Текст книги "Убрать ИИ проповедника (СИ)"
Автор книги: Лиза Гамаус
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)
– Не паникуй, старик! – попытался его успокоить Муслим.
– Зато я понял, что я всё слышу. Я понял, что я слышу больше, чем этот мужик сам себя понимает. У него большие проблемы с самим собой. Что-то давит на него, как каменная плита. И ещё, он безжалостно спаивает свою жену. Она смотрела на меня и думала, как ей спастись. У неё просто кричало всё внутри: «Помогите мне!» Она меня просила ей помочь. Как такое может быть? И я я ведь могу ей сейчас помочь. Мне это ничего стоит. Если бы вы видели глаза этой женщины!
– Она красивая? – спросила Стеша.
Муслим кашлянул.
– Да, – сразу ответил Стеше Богдан. Он заметил её пристальный взгляд и волнующиеся глаза Муслима тоже заметил, – я пойду к себе.
Богдан медленно вышел из оранжереи и также медленно шёл всю дорогу до своей комнаты. Открыл дверь, включил свет поярче, скинул пиджак, туфли и увидел доску. Ему принесли доску! Поставили на самое видное место напротив двери. Сжалились! Принесли это сокровище, чтобы он не расстраивался, успокоился и отвёл душу! Рядом лежали его инструменты, которые он сам привёз в клинику ещё Эдвардом. Богдан бросился к доске, взял её в руки, понюхал, закрыл глаза, прижал к груди. Запах дерева действовал безотказно – окрылял и воодушевлял, несмотря ни на что, и придавал сил.
Руки сами знали, что им делать. Часа два он вырезал на доске, не отвлекаясь и не поднимая головы, как в трансе или в коконе. Казалось, ничто не могло его отвлечь. Он был похож на человека, которого наконец выпустили из страшного места, где держали взаперти и морили голодом, и он всё никак не мог наесться и напиться. Резец ходил по дереву как по пластилину. На доске отчётливо стало видно Стешино лицо. Оно получилось немного напуганным, растерянным, ожидающим. И, как всегда у него, – живым. Он думал о ней и вспоминал её – и старую и молодую. Почему он вырезал Стешу, а не Марго? Отвечал ей на сопереживание? Увидел в ней чувства? Или боялся браться за Марго?
«Богдан, кем ты был в прошлой жизни? Расскажи мне о себе», – услышал он в голове Стешин голос. На секунду он подумал, что это говорит незаконченный портрет, как Буратино у Папы Карло, но потом улыбнулся и вспомнил про телепатию. После омоложения они активно начинали ей пользоваться.
– Я я был артистом театральным артистом. Ты разве не знала? Но я был неудачником. Настоящим лузером, понимаешь? Я не сыграл ни одной серьёзной роли. Я страдал от этого, потому что никто не видел во мне то самое настоящее, что у меня было.
– Зачем ты так говоришь? Наверняка это было не так.
– Это было именно так. Если совсем начистоту, я не очень любил театр. Он не дал мне его полюбить. Театр – это не моё. Я сейчас это понял окончательно.
– Ты артист? Ты играл в театре?
– Уже нет. Я больше не артист.
– Ты московский?
– Я не знаю, какой я. Я – детдомовский. Родился во время войны. Я никогда не знал свою мать.
– Я понимаю Знаешь, моя мать покончила с собой. В лесу. Мне было одиннадцать. Мы жили тогда в Хабаровске. Лучше её никогда не знать, чем вот так потерять. Я даже не знаю, почему она это сделала.
– Чем ты занималась в той жизни?
– Я стала реставратором. Я жила в Питере потом у отца. Меня заворожил Питер. Теперь я понимаю почему.
– Потому что Северная Пальмира?
– Да. Он весь засыпан песком. Ну, то есть, цокольные этажи в центре утоплены в грунте. Да даже это не основное. Об этом можно долго говорить, не сейчас.
– Муслим был твоим мужем?
– Да. Он был моим вторым мужем. Но оба раза нелюбовь. Да и потом Он не мог иметь детей. Я стала его ребёнком, но это не совсем правильно, наверное
– Правильно, это как? Скажи, зачем мы им нужны здесь?
