Текст книги "Литературная Газета 6522 ( № 34 2015)"
Автор книги: Литературка Литературная Газета
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)
Кто «украл» сердце Елены Образцовой
Владимир Дмитрук споёт теперь в «Геликон-опере»
В Петербурге завершился Х Международный конкурс молодых оперных певцов Елены Образцовой, ставший ярким, значительным и истинно интернациональным музыкальным событием.
Заявки на участие подали 259 претендентов из 19 стран, среди которых Россия, США, Германия, Польша, Греция, Израиль, Китай, Южная Корея, страны СНГ и другие. Особенность данного конкурса в том, что в нём нет предварительных прослушиваний – кто подал заявку, тот и поёт на первом туре. И это условие – само по себе большой бонус для участников, которые получают возможность выступить в одном из лучших залов мира – в Большом зале филармонии, хранящем свидетельства триумфальных выступлений великих музыкантов, в том числе самой Образцовой, перед очень представительным жюри, в состав которого входят крупнейшие оперные певцы и деятели музыкального театра: народная артистка СССР, солистка Большого театра Маквала Касрашвили, одно из лучших меццо-сопрано ХХ века Фьоренца Коссотто (Италия), сопрано Ева Мартон (Венгрия), руководитель Академии молодых певцов Мариинского театра Лариса Гергиева, дирижёр Ричард Бонинг (Австралия), продюсер Ричард Родзински (США) и другие известные персоны.
Идея возможности безотборочного участия в конкурсе принадлежит Елене Образцовой, которая боялась просмотреть, пропустить талант. «Елена Образцова открыла свой Международный конкурс молодых оперных певцов в 1999 году в родном Петербурге, обнаружив огромное поле для продолжения своей азартной, смелой, победной оперной карьеры, – пишет в буклете, посвящённом открывающему конкурс концерту, музыкальный критик Владимир Дудин. – Она прекрасно сознавала, что в компании молодых теноров, баритонов, басов, сопрано и особенно меццо-сопрано, готовых побороться за звание лучших, она вновь и вновь сможет переживать страсти героев и героинь, которыми жила более четверти века. Но главное, Елена Образцова стремилась помочь молодым певцам в начале их творческого пути». «Мне давно хотелось организовать в нашей стране конкурс, – говорила она, – который бы встал в один ряд с самыми престижными в мире вокальными состязаниями, был привлекателен и профессионально полезен артистической молодёжи, открывал ей творческие перспективы». Международный конкурс молодых оперных певцов Елены Образцовой стал первым в России академическим вокальным конкурсом, имя которому дал не ушедший в мир иной композиторский гений, а живая, активно действующая, продолжающая карьеру певица.
В этот раз вокальное состязание проходило без его основательницы и бессменного председателя жюри, безвременно покинувшей нас в начале года. С одной стороны, конкурс, конечно, осиротел без Елены Образцовой, но с другой – её значение в жизни членов жюри, каждого из которых она успела пригласить лично, настолько велико, что пресс-конференция, посвящённая открытию юбилейного певческого смотра, превратилась в их полуторачасовой рассказ о встречах, работе или дружбе с русской примадонной и о том, какое место занимает Елена Васильевна в истории мировой оперы. Жюри единогласно решило нового председателя не назначать, пусть им невидимо остаётся Елена Великая и Прекрасная. Как сказала Фьоренца Коссотто: «Мы сделаем всё возможное, чтобы достойно нести имя Елены Образцовой». И неслучайно на столе, за которым сидели на прослушиваниях члены жюри, неизменно стояла табличка с надписью «Елена Образцова», а рядом с ней – букеты цветов.
