Текст книги "Убрать ИИ проповедника (СИ)"
Автор книги: Лиза Гамаус
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)
Семьёй обзаводиться Славик не спешил. Он заметил как-то, что у него вообще пропало сексуальное желание, осталась только «любовь глазами» – так, попялиться на какую-нибудь и отпустить восвояси – нехай себе идёт по добру по здорову, а то привяжется и всё отберёт. На квартиру в Москве он уже себе заработал у Геннадия Викторовича, осталось только сделать крутой ремонт с мелкими лампочками на потолке и ванную в сером тоне с большим зеркалом. Даже ковёр себе приобрёл – выиграл на новогоднем корпоративе главный приз в прошлом году. Матушке своей исправно помогал, братьев и сестёр не имел, а отец погиб на стройке уже как семь лет. Сорвался с одиннадцатого этажа. Отмечали чей-то день рождения и начали с обеда. Был нетрезв и поскользнулся. После этого Славик в рот спиртного не брал. Пошёл работать водителем. К Орлову лично попал случайно, сначала просто устроился в компанию, а там подфартило. Орлов сразу учуял – не Славик, а молчаливый непробиваемый утёс.
В промзоне горело одно из старых зданий советского завода «Серп и молот». Орлов оставил машину и пешком подобрался поближе – посмотреть. Насладиться. Вид полыхающего здания, почти полностью объятого огнём, был величайшим наслаждением, окрыляющим мгновением, источником силы. Орлов даже вот так сразу и не нашёлся бы как ответить на вопрос, что с этим чудом может сравниться. Ну уж точно не секс. Мелочь какая! Разве что победа над конкурентами или чувство бесконтрольной власти, когда можно практически всё. Огромное удовольствие парить над остальными и маленькой кнопочкой на пульте решать их судьбы. Строить их в шеренги и направлять. Все маршируют, радуются, боятся, ненавидят, а пульт только у него в правой руке – маленький, лёгкий, сенсорный
Пожарники тушили пламя, бегали, суетились, но огонь не сдавался. Орлов поймал себя на мысли, что никто из пожарников, наверное, даже и не знал, что это был за металлургический гигант, какие технологии там использовались – доступные странам, считанным на пальцах одной руки, какие трудовые подвиги там свершались, какую огромную роль он сыграл в экономике СССР. Можно подумать, что СССР был не их страной, а их родители там не родились. Внуки вот вспомнят, внуки растут другие. Они-то разберутся, если будут на то условия, что это была за деиндустриализация в конце века ради импортного проката Ну, да ладно.
Пламя опять разгорелось, ещё сильнее, выше, ярче. Какое наслаждение! Орлов стоял заворожённый с расширенными зрачками, а тело слегка покачивалось, как старый метроном у бюджетного психотерапевта.
– Уходите отсюда! Эй, мужчина! Уходите отсюда, быстро! Вы слышите? – донёсся грубый голос пожарника.
Орлов обернулся, нашёл глазами мерседес и быстро пошёл к машине. На сегодня хватит.
– К Василь Андреичу, давай! – тихо сказал Орлов Славику.
Василий Андреевич Сухомлинский ничего общего со своим знаменитым тёзкой, новатором гуманистической традиции отечественной и мировой педагогической мысли и, соответственно, с его эстетической программой «воспитания красотой» не имел. Но труды Василия Александровича почитывал сначала из уважения к счастливому совпадению имён, а потом увлёкся и стал пытаться измерять труд своих подчинённых, да даже и свой, критерием и мерками идеального.
Наловив неплохие деньги в мутных водах девяностых и нулевых, занимаясь московской недвижимостью, Василий Андреевич стал посещать различные собрания и курсы по воспитанию молодого поколения и мечтал возродить в молодёжи реалистическое отношение к окружающей действительности, к мировым вызовам, а также понимание своего дела и ответственности перед родными, товарищами и обществом, а, главное, перед собственной совестью. Задумал даже сделать свой портал в интернете, но никак не мог выдумать нужный формат, поняв очень быстро, что тягаться с социальными сетями будет практически бесполезно. В конце концов, стал помогать одной частной школе по соседству.