– Я слышала, что им нужен человеческий мозг с максимально развитыми нейронными связями, которые бывают у некоторых особенных стариков. Им нужна прожитая жизнь, опыт.
– Прожитая жизнь? Моя незаметная обыкновенная жизнь?
– Видимо, ты что-то не понял в ней. Или себя не понял. Но сейчас тебя никак нельзя назвать обыкновенным. Ты необыкновенный, Богдан! Ты чуткий, внимательный, ты сильный. Ты умный. Ты мне нравишься.
– Стеша, давай увидимся.
И тут он услышал Марго. Откуда она взялась? Как это было возможно? Она сказала: «Богдан, осталось совсем чуть-чуть. Потом мы будем свободны». Внутри всё оборвалось. Он сразу вскочил на ноги и начал кричать, озираясь: «Марго! Ты где? Ты у себя?» Взял панно в руки и опять начал кричать: «Да! Я всё сделаю! Марго, мы будем свободны!» Потом поднял панно высоко над головой и шарахнул его об пол со всей силы. Схватил стул и начал долбить им по панно, пока оно не раскололось на мелкие куски. Руки покрылись ссадинами, кое-где сочилась кровь, а он всё долбил и долбил. И приговаривал: «Дурочка». Потом опять услышал Стешу: «Не уходи! Богдан!» Он оставил несостоявшееся панно в покое и повалился на кровать. Пролежал так минуту, не двигаясь, и опять вернулся к Стеше: «Скажи мне, если можешь, Стеша! Скажи ты знаешь о задании, после которого нам дадут свободу?» Но ответа не последовало. Он прождал несколько минут, встал с кровати, надел резиновые шлёпанцы, которые валялись рядом на полу, и вышел из комнаты.
20.
Разве я знаю свой путь?
Он шёл по коридору, как во сне ходят лунатики. Мог и по потолку. Дошёл до самой дальней двери и постучал. Тишина. Опять постучал – сильно, настойчиво. Марго открыла дверь. Босая, прекрасная, удивлённая, с мокрыми волосами, в белом халате. Ничего не спросила, просто отпрянула от прохода и дала ему войти в комнату. Закрыла дверь. Молча он притянул её к себе и поцеловал в губы, горячие, такие же, как у него. Сорвал с неё халат, сорвал с себя рубашку, пуговицы рассыпались монетами из волшебной копилки.
– Ты – шептали губы, – или не ты?
– Не я, – улыбалась Марго.
Он поднял её на руки и отнёс на кровать.
– Нам нечего бояться, Богдан. Уже нечего.
Ободранные от схватки с недоделанным панно руки не могли насытиться её кожей. От того, что было больно, удовольствие становилось ещё сильнее. Нежный, знакомый дурманящий запах кружил и без того ничего не соображавшую голову.
– Мне всё равно. Ты – моя женщина. Ты всё, что я хочу, – шептали его губы.
Её грудь казалась волшебством, уносящим его в неведомые дали наслаждения. Марго, постанывая, как будто пела самую красивую арию, написанную гением, написанную для него одного. Богдан покрывал её поцелуями, как ни делал никогда в жизни, глаза уже ничего не видели, сердце билось изо всех сил. Они стали одним целым, он обрёл то, ради чего появился на свет и ждал долгие мучительные годы, она чувствовала каждое его движение, а он её, в этом волшебном ритме тело витало в невероятности, в каком-то благе, в непонимании, что это происходит с ним, только её дыхание оставляло почти исчезающую связь с реальностью. Надо было прожить жизнь, потом переродиться и понять, что любовь никуда не ушла. Наверное, в тот момент он был и Эдвардом и Богданом и ещё кем-то, тем, кому наконец повезло. Он не мог выпустить её из рук, не дотрагиваться, не целовать – всю ночь.
Утром Богдан тихо вышел от Марго и смело направился восвояси. Опьянение ночи ещё оставалось, тело чувствовало воздушность и какую-то музыкальность бытия. Ему хотелось выбежать на летнее цветущее поле и бежать по этим цветам, как по волшебному ковру неизвестно куда. Раскрыть руки, как птица, и парить над миром, который может быть так прекрасен. Но где-то в самом дальнем уголке его наслаждения, очень тихо и немного тревожно, звенел колокольчик. Что-то почти незаметно настораживало. Нет! Это не у него звенит, это просто он слышит возможное и невозможное и ещё не привык к себе новому до конца.