С удивительным вкусом был украшен Большой зал филармонии на концерте, посвящённом открытию конкурса. На органе, занимающем центральную часть задника сцены, висела огромная чудесная чёрно-белая фотография молодой Елены Образцовой, уже тогда в лучах успеха. Слева – фотопортрет в полный рост, запечатлевший одно из мгновений славы, таких многочисленных в жизни Елены Васильевны. Справа – большой экран, на котором демонстрировались фотографии создательницы торжества, фото– и видеофрагменты с её предыдущих конкурсов. С него же транслировались записи выступлений Образцовой, и поныне будоражащие душу красотой и мощью голоса и личности его обладательницы. Она и открыла концерт Третьей песней Леля из оперы «Снегурочка» (в видеозаписи). С ариями из русских и зарубежных опер выступили лауреаты предыдущих конкурсов Образцовой и приглашённый гость – солист Московского театра «Новая опера» Василий Ладюк. Гвоздём программы стал обладатель Гран-при I конкурса Образцовой Ильдар Абдразаков – один из лучших басов современности, украшающий собой сцены самых знаменитых оперных театров мира. Исполнение им арии короля Филиппа из оперы Верди «Дон Карлос», произведшее фурор в зале, подтвердило заслуженность мировой славы певца. С большим энтузиазмом публика встречала колоратурное сопрано Юлию Лежневу, завоевавшую Гран-при VI конкурса. Юлия виртуозно исполнила арию Елены из оперы Россини «Дева озера», вызвав бесконечные овации слушателей. А завершила трёхчасовой концерт, конечно же, Елена Великая арией Эболи из «Дон Карлоса» в записи из её гениального концерта в Японии в 1980 году. Тот концерт – одна из самых звёздных вершин творчества Елены Образцовой, он и сегодня воспринимается как спетый на разрыв аорты.
Что важно для любителей музыки, вход на первый и второй туры был бесплатным, и, несмотря на дачный период, залы не до отказа, но заполнялись. Вот что значит притягательность имени Образцовой – ведь в прослушиваниях участвовали малоизвестные, а чаще вовсе неизвестные певцы! А в фойе Большого зала – для поддержания духа конкурса – открылась фотовыставка, посвящённая Елене Васильевне.
В третий тур прошли 12 участников, а победителем стал тенор из Донецка Тарас Присяжнюк, выпускник Киевской национальной музыкальной академии им. П.И. Чайковского. Он – один из немногих, за кого после первого тура проголосовали все без исключения члены жюри. Второе место занял студент Российской академии музыки имени Гнесиных, участник третьего сезона «Большой оперы» на телеканале «Культура» баритон Бадрал Чулуунбатаар (Монголия). Именно ему сказала тогда входившая в состав жюри проекта Образцова: «Бадрал, ты моё сердце украл».
Третью премию поделили солистка Академии молодых оперных певцов Мариинского театра сопрано Эмилия Аблаева и певец из Белоруссии, выпускник Санкт-Петербургской консерватории тенор Владимир Дмитрук. Он же получил приз зрительских симпатий и специальный приз – выступление в спектакле Московского музыкального театра «Геликон-опера». Некоторым участникам, не ставшим победителями, были присуждены специальные премии. Лариса Гергиева, которой принадлежит идея создания конкурса Елены Образцовой, так прокомментировала его итоги: «Очень много хороших голосов, в том числе из малых городов России, но подготовка большинства конкурсантов оставляет желать лучшего. Победили сильнейшие – те, кто правильно выбрал репертуар, наиболее точно соответствующий характеру своего голоса, и кто лучше владеет техникой пения. Но не прошедшие на третий тур имели редкую возможность получить полезные советы членов жюри, что далеко немаловажно для начинающих певцов».
Поразительно, а впрочем, нет – в зале всё время ощущалось почти зримое присутствие Елены Образцовой. Причём это отмечали и участники, и члены жюри, и слушатели. Неслучайно на открытии конкурса Наталья Игнатенко, директор Благотворительного фонда поддержки музыкального искусства Елены Образцовой, заметила: «Мы будем без неё, но это не значит, что она не будет с нами». И в течение всех дней конкурса не покидало чувство, что Елена Васильевна где-то рядом, что она вот-вот войдёт в зал, а пока наблюдает за всем по скайпу… На этом конкурсе величие Елены Образцовой и её значимость для российской и мировой музыкальной культуры были главными составляющими – так замечательно всё организовала Наталья Игнатенко со своей командой. Они сделали всё, чтобы конкурс стал достоин имени его великой основательницы. И он стал! Елена Васильевна, примите наши поздравления!