Человек он был очень приятной наружности, худощав, строен в свои пятьдесят два, крепко жал руку при рукопожатии, имел хорошо поставленный голос и открытый взгляд. Небольшой проблемой, если мерить сегодняшними мерками, было то, что на Северном Кавказе, в знаменитых лермонтовских местах, в городе Пятигорске у него жила вторая семья. Завелась она у него в 1990 году, когда он отправился по почти бесплатной путёвке в санаторий на воды поправить желудочно-кишечный тракт. Не то, чтобы у Васи имелись очень серьёзные проблемы, но подлечиться не мешало.
В двадцать семь лет познакомиться с симпатичной девушкой Таней, а потом увлечься ею, шустрому Васе было совсем не сложно. Хотя он уже был женат на дочке бывшего высокопоставленного сотрудника Исполкома Моссовета Даше и имел сына Павлика. И тут как раз родился второй сын в Пятигорске – Костик. Вася стал наведываться к Тане, давать деньги. Торговля недвижимостью процветала. И вот у них с Таней родилась дочка Женечка. И в Москве чуть позже родилась дочка Олечка. Мало этого, жёны как будто чувствовали соперничество, что касается Тани, то она точно чувствовала.
В Пятигорске родился второй сын Стёпа, то есть, третий, а четвёртый, Сашенька, родился через год в Москве. Больше детей Бог ему не дал, Вася строго за этим начал следить, решив, что в этой жизни поставить на ноги шестерых детей и есть его основная миссия. Может быть, поэтому он так увлёкся трудами Василия Александровича Сухомлинского, а может быть, это тоже совпадение. Но вот как их всех перезнакомить, братьев и сестёр, родившихся за четыре с половиной года один за другим, а значит, бывших примерно одного и того же возраста, да ещё и носивших одну фамилию? Пятигорские знали о московских и молчали до поры до времени, а московские и этого не знали. Какую из семей считать основной, тоже был вопрос неоднозначный. И Таня и Даша ему нравились, и Танины и Дашины дети были его родными детьми, на него похожими. Даша, правда, носила статус официальной жены, её имя стояло в печати в Васином паспорте, а с Таней он отводил душу и никогда не ругался, она стояла на ступеньку ближе в очереди к его сердцу.
Про всю эту большую семью знал Геннадий Викторович Орлов. Его всегда удивляло, как это до сих пор Василий Андреевич не прокололся.
– Бьюсь об заклад, обе твои бабы всё про друг друга знают, – не раз повторял ему Орлов.
Орлова с Сухомлинским познакомил теннисный корт на греческом пятизвёздочном курорте тринадцать лет назад. Играть на том уровне, на котором они играли, было больше не с кем, и они, хочешь не хочешь, стали общаться. Две абсолютные противоположности, материалист и идеалист, прагматик и альтруист. Хотя до настоящего альтруиста Василию Андреевичу было далековато. Он просто был человечнее, добрее, сострадательнее, чем его соперник на теннисном корте. Но тоже своего не упускал, любил и денежки, и власть, и конкурентов обскакивать разными путями.
С тех пор как познакомились на греческом острове время от времени встречались поспорить, похвастаться, пообсуждать тяжёлую долю российского бизнесмена. Орлов был покрупнее в бизнесе, Орлов тянул на настоящего богача, но по негласному правилу преуспевающих людей, перевалив за определённую сумму активов, они уже находились в своём определённом кругу, так что разговаривать было спокойнее. До консенсуса, естественно, дело не доходило, но потрепаться в клубе у Сухомлинского Орлов себе не отказывал.
Рука непроизвольно нащупала в кармане плаща конверт. На конверте в правом верхнем углу чётким почерком Марины было написано: «Булавина». Орлов вскрыл конверт и вытащил билет. Партер, первый ряд, тринадцатое место. Орлов откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Это означало, что он чем-то озадачен.