Открыл дверь в свою комнату, встал под душ. Вода приятно стекала по телу, а он стоял и слушал, как она течёт, на лице продолжала блуждать идиотская счастливая улыбка – ничего не мог поделать с постоянно разъезжающимися губами. Взял шампунь, держал его в руке с минуту, забыв, что с ним надо делать, потом намылил голову, закрыл глаза. Шампунь пах шафраном и апельсином. Сначала не понял, что звучало в голове, расслабился, но потом чётко услышал голос. Прислушался внимательнее. Замер. Незнакомый женский голос, с лёгким непонятным акцентом.
– Богдан, я пришла на стук твоего сердца.
Он так испугался этого непривычного, нового голоса, что включил зачем-то горячую воду и чуть не обжёгся. Это ещё кто? Смерть, что ли? Привычка не верить своему счастью из той старой жизни ещё не отпустила. Выключил воду и опять прислушался.
– Но это моё сердце. Оно стучит для меня, – послал он ответ.
– Энергия любви для всех, – продолжил голос.
– Кто вы?
– Я – Жрица Наами. Не бойся! Это моя клиника.
Богдан всмотрелся сквозь мокрое стекло душевой кабины и увидел женский силуэт в длинном балахоне до пят. Затем он немного приоткрыл ползающую стенку, чтобы рассмотреть силуэт получше.
– Твоя нагота – это предрассудок. Мы не стесняемся своих тел. Я подожду в комнате, – сказала Жрица и исчезла.
Богдан кое-как вытерся полотенцем, накинул висевший на вешалке халат и вышел в комнату. Разбитое панно, раскиданные инструменты, валяющаяся одежда – комната оставалась в том виде, в котором он её оставил.
– Прощу прощения за бардак. Я спешил, – сказал Богдан.
Перед ним стояла молодая женщина, лет тридцати, высокая, около метра восьмидесяти, очень худая, или, точнее, узкая, тонкокостная, с почти белыми волосами, спускавшимися ниже плеч, и с яркими, большими синими глазами. Одета она была в длинную белую тогу с капюшоном, который не закрывал ни лица, ни волос и каким – то чудесным образом держался на голове, придавая её образу монашеский вид. Или сектантский. На шее на длинном шнуре висел золотой кулон с изображением Сатурна.
– Настало время нам с тобой познакомиться, Богдан. Я пришла из Внутренней земли.
Богдан стоял, не шевелясь и не произнося ни слова.
– Мы живём на планете около двадцати миллионов лет, – улыбалась Жрица, – телепортация – это всего лишь управление энергией, это технология, которой человечество Поверхности лишили по определённым причинам. Это не так сложно. Ты научишься со временем.
– Я, что, особенный? Почему я? – несмотря на неожиданность и некоторый страх от присутствия белокурой Жрицы, Богдан старался не подавать виду и спросил её немного агрессивно. Но он и правда не знал, почему она выбрала его для таких откровений, и начал предвкушать что-то новое и пугающее, какой-нибудь сложный выбор, судьбоносное решение, перемену.
– Приходит время, когда людям надо полагаться на самих себя, на свои скрытые возможности, вставать на путь познания самих себя. Только этот путь спасёт вас, – Жрица говорила непоколебимым тоном, к которому привыкли прислушиваться и исполнять без лишних вопросов.
– Вы пришли с добрыми намерениями? – осторожно спросил Богдан, уже теряя свой напор.
– Люди Внутренней земли всегда стараются помочь населению Поверхности не переступать черту самоуничтожения. Были провалы, большая волна смывала целые цивилизации, и скоро опять может наступить такой момент.
Богдан сразу вспомнил про библейский потоп, ковчег, «каждой твари по паре» и прочее – старые привязки ещё дёргали за ниточку.
– Наши провалы – это история предательств. А вы едины? – он посмотрел ей в глаза и нашёл там снисхождение. Потом на её лице промелькнула лёгкая улыбка.
