дворцовости. А стулья-кресла ему сразу не понравились – в нём ещё жила старая привычка обращать пристальное внимание на всё деревянное. Разве это стулья!

В семь с четвертью в зал вошёл мужчина, ради которого он приехал. Рядом с ним шла женщина. Официант их проводил до столика, на удивление очень близко стоявшего со столиком Богдана. Как знал, подумал он. Народ только начинал собираться, и одиноко сидящий молодой человек в элегантном тёмно-синем костюме привлёк их внимание. Мужчина бросил на него оценивающий взгляд, продлившийся секунды две, но, видимо, ему этого было достаточно, а его спутница посмотрела на Богдана подольше. Она как-будто улыбнулась своими красивыми зелёными глазами и сразу понравилась. Изысканная, молчаливая, грустная. Сели. Мужчина быстро просмотрел меню и сделал заказ.

Складывалось впечатление, что ему здесь всё знакомо, и он заранее знал, что будет есть. Женщина сидела молча, кивнула пару раз, когда он читал меню, и безразлично уставилась в сторону. На ней было скромное чёрное платье, а с левой стороны груди красовалась достаточно крупная брошь в виде колоса пшеницы.

– Ты бываешь дома два дня в неделю. У тебя, что, есть другой дом? – спросила женщина, как только официант отошёл от их столика, налив ей в бокал красного вина.

– У меня нет другого дома, – тихо и бесчувственно ответил мужчина.

– Может, нам сдать его в аренду? Огромный, пустой. Я начинаю его бояться. Кто-то, может быть, ищет такой дом? Я бы уехала к детям

– Дай поесть и не говори ерунды.

Подошёл официант и поставил напротив каждого тарелки с едой. Налил женщине ещё вина. Она уже успела выпить целый бокал.

– Вкусно, как всегда, – пробубнил мужчина, орудуя приборами.

– Всё, что я сказала ерунда? Я правильно понимаю? – она не дотрагивалась до еды.

– Ты понятия не имеешь, как обращаться с такой недвижимостью. Мне этим заниматься некогда. Да и лень.

Богдан старался не смотреть в их сторону, но всё-таки заметил на лацкане его пиджака маленький золотой значок в виде летящего орла. Он хотел уже опустить глаза и вдруг поймал взгляд женщины. Глаза уже не улыбались, губы были плотно сжаты, и уголки смотрели вниз. «Если бы ты мог мне помочь» – услышал Богдан.

Она повернула голову к мужу и резко произнесла:

– Зачем ты меня сюда позвал? Говорить нам не о чем, – сделала небольшую паузу, вдохнула и выдохнула, – у тебя другая женщина, Орлов, я знаю, – она держала в руке пустой бокал, но не ставила его на стол.

Богдан не шевелился. Он услышал имя. Прислушался. Опять. «Марго, ты слышишь? Я знаю, ты меня слышишь, Марго. Тут спрашивают о тебе, милая Как твоя коленка? У меня в ванной стоит баночка. Знаешь, что там? Ты слышишь меня, Марго? Баночка с мазью Вишневского» Что за ерунда, подумал Богдан. Какая ещё Марго? Моя Марго? На свете тысячи Маргарит. Но он знал, что всё это неслучайно. Это его Марго. Он почти видел её в сознании этого важного грубияна с золотым значком на лацкане. Он видел её в длинном платье на сцене рядом с аккордеонистом. Глупости. Мазь Вишневского Извращенец. В это мгновение мужчина резко обернулся к Богдану, схватился за сердце и начал глотать воздух ртом. Потом вскрикнул и упал назад вместе со стулом. Раздался грохот. Женщина посмотрела на происходящее с явным недоверием, то ли она не могла поверить, что он действительно упал, то ли она не верила своим глазам.

– Орлов! Что с тобой, Гена! – выкрикнула она и опять посмотрела на Богдана. Вскочила со стула, но пошатнулась и схватилась за скатерть, таща её за собой. Со стола начала падать посуда.

– Официант, кто – нибудь! – но голос её не слушался, она была уже достаточно пьяна. Она захотела подойти к упавшему Орлову, но зацепилась каблуком за сползшую на пол скатерть, потеряла равновесие и упала. К ним подбежали два официанта. Один поднимал её, другой разговаривал по телефону.

– «Скорая» будет через пару минут, они уже очень близко! – успокаивал её второй официант.

Женщина отталкивала помощь и ползла на четвереньках к мужу. Добралась до него, расстегнула воротник рубашки и остановилась, всматриваясь в его обездвиженное лицо.

Богдан встал, положил на столик деньги и незаметно направился к выходу.

19.

Я больше не артист

Зимний сад стал любимым местом встречи, когда оставалось свободное время. Чаще всего они встречались там после ужина. Стеша всегда садилась у больших кактусов, Муслим где-нибудь рядом, а Марго любила походить, потрогать листья, наклониться к цветам, что-то поправить – она любила землю, сады, фонтаны.

Напротив Стеши, на маленьком стеклянном столике стоял маятник. Маятник качался и оставлял причудливые следы на почти белоснежном песке, насыпанном на специальную дощечку. Стеша сидела, не двигаясь, и внимательно следила за маятником глазами.

– Что-то наш Богдан запаздывает. Стеша совсем голову потеряла, – попытался пошутить Муслим. Все же друг друга чувствовали.

– Пожалуйста, следи лучше за своей головой, – тут же ответила Стеша. Она не стеснялась того, что переживала за Богдана.

Марго подошла к кактусам, внимательно осмотрела распускающийся на одном из них цветок. Зачем-то его понюхала.

– Всё-таки кактусы не цветут. Это какие-то случайные цветы. Тебя Богдан вчера ничем не удивил? Он грозился разобраться с какой-то идеей, – обратилась она к Стеше. Она тоже немного волновалась.

– Он возится с шумерскими табличками, – ответил вместо неё Муслим, внимательно следивший за ними обеими.

– А-а-а! Я знаю тогда. Разоблачил, наверное, сказки про аннунаков, – сделала вид, что догадалась, Марго.

– Как думаете, к нему Жрица уже приходила? – спросила Стеша. Ей давно хотелось это спросить у самого Богдана, но она не решалась.

– Рано или поздно это случится, – казалось, что Муслиму хотелось с ней поговорить, а она все разговоры переводила в другую плоскость, не ту, что нужно было Муслиму, но он умел ждать и находить нужный момент.

Послышались твёрдые быстрые шаги и в оранжерею вошёл Богдан. Галстук он нёс в руке, рубашка была расстёгнута у горла, брови нахмурены.

– Я провалил задание, – выпалил Богдан.

– Не может быть! – почти вскрикнула Стеша, а Муслим даже дёрнул головой от неожиданности, – ты ничего не услышал? Не понял? Что случилось? – продолжала Стеша взволнованным голосом.

– Мне показалось знакомым лицо мужчины, с которым я работал, – он подошёл к Марго, но говорил достаточно громко, чтобы слышали все.

– Надо же! – удивилась Марго.

– Я услышал твоё имя у него в голове. Чётко – «Марго». Даже «моя Марго». Ну, я и взбесился. Я потерял контроль. Я на секунду возненавидел его.

– Но на свете полно Маргарит, Богдан! Что ты с ним сделал? – сказала она совершенно спокойным и даже немного насмешливым тоном, встала и подошла к нему совсем близко.

– Сердечную аритмию, наверное. Короче, он свалился с кресла. Рухнул вместе с этим чёртовым уродливым креслом. Здорово так упал. Выживет.