Фото Нины Колосковой предоставлено организаторами конкурса
Теги: искусство , музыка , опера
Крока понесло
К.И. Крок при исполнении
Директор Театра имени Вахтангова Кирилл Крок широко обнародовал своё интервью «Театр – территория компромисса». По приторной журналистской подобострастности оно похоже на рекламу недобросовестного застройщика: «…и хотя Кирилл Игоревич считает, что жить нужно у себя в квартире, а не в театре, невозможно не отметить, что уютная атмосфера наглядно демонстрирует принципы театра-дома…» А ещё эта публикация напоминает подход к прессе начальника федерального уровня: «Театр существует для публики, и только она определяет его судьбу. Без театральных критиков театр худо-бедно просуществует, но без зрителей – никогда. Если какие-то моменты в спектакле вызывают дискуссию в обществе и поднимается такая волна протеста, то, как мне кажется, задача театра – исправить эту ситуацию. Насколько я знаю, прежде чем подписывать приказ о снятии Бориса Мездрича с должности, министр…» Г-на Крока буквально распирает от всезнания, какое обретает незамысловатый гражданин, получив в полное распоряжение немалый бюджет государственного зрелищного учреждения. Есть рассуждения о «прокатной судьбе спектаклей», будущих видах мирового театра, имеются отважные мысли, заимствованные, кажется, из той же «Литературной газеты» многолетней давности, когда «Золотую маску» критиковать было и в самом деле небезопасно. А тогдашний министр культуры при словах «патриотизм» или «русские традиции» вздрагивал, точно ему за шиворот забежала сороконожка. Ныне же театральные руководители, тронутые «синдромом Мездрича», меряются друг с другом оперативно отрощенным уважением к вечным ценностям и зрителю. Интервью роскошно проиллюстрировано глянцевыми портретами токующего театрального «начпупса», не хватает лишь снимка, где Кирилл Игоревич стоит между Станиславским и Немировичем-Данченко. В общем, как писали классики: «Остапа понесло!» И я бы даже не обратил внимания на глупейшее утверждение, что «театр – территория компромисса» (проезжая часть, между прочим, тоже), ведь для меня-то театр – по-прежнему кафедра. Однако г-н Крок позволил себе хамский пассаж, касающийся меня лично.
Вот он:
« – Скажите, а что это за история с мнением экспертов Российского научно-исследовательского института, которые, изучив постановки пушкинских произведений, обвинили Римаса Владимировича Туминаса в нелюбви к России?
– Человек, который начал войну с нашим театром, – небезызвестный автор Юрий Поляков. В его собственных пьесах немало пикантных ситуаций, более чем смелых реплик, сюжетные повороты, обстоятельства на грани приличия. Мне лично кажется, он сам является аморальным типом, но пытается нас учить морали. Как-то мне позвонил один влиятельный человек и спросил, почему Театр Вахтангова не хочет забрать в свой репертуар «Козлёнка в молоке» по пьесе Полякова, а спектакль шёл в Театре Рубена Симонова. Комиссией из трёх человек мы отсмотрели все спектакли этого театра. «Козлёнок» хорошо воспринимался 25 лет назад, так как являл собой политическую сатиру на перестройку. С позиции сегодняшнего дня это скорее пошлый архаизм. Поэтому мы от него отказались. После этого Юрий Поляков в одном ток-шоу на федеральном канале заявил, что в постановке Туминаса «Евгений Онегин» Татьяна, читая знаменитый пушкинский монолог про русскую душу, показывает пальцем на причинное место. Так что всё очень банально до крайности – раз мы не взяли спектакль по его пьесе, то нас надо попытаться уличить в занятиях похабщиной. Первопричину стоит искать в финансовой плоскости – не позвали на постановку, закрыли спектакль, отказались взять пьесу. В театральном мире много людей, ревностно относящихся к чужим успехам. Увы, мы не привыкли радоваться за коллег… Легче поливать их грязью и рассказывать небылицы».
Приходится, отложив в сторону новую пьесу, отвечать театральному густомыслу, чтобы другим неповадно было. Итак. Просто удивительно, сколько вранья можно засунуть в небольшой кусок текста. Боюсь показаться «крокобором», но придётся утомить читателей сеансом разоблачения, превышающим по объёму саму напраслину. Как видно из вопроса журналиста, его интересует одно, но рассказывает г-н Крок совсем о другом – ну просто в тренде одесского привоза: «Человек, который начал войну с нашим театром, – небезызвестный автор Юрий Поляков», хотя никого отношения к экспертам указанного НИИ я не имею, а воевать со знаменитым Театром имени Вахтангова мне и в голову не приходило. Если мне смешон президент Олланд, это не значит, что мне ненавистна Франция.