– У нас тоже встречаются проблемы, но мы научились их решать мирным путём, – она нагнулась и подняла с пола валяющийся кусок деревяшки, повертела его в руках, потом разжала длинные пальцы и дерево рассыпалось, падая вниз мелкими кусочками, – сейчас мы нуждаемся в друг друге перед общей опасностью.
– Опасностью? Какой? Нам грозит рабство? – выпалил свои догадки Богдан.
– Не всем. Но надо помочь остальным. Я отвечу на твои вопросы. Придётся немного подождать. Ты на верном пути.
– Разве я знаю свой путь? – удивился Богдан.
– Нет, не знаешь.
– Послушайте, я пришёл сюда с женщиной и ради женщины. Я пришёл потому, что боялся её потерять. Потерять своё примитивное и ясное человеческое счастье. Я согласился на все условия, чтобы потом уйти. Я вижу, что становлюсь другим, точнее, я уже стал другим, чего уж там. Но, по большому счёту, это такой же я, и рядом, здесь такая же Марго. Да, у нас другие новые тела, спасибо большое, но, скажите мне – что я должен сделать, чтобы уйти?
– Ещё немного, и тебе некуда будет идти. Ты даже не получишь воплощения, потому что будет негде воплощаться. Твоя испуганная душа будет болтаться в отстойнике и молиться стать хотя бы травинкой в грязном болоте на самой далёкой планете в самой далёкой галактике.
– Но меня никто не спросил. Пусть я буду с такой же судьбой, как у миллионов с Поверхности. Я случайно сюда попал.
– Случайностей нет, Богдан. Мы должны сохранить жизнь.
– Жизнь, в смысле, живое? Вы, что, просите у меня помощи?
Жрица демонстративно оглядела комнату, даже прошлась взглядом по потолку.
– Тут больше никого нет.
– Ну, наконец-то. А то я всё учусь, учусь, как принц какой-то в тайном королевстве.
– Скажи ещё, тебя плохо кормят, – улыбнулась Жрица. Её улыбка оголила ряд ровных крупных очень светлых, почти белых зубов, и лицо стало совсем человеческим, красивым женским лицом, интересным, запоминающимся.
– О, нет. Этого я никогда не скажу, – покачал головой Богдан, – наша столовка – это святое.
Жрица засмеялась. «Какая красивая!» – подумал Богдан.
– У меня есть главный вопрос вы обещаете мне свободу? Мне и Марго?
– Ну, только если от тебя самого, – она взяла в правую руку кулон, висевший на шее.
– Да, с этим сложнее.
– Я приду завтра, – Жрица потёрла большим пальцем по кулону и быстро растворилась в воздухе.
Как жаль, что она так быстро исчезла. Он только начал к ней привыкать и только почувствовал, что страх отступил, что можно многое прояснить, нащупать хоть какую-нибудь определённость… Опять захотелось её видеть. Но вскоре воспоминания о Марго заглушили все другие мысли, он закрыл глаза и медленно опустился на кровать.
21.
Я не готов спасать мир
В аудитории, где они обычно занимались, довольно просторном зале без окон, стояли четыре новых кожаных или, может, сделанных из чего-то очень похожего на кожу, белых кресла, невероятно удобных и многофункциональных. Кресла не только сгибались, поднимались и вертелись во все стороны – они каким-то образом нарушали общепринятые человечеством законы гравитации, отделялись от основания и парили в воздухе. На правом подлокотнике находился небольшой кнопочный пульт управления. Можно было отплыть от всех в дальний угол и затихориться, обдумывая задание или получая информацию. Богдан часто так делал. Иногда задания были очень сложными и всегда ограничивались по времени для их решения. Удалившись в дальний угол, он мог максимально сконцентрироваться.
В новых шлемах, которые всем четверым выдали после омоложения, получать информацию стало намного удобнее, но Муслим как-то обмолвился, что шлемы просто косметика, так как им, похоже, опять переформатировали мозги, и это они сами, без шлемов, уже могли быстрее считывать и воспринимать материал. Они настолько много уже всего знали и помнили, мгновенно сопоставляли и анализировали новые данные, что сравнивать себя с собою прошлыми становилось смешно.