9
Человек остановился
Василий Андреевич, будучи супер-профи в вопросах недвижимости и оставаясь на рынке более двадцати лет, приобрёл себе настоящий старинный особняк в центре столицы. Огромный дом сверкал как внутри, так и снаружи. Он восстановил интерьеры, сделал на заказ качественную мебель в стиле Ар-Нуво, дополнив пространство настоящим антиквариатом, развесил кое-где отличные копии Врубеля, помимо оригинальных полотен, относящихся к эпохе. Василий Андреевич всегда мечтал о таком вот клубе, где его друзьям, друзьям друзей, коллегам и просто заслуживающим людям можно было собраться в свободном режиме и пообщаться. Организовал изысканную кухню, так что в особняк заезжали и проголодавшись. Никакой материальной пользы он от клуба не имел, если не считать совсем небольших членских взносов и благотворительных аукционов, да и то, не чаще пары раз в году. В клубе было несколько кабинетов, один большой зал с роялем, бильярдная, ресторан и китайская комната для дам. Какое-то время Василий Андреевич мог и не приезжать в клуб вовсе, особенно когда отсутствовал в городе, всё и без него шло своим чередом.
Орлов ехал к своему старому приятелю, может быть даже, единственному из оставшихся. Отношения с Сухомлинским напоминали ему, что он человек, и ничего человеческое ему не чуждо, как говорится. С ним он мог немного посмеяться, притвориться «нормальным», вспомнить молодость, поев прекрасных суши или невероятной селёдки со стопкой водки. Покинув клуб, он опять превращался в босса-робота со стальным холодным взглядом и непроницаемой физиономией.
– Ты представляешь, Ген, Пашка мне говорит: встретил на выставке в Сити одного парня, тоже отлично разбирается в сырах. Я тебе не говорил ещё, Пашка же начал сырное производство тут в одной деревне. Ну, козье, короче. И парень этот специализируется в твёрдых сырах, типа Гарочча. А Пашке это очень интересно. Дальше – больше, познакомились. И знаешь что? – спросил Василий Андреевич, сверкая горящими глазами.
– Час пробил! Не иначе как встретились два Сухомлинских, – тут же догадался Орлов. – И который это был, младший или старший из пятигорских?
– Старший. Костик. У него уже два года как завод, я даже почти не помогал, – сказал с нескрываемой гордостью Василий Андреевич
– Ну, про «не помогал» ты лучше в интернете освети, для общественности, мне не надо, – улыбаясь, покачал головой Орлов.
– И Пашка мне говорит, короче, что парня зовут Костя Сухомлинский. Ты понимаешь, Пашка не знает, а Костя-то знает!
– Держись, старик, на подходе ещё встреча дочек. Они, кажется обе айтишницы? – ухмыльнулся Орлов.
– Ну, не совсем так да интрига. Нарочно не придумаешь. Главное, чтоб мамаши не встретились и не познакомились, – сказал и засмеялся Василий Андреевич.
– У пятигорских преимущество, однако. Я смотрю, ты двинул в сельское хозяйство? Сыры надо подумать – Орлов медленно обмакнул суши в соус и положил в рот.
Василий Андреевич прекрасно знал, кто такой Геннадий Викторович Орлов, что у него за бизнес, а главное, какой философии в этом бизнесе он придерживался. Абсолютный технократ, создатель нового типа компании, полностью основанной на новых IT – технологиях. Жёсткий и бездушный с подчинёнными, требующий от них армейской дисциплины и идеального здоровья. Человек, который за пятнадцать лет не познакомил его со своей женой и сказал всего два слова о детях. Василий Андреевич знал только, что жену зовут Виктория, а дети учатся в Европе, мальчик и девочка. Один единственный раз они случайно пересеклись на каком-то частном приёме в Сочи, но и то, они только увиделись, и Орлов потом исчез вместе с женой. Но, в принципе, Василий Андреевич никогда особо не интересовался личной жизнью своих знакомых и приятелей, сам был переполнен событиями такого характера до краёв – а когда дети начали в институты поступать шесть человек почти одновременно, а Паша чуть не женился в девятнадцать лет на дочке их же горничной, то совсем перестал даже слушать подобные разговоры.
– Знаешь, Кошкина? – спросил Василий Андреевич.