Впрочем, с тем, что я драматург небезызвестный, спорить не берусь, это утверждение соответствует действительности: мои пьесы широко идут в Москве, в России и за рубежом, некоторые держатся подолгу, взять тот же «Хомо эректус» в театре Сатиры или «Контрольный выстрел» (в соавторстве с С. Говорухиным) во МХАТе имени Горького. А вот дальше Кирилл Игоревич начинает жадно экономить правду, рассказывать небылицы и даже поливать грязью. Так, полемизируя с позицией неведомых экспертов, он почему-то объявляет, что мои пьесы «на грани приличия», а меня самого, выстоявшего в законном браке сорок один год, именует аморальным типом. Ну, моральный я тип или аморальный, будет решать суд, а деловую репутацию я оцениваю очень дорого. Г-ну Кроку, окончившему два курса юридического факультета, надо бы знать, что слова следует выбирать, даже дискутируя в трамвае, а тем более собачась в информационном пространстве.
А как же быть с режиссёрами, которые берут в работу пьесы «аморального» автора? Видимо, они тоже безнравственные типы? Однако четыре мои вещи поставлены во МХАТе им. Горького, которым руководит Т.В. Доронина, известная своей непримиримостью к любым неприличиям в храме Мельпомены. Но, возможно, мнение Дорониной чуждо европейцу Кроку? Зайдём с тыла. Театр «Модерн», где он прослужил 10 лет, сначала заведуя постановочной частью, а потом в качестве помощника худрука, выпускает сейчас спектакль по моей пьесе «Женщины без границ». Неужели питомец «Модерна» так плохо думает о С.А. Враговой? Я позвонил Светлане Александровне и поинтересовался, как ей работалось с г-ном Кроком, случались ли компромиссы. Она ответила: с обязанностями завпоста он вполне справлялся, декорации монтировал вовремя, но когда стал её помощником, случилась обидная история, ну, знаете, когда увлекаются «финансовой плоскостью». Пришлось помощника учить азам административной чистоплотности.
Но главная небылица г-на Крока заключена в другом. Он перевернул причинно-следственные связи. Мол, обидели драматурга, он и наехал на театр. На самом же деле все было с точностью до наоборот, и получается: «гражданин Крок соврамши»… Зачем? А чтобы не оправдываться, точнее, не отвечать на вполне определённую критику. Как-то на страницах «ЛГ» я высказался о странном равнодушии Вахтанговского театра к нашей нынешней жизни: в репертуаре нет ни одной современной русской пьесы. Кстати, подобный упрёк «Литературная газета» адресовала и другим сценическим коллективам, но они если не прислушались, то хотя бы отмолчались. Года два назад я написал примерно следующее: может ли современная Россия не интересовать выдающегося литовского режиссёра Римаса Туминаса, гражданина страны, пребывающей с нашим отечеством в непростых геополитических отношениях? Вполне. Он имеет на это право. Имеем ли мы, граждане РФ, право удивляться тому, что наша жизнь по барабану худруку русского государственного академического театра Римасу Туминасу? Тоже имеем право. Более того, мы имеем право такое отношение к нам расценить как профессиональную непригодность. Разумеется, с нашей, российской точки зрения. Кстати, русского режиссёра, который, чудом возглавив в Вильнюсе театр, игнорировал бы чаянья современной Литвы, просто выслали бы на родину бандеролью. Понятно, мэтр Туминас обиделся, но негоже небожителю и гражданину Евросоюза полемизировать с каким-то там смертным русским писателем. Тогда за дело взялся протагонист Крок.