– Что ты будешь делать, когда выйдешь отсюда? – спросил Муслим.
– В смысле? – переспросил Богдан.
– Ну, как ты планируешь зарабатывать себе на жизнь? Ты же понимаешь, что можешь устроиться на любую работу, связанную с наукой, технологиями или медициной, на худой конец. Ты что-нибудь себе подобрал?
– Почему ты спрашиваешь? – тормозил Богдан, – я ещё не думал об этом.
– А ты подумай. Мы можем остаться в команде, придумать программу.
– Ты хочешь мне что-то предложить? – догадался Богдан. Ему и правда, это пока не приходило в голову, он ждал задания от его новой знакомой, Жрицы, как школьник выпускного экзамена, а будущее просто связывал с Марго, с путешествиями, с мифической свободой, с новой мастерской, с обычной городской жизнью или не обязательно городской, но с чем-то простым и приносящим нехитрые человеческие радости, которых был лишён в той, старой жизни.
– Наступит момент, нам надо будет собраться и обсудить нашу будущую жизнь. Вместе мы сила, – задумчиво и серьёзно произнёс Муслим.
– Я не готов спасать мир, если ты на это намекаешь.
– Частица «не» ничего не значит. Она не считывается, – ухмыльнулся Муслим.
– Мир разделён на территории – протянул Богдан.
– Поднимайся выше, миров много, – Муслим не отпускал.
– Предлагаешь сесть на интуитивный корабль и выбрать себе пристанище?
– Видишь, как новые технологии расширяют мозги.
– Не учи учёного, – ухмыльнулся Богдан, – я всё вижу. Я понял. Но я ничего ещё не решил. Плыви отсюда по добру по здорову, – Богдан демонстративно повернул кресло и уставился в стену.
Муслим послушно отплыл в другой угол к девчонкам, вильнув кокетливо задом, то есть спинкой кресла.
В воздухе появилась голограмма с Кувшинкой, а на стене стали видны их четыре портрета – Марго, Муслима, Стеши и Богдана. Так всегда происходило на занятиях – им ещё ставили оценки, точнее, выделяли лидера.
– Данные говорят о том, что наша Солнечная система пребывает в конце очень важного цикла. Мы можем проследить этот цикл не только по окаменелостям, но и в реальных орбитах планет Солнечной системы. Энергия втекает в планеты, вынуждая их становиться ярче, горячее и более намагниченными, – сказал механический женский голос из голограммы.
– Наташа, если я правильно понимаю, эта энергия разумна, так? – спросил Муслим.
– Богдан, что скажете? – обратился к нему женский голос.
– Мне трудно судить, – Богдан никогда не спешил с выводами. Он всегда сомневался и обычно отмалчивался, слушая остальных. Но Муслим явно его дразнил. Последнее время Муслим не только его дразнил, он всё время вытаскивал его на разговор, на спор, на конфликт по любому поводу. Муслим изменился после омоложения, или стал похож на себя молодого – дерзкого, смелого, рискового. Богдан никак не мог привыкнуть к нему новому, – по наблюдениям с Земли на всех планетах, кроме Меркурия, происходят изменения климата, продолжил Богдан, – Венера, например, даёт на 2500 % увеличение яркости на полюсах и изменения атмосферы. На Марсе исчезли ледяные шапки на полюсах. На Земле меняется геофизика, мы не можем оставаться прежними.
– Да, я, собственно, хотел сказать, что если это разумная энергия, то ДНК каждого человека подвергается энергетической загрузке, и запускается эволюция, – Муслим умничал не на шутку.
– Стеша? – спросила голограмма.
– Нас так долго и упорно пытались приучить к тому, что эволюция держится на соперничестве и убийствах слабых, что сейчас люди потеряли почву под ногами. Все чувствуют перемены, но не могут их объяснить ни идеологией, ни религией. Растёт напряжение. «Скрытый» материал сам выпрыгивает на свет истины. Приходят новые дети, – Стеша развернула кресло и смотрела на Богдана.