– А пшеницей торгует, кажется, знаю. Ты теперь в ту область переходишь? – ответил Оролов.
– Очень хвалил твой сервиз, всё чётко, быстро, без опозданий.
– Стараемся. Сейчас внедряю ещё более точную программу. Скажу тебе по секрету – скоро буду обходиться практически без людей. Всё будет делать искусственный интеллект. И никаких тебе больничных и прочих соцпакетов, – похвастался Орлов, что ему, в принципе, было несвойственно, но с Василием Андреевичем он как-то расслаблялся немного.
– Подожди, а людей куда? У тебя же их не одна тысяча?
– Кто-то же должен это начинать. Я разве виноват, что живу в переломное время? – удивился Орлов, – да и человек уже не тот – он трансформируется, меняет восприятие мира. Вся планета полна лишних людей, я один же не могу об этом думать, Василиус!
Ещё с Греции он прозвал его Василиусом, да так и оставил, а Сухомлинский не возражал.
– Ну как сказать Запад был всегда за прибыль, а мы-то, вроде, о человеке как никак, но думали. Мы ж всегда из-за этого в мировоззренческом конфликте с ними – робко возразил Василий Андреевич.
– Василиус, государств больше нет, все сдались глобалистам с потрохами, а ты мне про человека. Человек остановился, понимаешь? Он не развивается.
– Э братец, кризис – да, информационный бум – да, но душа – то в человеке имеется, вот где надо покопаться, если такие проблемы, – Василий Андреевич даже занервничал, – что после смерти с душой происходит, тоже ничего не знаем. А как это связано с Создателем? Нельзя же всё время включать рациональность в ущерб чувствам. Человек остановился, или всё таки его остановили?
– Да перестань заниматься дешёвым идеализмом, прости, конечно. О какой душе ты говоришь? Низота мечтает о жратве, а политики идут на войны ради той же жратвы только на золотой тарелке. Кто нами будет управлять? Царь земной?
– Ну уж не искусственный же интеллект, Гена! Сердцем надо жить, становиться братьями, а что, если после смерти нас ждёт бесконечная жизнь, а тут у тебя экзамен? Мы, что сюда пришли за банковским процентом?
– Не думаю, что людям уже можно чем-то помочь. Капитализм кончается. Ценности утеряны. Нет кода, которому можно верить, хотя бы тому, что он есть. Идеологии нет – в головах пустота и мечты о новом доме на берегу моря. Нет идеологии – нет проекта будущего. Одни внешние идеи.
– Ты что-то предлагаешь? Роботов, наверное? Я соглашусь с этим только, если это даст людям свободное время для знаний и повышения сознания. Я хотел бы, чтобы мы выжили, как страна.
– Василиус, история тебя ничему не научила, я – пасс. Давай-ка лучше кофе закажем! Не ссориться же. Тебе ещё Пашке объяснять, кто такой Костик.
Василий Андреевич сощурил глаза и снисходительно посмотрел на своего собеседника. Не всё ему нравилось в его мыслях, далеко не всё.
10
Ужин
Они и не заметили, как стали жить будущим. Точнее, ожиданием новых себя. Оба понимали, что окружающий мир зависит от того, как человек его видит, что слышит, о чём думает, мечтает, чем хочет в этом мире заниматься. Став другими, возможно, они попадут в другую реальность, где никто не будет делать снисхождений на их возраст, как сейчас, где придётся не просто подстраиваться, а ещё и учиться. Но Эдварду был страшен скорее не окружающий мир, а он сам. Каким он станет, что начнёт приходить в голову? Ведь молодой организм, это не рассуждения на диване, молодой организм полон сил, энергии, ему море по колено. Но если у меня останется память, будет ли мне всё так интересно, когда заранее знаешь результат? Нет, тут что-то другое. Они нам что-то приготовили, что я и предположить не могу. Хочу ли я начинать всё с начала? Ещё неизвестно, чем я буду зарабатывать на жизнь, вдруг вздрогнул от этой мысли Эдвард.
– Ты опять страху нагоняешь? – отозвалась Марго, почувствовав неладное.