Богдан так и сидел в углу в одиночестве, не подплывал к остальным. Ему опять показалось, что они все заодно, а он отдельно от всех. Даже Марго играла с ними и не могла не видеть, что Стеша стреляет глазами в его сторону. Он вдруг заметил, что у Стеши накрашены губы коралловой помадой, раньше она не пользовалась косметикой. Он перевёл взгляд на Марго – так и есть, её губы тоже поблескивали, а на верхних веках он заметил тонкие чёрные стрелки.
– Многие никогда не поверят нашим словам, – вставила Марго.
– Неверующих не наказывают. Их просто убирают на другую планету, туда, где они снова будут пытаться выучить уроки любви, мира и гармонии, – пояснила Кувшинка.
Настоящая партийная ячейка – подумал Богдан. Дискуссия о классовой борьбе. Только раньше это было экономическое неравенство, а сейчас биологическое. И там и там лозунги всегда прекрасные, а цели высокие и спасительные.
– Значит, мы всегда были планетой для неверующих? – усомнился Богдан.
– Люди всех планет должны жить в любви, мире и гармонии, – на этом женский голос закончил разговор.
Вот это Богдан ненавидел. Эту гнусную манеру обрывать на середине. Как-будто били по рукам за ещё один кусочек. Никого не интересовало, что ты голодный. Он знал, что Муслим тут же попробует продолжить, начнёт спрашивать наводящие вопросы о той самой гармонии, которую все ищут, как когда-то искали коммунистическое будущее в тумане идеологической макулатуры институтской библиотеки. Богдан молча подплыл к основанию кресла, поставил его на место, отключил, снял шлем, поднялся и быстро вышел.
22.
Опять кувшинка
Он плавал в бассейне уже около двадцати минут в полном одиночестве. Плавал и думал. Нет, не думал, а скорее следил за тем, что само вертелось в голове. Мысли приходили самые разные. Понравилась, например, та, которая спрашивала, а кто я сейчас по знаку Зодиака и по году Китайского календаря. Раньше он был Девой, если в детдоме ничего не перепутали. Он слышал, что когда его нашли, в пелёнках лежала записка – родился 22 сентября. Год тогда шёл 1943, год Козы. Заботливая мамочка не поленилась – обозначила дату рождения. Что это была за девчонка, его мать? Сколько ей было лет, когда он родился? Почему она его бросила? От кого он родился? От молодого или не очень? Этого никто не узнает, то есть, он этого уже не узнает. Как это казалось важно, как ему этого не хватало, знать имя матери. Хотя бы имя. Но вот ведь как всё обернулось.
Он подплыл к бортику, вытащил руки из воды, облокотился и замер – вылезать ещё не хотелось, но до ужина оставалось всего около пятнадцати минут. Всю жизнь я любил Марго – услышал Богдан новую мысль. Я не помню себя взрослым, не думающим о ней. Сколько бы он не пытался освободиться от этой любви, у него получались только мучительные сражения со своим внутренним я и вечные проблемы с женщинами, потому что неизбежно сравнивал их с ней и ненавидел свою горькую долю безответно влюблённого олуха. Столько лет!
Она видела только его силуэт на сцене и даже забывала здороваться, не говоря уже о том, чтобы спросить хотя бы один, любой, самый затрапезный вопрос за сорок лет. Кроме случая на гастролях, кода она оступилась, а он был рядом и успел подхватить её. «Спасибо, Эдик!» – были её слова, намертво врезавшиеся в память. Она тогда ещё в знак благодарности поцеловала его в щёку. Лучше бы она этого не делала. Ночью после спектакля он сидел у окна в своём номере и плакал. Первый раз ему была себя жалко. После этих гастролей он и начал делать её портреты. Сколько он их сделал? Десятки. Я так и буду Девой – Козой? Вернулся к прежним мыслям Богдан. Или я могу сам себе выбрать знак? Ну, скажем, Лев и Дракон! Или Водолей и Кабан! Предрассудки! Он подплыл к бортику и уже собирался вылезать, как услышал знакомый голос.
– Богдан, пошли! Я покажу тебе Подземный мир. Выходи, пожалуйста! – Жрица Наами сидела в кресле у бассейна, теребя белый локон на груди.