Подошла к книжному шкафу, открыла створки и достала с нижней полки, которая была невидима при закрытых дверях, серую папку, – вот, например, есть пьеса, – тихо произнесла Марго, – Прочти! – она сунула ему папку и вышла из комнаты. Уходя бросила, – я пойду что-нибудь приготовлю. Ой! У нас же есть свежая треска! Я обожаю треску.
Эдвард медленно прочитал заглавие. Потом с вниманием остановился на каждом действующем лице. Маленькой стайкой по спине пробежались знакомые мурашки. Обычно они появлялись, когда он сидел перед куском дерева и внимательно слушал его, похлопывая и поглаживая. То, что они появились сейчас, его немного удивило. Он похлопал и погладил папку знакомым движением Эдвард всегда был ответственным и исполнительным, только это мало кто ценил. Сказали читать – будет читать. Перевернув две первые страницы и сев поглубже в кресло, погрузился в текст. Подсознательно чувствуя, что одна из главных ролей может быть его. Наконец-то! Она не могла ему подсунуть что-то, не имеющее к нему непосредственного отношения.
Под заглавием курсивом было напечатано: «история творческой одержимости». Главную героиню звали Сицилия, а героя Ростов. Ему показалось это гротескным и несерьёзным, но он всегда помнил необъяснимое происхождение собственного имени, так что сразу смирился.
Поначалу сюжет не отличался оригинальностью: Ростов – писатель-раб, зарабатывающий на придумывании сюжетных линий и самих текстов для детективной дивы одного крупного издательства, обязавшего её писать по четыре романа в год. После головокружительного успеха первых трёх романов дива постоянно находится под шафе и совершенно не замечает, как быстро бежит время. К концу каждого квартала она звонит Ростову по телефону и просит его приехать. Она любит воспринимать свои произведения на слух, то есть, когда он ей их читает, точнее, то, что сам написал. Ростов всегда успевает в срок, потому что у него есть муза – Сицилия.
Параллельно с детективами он пишет свою, как ему кажется, высокую прозу, на которую его вдохновляет соответственно Сицилия, девушка с паранормальными способностями и прекрасным голосом. Она заводит его в свои параллельные миры, из которых ему всё труднее и труднее выбираться. Там у них своя жизнь, свой дом, дети, друзья, даже работа. Там Сицилия поёт ему красивые арии из неведомых опер. Там Ростов чувствует себя тем, кем всегда хотел быть, никого не боится и всегда богат, потому что в тех мирах живут без денег. Там все здоровы.
На сцене в это время смешение жанров: хореография, пантомима, драма, гимнастика, странная электронная музыка, живые декорации. Ростов перемещается во времени и пространстве мгновенно и свободно. В конце концов он начинает терять связь с реальностью, стремясь как можно больше времени проводить там, в неизвестных и заманчивых измерениях своего сознания, но неожиданно Сицилия погибает от реакции на прививку от какого-то нового вируса. Ростов остаётся один. Горю его нет границ. Он не знает, как попасть в свою другую реальность, Сицилия не оставила ему никакого ключа. Он понимает, что вся его жизнь и чувства связаны с ней и с тем миром. Он стремится попасть к ней, но только не через смерть.
Ростов выбирает творчество. И понимает он это во сне. Ему откроют двери, если напишет достойную вещь. Но как писать о том, что людям неизвестно, а значит, непонятно? О том, что где-то отражается настоящий мир, такой, какой он должен быть, где нет насилия, унижения, оскорблений, болезней, нищеты. Где нет денег, а значит, и войн. Ни о чём другом Ростов писать не может, он даже о другом и думать не хочет.
К концу второго акта Эдвард учуял запах жареной рыбы вперемежку с только его драгоценной хозяйке известными специями, и голод заставил его отложить пьесу и отправиться на кухню. Марго тут же вопросительно на него посмотрела.
– Пока только два акта. Закончу после ужина. Но что-то мне подсказывает, что Ростов не жилец. Сложит крылья. Хотя можно сделать объёмно.
– Не сложит он крылья. Это Вовкина пьеса, – Марго стояла в фартуке у разделочной доски и медленно резала тонкими ломтиками длинный огурец.
– Александрова? – переспросил, не веря Эдвард, – он пьесы оказывается писал вон оно как.
– Да, сунул мне рукопись, по старинке напечатанную на бумаге. За месяц, примерно, перед тем, как слёг. Я не сразу прочитала. Мы не успели её обсудить. Там должно быть много музыки, а я так и не знаю, какую музыку он хотел. Это я виновата. Всё потом да потом. А он вот не дождался. Если честно, была в нём какая-то маленькая неправда которую я так и не поймала за хвост. Когда был молодым, проще смотрел на вещи, искреннее, а потом стал подвирать. В пьесе этой я вдруг почувствовала его опять молодым, он хотел вернуться к себе настоящему, наверное Но куда уж там
Она сняла фартук, привезённый из Италии, с нарисованными летящими фигурками пасты, и поставила на стол салат, в который резала огурец. Потом засунула в него две деревянные салатные ложки с вырезанными слонами на ручках. Эдвард сразу дотронулся до одного слона. Работа по дереву была превосходной, просто ювелирной. Он знал эту технику, а Марго говорила, что он так не сможет. Посуду Марго всегда покупала только белую, и салатница со слонами живописно забелела на коричневой скатерти. Салаты она стряпала виртуозно. Каких только приправ, овощей и масел у неё не было! Любила кедровые орешки.
– Так вот, – продолжила Марго, – сначала я хотела с собой забрать в будущее Вовку, а не тебя. Там, в клинике, ты как будто что-то почувствовал, помнишь?
Аппетит у Эдварда пропал мгновенно. Но он, конечно, ничего не сказал в ответ. Проглотил слюни, сгруппировался и включил без спроса телевизор. Марго тут же его выключила.
– Мне кажется, я не ошиблась, – посмотрела она доверительно на своего затихшего собеседника, – ты сможешь.
– Может и так, дорогая – протянул каким-то новым и необычным для себя самого тоном Эдвард.
Приложив максимум усилий, чтобы ничего лишнего не произнести, и почти не веря своей выдержке, он встал, прошёл в прихожую, взял кепку у зеркала и вышел из дома.
Марго не стала его останавливать. Она услышала двигатель включённого автомобиля, и глубоко вздохнув, отпустила ситуацию вместе с Эдвардом.
Ужин не получился.
11
Хрустальный поднос
Где-то около семи утра, Марго услышала, как открылись ворота, и во двор въехал автомобиль. «С возвращением!» – хотелось ей сказать своему дорогому Эдварду, но она ещё лежала в постели и вставать планировала только через час.
«После ссоры с женщиной лучше всего увидеться с другой женщиной», – гласит старая поговорка. Другой женщиной оказалась располневшая до ста килограммов, но когда-то очень симпатичная и вызывавшая игру мужского воображения Леночка Смирнова.
Климакс не пощадил её прекрасных форм, тяга к мучному и сидячий образ жизни музейного работника спустили её с каблуков и превратили из ласкающей глаз женщины в неповоротливое круглое создание, где от былой красоты остались ярко красные полные губы, маленькие кисти рук с красивым маникюром и цветной шёлковый платок на шее, которых у неё было несметное множество. Её невозможно было представить без платка. Она начала их активно носить ещё с девяностых. Они придавали ей индивидуальность, поднимали настроение, маскировали неинтересные и дешёвые кофточки, приветливо выглядывали из под плаща или пальто. Она всегда могла покрыть голову от дождя или даже зайти в церковь.
Эдвард уже и не помнил точно, где они познакомились, может, как раз и у церкви на Таганке. Леночке тогда было лет сорок. Он сразу понял, что она не откажет и будет рада ему, как божьему дару. На самом деле, она была рада и не рада. Леночка любила другого, женатого директора музея, где работала, Павла Сергеевича Волгина. Их служебный роман тянулся годы, а Эдварда она приняла как «личную жизнь». Никакой жизни с ним, конечно, не было кроме кратковременных сексуальных встреч с тортом у неё на квартире раз в месяц, потом раз в три-четыре и наконец ни разу в год. Он просто про неё забыл, а она и не напоминала. Толку-то!