– Ты заходишь без стука, я понял. Я не замёрзну в мокрых плавках? – а что ещё можно было спросить. Подземный мир! Убить, вроде, не должны после всего, что я тут пережил, выучил и понял. Сердце всё равно колотилось от неизвестности. Он накинул халат, которых было достаточно разложено у бассейна, и последовал за Жрицей «вниз». Скорее бы уже!
Сначала они шли по каменному хорошо освещённому коридору с идеально отполированными стенами. Как он туда попал, не понял. Мгновенно как-то. Шли молча, Богдан даже еле успевал за быстрой и твёрдой поступью Жрицы. То ли от неожиданности или страха, то ли и правда там было холодно, но зубы стучали, как в детстве, когда барахтались в пруду до посинения холодным летом. Дошли до двери, Жрица остановилась.
– Тебе предстоит церемония очищения, прими как данность. Иначе ты не сможешь попасть внутрь. Это обязательно, – обернулась к нему Жрица.
– Зачем мне эта церемония? Но считай, что я точно так её и принял, – с трудом выговорил от холода Богдан.
– Мы должны убрать всю опасную информацию, которая у тебя есть с Поверхности.
– Я что, заразный?
– Да, очень. Вы наверху не экранированы от токсичных влияний и синхротронных излучений. Ваша пища тоже.
– Я давно это понял.
– Сомневаюсь, – ухмыльнулась Подземная красавица, пропуская его внутрь зала.
– Во всяком случае, из-за этой химической еды, которую нас заставляют есть, мы так мало живём, наверное. Вот сколько тебе лет, если я смею спросить?
– Проходи вперёд. У нас другой жизненный век. Но я ещё в периоде молодости. Хотя внешне мы мало меняемся. Разве что глаза немного выдают.
– Да, глаза тебя выдают, я бы им дал миллион. Наверное, дело не только в еде, чего уж там.
– Мы же хорошо тебя восстановили, Богдан. У тебя есть все основания мне верить.
– Мне бы понять сначала, – Богдан огляделся.
Он стоял в большой просторной комнате, отделанной розовым камнем. Освещение было заметно ярче, чем в коридоре. Стены украшали глухие арки, внутри которых блестели то ли зеркала, толи отшлифованный до максимально возможного блеска камень. Казалось, что за каждой такой аркой своя реальность или отдельный вход в какую-то неизведанную даль. У противоположной от входа стороне на постаменте стояла знакомая до боли розовая кувшинка, из которой лилась непрозрачная белая вода, но другой консистенции, чем молоко, например, более водянистая. Вода переливалась в бассейн постамент. Высота бордюра бассейна, куда собиралась белая вода из кувшинки, достигала примерно шестидесяти сантиметров.
– Здравствуйте! Вы должны полностью раздеться, окунуться в бассейн с головой, затем вытереться полотенцем, надеть тогу и сандалии.
Перед ним стояла другая женщина Внутренней земли, тоже в длинном одеянии с капюшоном, похожая чем-то на Жрицу, как похожи люди одной расы. На вытянутых руках она держала свёрнутое полотенце и одежду, поверх которых стояли сандалии. Она положила свёрток на выступ в стене и беззвучно и быстро исчезла, видимо, тем же способом, как и появилась. Жрицы в комнате тоже не было, но Богдан чувствовал, скорее, он был уверен, что за ним всё равно наблюдают, а как иначе? С их-то технологиями. Ещё он заметил, что Жрица красивее, чем та женщина, что принесла ему одежду, и намного. Он подумал об этом с удовольствием. Значит, есть генетика, уже хорошо.
Богдан разделся, и окунулся в белую воду у подножия кувшинки. Надо бы спросить, почему они выбрали этот цветок, а не бога какого-нибудь в виде человека. Никто, правда, не запрещал считать кувшинку божеством или каким-нибудь космическим объектом поклонения. Что-то же она означает, да ещё и всё, как она, розовое вокруг, а, может, у них другие глаза, и это вообще другой цвет.