– Вот так и живу. С котом, – Леночка, поставила на стол вазочку-ладью с песочным печеньем, – ты, может, выпить хочешь?
– Нет, я за рулём, – буркнул Эдвард. «Как же она постарела! А что с шеей? Неужели у меня такая же! Почему у Марго я никогда не замечал шею?» Как твой племянник, Паша? Стал банкиром-то?
– Хороший парень, наш Пашечка, ничего не скажешь. Женился, двое детей, работает в банке. Надо же, вспомнил про Пашечку! У тебя случилось что, Эдик? Мы же не виделись лет пять. Если бы я не знала, какой ты, ни за что бы не впустила.
– Время меняет людей, – тихо сказал Эдвард, не глядя на Леночку. Как будто сам себе сказал.
Другая на её месте, наверное, подумала бы недоброе, но Леночке нечего было бояться. Она даже была бы не против, если Эдвард взял бы и придушил её на этом самом жёлтом креслице на кухне. Прижал бы её бархатной подушкой и край. Не жизнь, а одни болезни и тоска. Что там впереди? Ухаживать за ней некому, если сляжет. Осталось только приобрести туристическую путёвку до Стокгольма, пока самостоятельно может ходить, а там в последний день поездки зайти в аптеку и купить набор для эвтаназии. Положить его в чемодан, обвернуть одеждой на всякий случай и прилететь обратно, чтобы правильно и с толком его применить. Опять же на родной земле. Интересно, они иностранцам эти наборы продают? А вдруг нет? Не с балкона же прыгать. Фи!
– Мы сами его меняем, это самое время. Меня вот соседка лет десять уверяет, что нас давно уже нет, – с умным видом сказала Леночка.
– Она хочет, чтобы ты так тоже считала? – переспросил Эдвард.
– Да я её не слушаю, – улыбнувшись, махнула Леночка красным маникюром, всколыхнув этим лёгким жестом своё тюленье тело, – а знаешь – она вздохнула, – Павел Сергеевич умер в прошлом году. Пятого мая. От рака поджелудочной, – потом опустила глаза и вдруг как вскрикнет, – ну, говори же, Эдик! Что ты молчишь? Зачем я тебе понадобилась среди ночи пять лет спустя?
– Я как-то, – растерялся немного Эдвард, – давно хотел зайти Всё не решался Царствие ему небесное, твоему Волгину. Семьдесят-то ему стукнуло уже или нет?
– Нет, – сухо ответила Леночка.
– А ты вот, как хотела бы умереть? Ты думала об этом? Я читал где-то, что дата рождения и дата смерти прописаны судьбой – он вообще-то это вовсе не хотел спрашивать, да ещё и у Леночки, но ничего другого в качестве причины своего визита ему в голову не пришло.
– Ты что, за смертью моей пришёл? – вылупила глаза толстушка.
– Нет, мне своей достаточно. А если жизнь была бы бесконечна
– Вот соседка мне говорит, что бессмертие – это наказание. Бесконечная жизнь заставит ходить по кругу и повторять, повторять Да ещё и старость эта…
– По кругу? А если не стареть?
– Как это? – нахмурилась Леночка и провела рукой по реденьким, окрашенным в рыжий цвет волосам, прикрывая заметную лысину, – молодой что ли помирать?
Эдвард пожалел, что затеял этот разговор. «От соседки было бы, наверное, больше проку», – подумал он.
– Неужели кроме детей человеку и оставить нечего после себя? – вздохнул Эдвард.
– Ты по дереву-то вырезаешь или бросил? – она кивнула на подаренную им резную доску, которая красовалась на стене. Там был изображён шар, точнее, диск, а по диаметру шёл орнамент в виде старославянского шрифта: просто буквы, не соединённые в слова, буквы, как цветы. Такое качество работы и окончательной шлифовки всегда вызывало удивление и восхищение. На обратной стороне, скромный гений ставил свою печать: синюю кляксу. Эдвард придумал особый состав чернил цвета индиго, точнее, основной состав ему передал ещё в детстве первый деревенский учитель, сосед его родного деда, дед Кузьма, а Эдвард добавил туда немного блеска. Подделать такую кляксу было бы очень муторно.