Вода приятно обволакивала тело – ни тёплая, ни холодная, немного жирная или мыльная, или даже пузырчатая. Вытаскивая руку, он заметил, что на коже не оставалось никаких следов кроме едва уловимого цветочного запаха. Наконец он вылез из фонтана и вытерся белым полотенцем. Ткань была мягкой и высушила волосы буквально за полминуты, а тело даже не нужно было вытирать, вода практически не задерживалась на поверхности кожи. Балахон и сандалии прекрасно подходили по размеру. Что за материал они использовали для обуви, Богдан не понял – что-то эластичное, лёгкое и прочное, сделанное из одного куска. Дрожь, холод, страх – всё отступило, в голове появилась ясность, спина выпрямилась, и Богдану даже показалось, что у него как-то странно обострилось зрение. Как только он окончательно оделся, открылась дверь, и вошла Жрица.
– О, ты входишь через дверь? Неожиданно, – сострил Богдан.
– Дальше неожиданностей будет больше, – ответила она.
Он последовал за хозяйкой в дверь, и они оказались на своеобразном, не очень большом стеклянном балконе. Пол тоже был прозрачным. Скорее всего, его сделали не из стекла, а из чего-то более продвинутого, так как швов в месте, где пол переходил в перилла, не виднелось вовсе. Он напоминал, скорее, причудливую прозрачную раковину. Вид, который открывался с этого небольшого балкончика заставил Богдана на несколько секунд потерять дар речи.
23.
Пещера
Какое-то время Жрица оставила его рассматривать то, что предстало перед его взором. Стояла тихо, молча, почти не шевелясь, поправила только прядь волос, упавшую на лицо. От её близости Богдану стало спокойнее, к тому же он учуял исходивший от неё необыкновенный аромат, чуть слышный, но такой приятный и нежный, что ему захотелось встать к ней ещё ближе. Но, конечно, он этого не сделал, подумав, что она и так уже, наверное, прочитала все до одной мысли, роившиеся у него в голове.
Перед ним простиралась огромнейшая, хорошо освещённая пещера. Внизу стояло множество небоскрёбов, этажей по восемьдесят или даже выше. В окнах горел свет, точнее, они не были тёмными, в них явно кипела жизнь. Между зданиями ходили люди, их трудно было разглядеть, но одеты они были точно не в тоги с капюшонами, а в какую-то более приемлемую для Богдана одежду. Машин по улицам не ездило. Деревья вот, правда, росли. Или, может, не деревья, а какие-то уличные украшения, потому как кроны были разных цветов: розовые, голубые, синие, зелёные.
– Это всего лишь небольшой район города, весь город отсюда невозможно увидеть, – негромко сказала Жрица.
Богдан не слышал её слов. Он смотрел на настоящее чудо, на то, что ни в каких мечтах никогда бы даже не смог придумать и поверить, если, конечно, не учитывать последние случившиеся с ним приключения. Между небоскрёбами летали тарелки, то есть те самые летающие тарелки, о которых люди писали уже почти сто лет, но толком так и не поняли, они реальные или выдуманные. Но самым возбуждающим и невероятным было то, что они летали сквозь стены, влетали и вылетали из стен, как будто стены стояли не каменные, а воздушные. Богдан замер, наблюдая за тем, как тарелки входят в стены, словно нож в масло. Ещё и ещё. И никто не обращал на это никакого внимания. К тому же, стояла тишина, точнее, шума от двигателей не слышно было вовсе.
– В обморок, что-ли упасть? – повернул он голову к Жрице.
– Не усложняй! – улыбнулась она ему в ответ.
Не усложняй! Всё просто и ясно. И что тут, действительно, усложнять? Ну, с ума я сойти не должен, так как они меня всё таки к потрясениям готовили. Может, она привела меня сюда, чтобы объявить о задании? Надавить психологически, показать, какой я муравей, и что моя маленькая жизнь полностью в их руках.
– Твёрдые объекты выглядят твердыми благодаря силе электромагнетизма. Но если
сдвинуть скалярные частоты в материале, то один объект может двигаться сквозь другой как по волшебству. Вы так, кажется, говорите? – немного улыбнувшись, разъяснила Жрица ситуацию с тарелками, которая явно выбила Богдана из колеи.
– Сколько людей живёт в таком районе? – задал он классический вопрос настоящего туриста.