– А это, – взглянул он на свой подарок, – да, иногда всё реже как-то стал
– Лет через двадцать за твоими деревяшками будут гоняться коллекционеры, поверь мне. Нанял бы себе какого пиарщика, вместо того, чтобы о смерти голову ломать, – посоветовала Леночка.
Эдварду это явно польстило. Он улыбнулся и поцеловал Леночку в дряблую щёку.
– А ты чего-нибудь хочешь? У тебя есть желание, которое ты ждёшь, что оно исполнится? – ему показалось на мгновение, что он сможет её расшевелить, как-то разбудить, может быть, даже помочь. Но чем именно она больна, он не хотел спрашивать. И так понятно, что еле живая.
– Да чего мне сейчас хотеть? Перехотелось уже. Я сначала обижалась на мир, а сейчас и это прошло. Если только лёгкой смерти попросить, – она засмеялась. – Да, а ведь больше нечего и просить.
За эти пять лет, что он её не видел, она не только состарилась и растолстела до неприличных размеров, его бывшая подружка попросту угасла. Под грудой колыхающегося жира, завёрнутой в тёмно-рыжий шёлковый халат, билось сердце изношенного и еле работавшего биоробота, который уже почти не думал, самостоятельно ничего не предпринимал и уж тем более ни о чём не мечтал. На столе, за которым они сидели, лежал неподъёмный хрустальный поднос, сделанный в середине прошлого века, считавшийся в то далёкое советское время предметом роскоши. Поднос был полон блистеров и пластиковых баночек с таблетками.
«Поеду-ка я обратно», – подумал Эдвард.
12
Спасибо, Вовка!
Сев в машину, Эдвард понял, что очень голоден. Ещё он понял, что пока не хочет, как Леночка на тот свет, что Марго классно всё придумала, и ему повезло. А мог бы на его месте быть Вовка. Царствие ему небесное! Приступ ревности и лёгкое помешательство на этой почве закончились. Что же он мне хотел сказать тогда перед смертью? Как он умудрялся скрывать, что принимает наркотики? Нет, он не был наркоманом. Скорее всего, таким образом он покончил с собой.
Ехать по пустым улицам было непривычно, как будто всё вымерло, оставив его одного. Только светофоры возвращали в реальность, особенно мигающий жёлтый. Жёлтый мигал страстно и ярко. Из радиоприёмника доносились неистовые переливы фортепианной музыки. Они были так созвучны появившемуся внезапно революционному и даже боевому настроению, что он увеличил громкость. «Революционный» этюд Скрябина обожали советские кинематографисты, усиливая этой неудержимой, зовущей в прекрасные дали музыкой сюжетный накал в своих жизнеутверждающих лентах, но сейчас знакомая с детства музыка звучала по-другому и только для него. Пробирала до костей, до последней клетки. Вспоминались сильные моменты из жизни, волнения, страдания, радость и счастье тоже вспоминались. Эдвард прослезился. «Смерть всегда страшна, – думал Эдвард, вспоминая отчаявшуюся Леночку, – но и новая жизнь тоже обещает серьёзные волнения. Вляпался или всё же я избранный? Почему Вовка никогда мне не говорил, что пишет пьесы?» Музыка закончилась, начались ночные новости. Он быстро припарковался у работающего ресторана, с виду дорогого и модного, и пошёл ужинать. Когда проходил мимо столика с зажжённым подсвечником, за которым сидели две пары, услышал в спину: «какой странный одинокий дедушка!»
Ресторан не был полон в такое позднее время, но и нельзя сказать, что он был пуст. Ему понравился столик в метре от окна с хорошим обзором на зал. Окно, правда, оказалось наглухо зашторено тяжёлой темно красной занавеской с фиолетовой подкладкой. Занавеска была длиннее, чем расстояние от пола до потолка примерно на метр и живописно возлежала на полу этой своей «лишней» частью, притворившись шлейфом от дамского платья. Марго пришла в голову мгновенно, точнее, она оттуда никуда и не девалась.