Теперь о звонке «одного влиятельного человека». Господин директор утаил, кто позвонил. Зачем эта тайнопись? А чтобы безнаказанно переврать ситуацию. Но говорить правду легко и приятно. Вот как было дело. На каком-то мероприятии в декабре прошлого года я пригласил министра культуры Владимира Мединского на последнего «Козлёнка в молоке» в Театре имени Рубена Симонова. Спектакль шёл 16 лет и был сыгран 560 раз. Министр ответил, что спектакль видел, и удивился: «А разве они не забирают «Козлёнка» себе?» Дело вот в чём: «вахтанговцы», поглощая «симоновцев» с помещением, сценой, вешалками и буфетом, но без актёров, обязались взять в свой репертуар лучшие спектакли упраздняемого театра. Я сразу ответил министру, что «Литературная газета» не раз критиковала Туминаса, поэтому такое вряд ли возможно. В. Мединский тут же набрал номер г-на Крока и поинтересовался судьбой «Козлёнка», минут десять выслушивал ответ, а затем сказал ему: «Ну, если вы считаете, что спектакль устарел, тогда вопросов нет». И всё. Но вопрос есть у меня. Во-первых, если, как сказано в эпохальном интервью, «театр существует для публики», то почему судьбу самого популярного спектакля «симоновцев» решает хозяйственный руководитель зрелищного учреждения? Во-вторых, зачем г-ну Кроку понадобилось утаивать имя звонившего? Сам же и отвечу. Любому человеку, знающему театральную механику, понятно, что директору такого театра по такому вопросу звонит обычно сам министр. Вот вам мой уровень, сообщает общественности Крок, – отказал самому министру, который, оказывается, ещё беспардонно пытался давить на творческий организм! Сколько же небылиц и лукавства можно вывалить в информационное пространство с помощью фигуры умолчания – «один влиятельный человек»!
А устарел ли «Козлёнок», можно узнать у зрителей Хабаровского краевого театра драмы, где Эдуард Ливнев поставил эту инсценировку весной. Думаю, директору Вахтанговского театра не надо объяснять, что такое реальные переаншлаги… Вот вам и «пошлый архаизм»! Кстати, сам г-н Крок, по утверждению «симоновцев», посмотрел на поглощаемой сцене от силы два-три спектакля из почти двадцати и не порадовался ни одному чужому успеху. Исидор Михайлович Тартаковский так бы никогда не поступил. Впрочем, стоит ли ждать понимания от человека без театрального образования, если сам г-н Туминас даже не удосужился перейти улицу Арбат, чтобы увидеть хоть одну постановку! Это же вам не День независимости Литовской Республики в Театре имени Вахтангова с ярмаркой товаров миниатюрной прибалтийской державы. Интересно, если худруком назначат индейца, в фойе появятся вигвамы, а зрителям дадут курнуть трубку мира? Может, всё-таки театральной России лучше прирастать Нечерноземьем и Сибирью?
А дальше начинается самое интересное. О «Евгении Онегине» в версии Туминаса я высказался задолго до того, как приняли решение упразднить Театр имени Симонова. Особенно меня задела сцена, где, произнося авторский текст: «Татьяна (русская душою…)», – актёр указует перстом на свой детородный орган. Смело? Не знаю… Тянет на «занятия похабщиной»? Возможно. Но я воспринял это как откровенную русофобию и написал: г-н Туминас, видимо, полагает, что русская душа помещается не в том месте, где литовская. Возражая мне, спустя два года протагонист Крок заявляет: «Татьяна, читая знаменитый пушкинский монолог про русскую душу, показывает пальцем на причинное место». Какой пушкинский монолог? Какая Татьяна, если текст произносит актёр? Видимо, бывший завпост не только о Пушкине, но и о сценических открытиях своего заместителя по художественной части имеет представление такое же, как Стёпа Лиходеев о мрачном шоу маэстро Воланда.
Но что вы хотите от человека, который лежал себе «в финансовой плоскости», и вдруг его понесло…
Теги: искусство , театр
Никас Сафронов: «Живопись – форма познания»
Автопортрет с красным цветком
Первое впечатление от Никаса Сафронова – это человек с тысячевольтовым накалом души, заряженной творчеством, административными заботами, сотнями различных неотложных обязательств: профессиональных, дружеских, родственных. И интервью с ним напоминает попытку удержать шаровую молнию в ограниченном пространстве. Очень быстро ничего не осталось от некой заданности, предопределённости, стандартной схемы, от «вы бы вопросы прислали, я бы ответил», от усталой готовности сказать то, что, возможно, уже говорил сотни раз. И разговор превратился в бешеный водоворот впечатлений, открытий, узнаваний, десятков тем и новых сюжетных линий.
Погружение в глубины прошлого с кентерберийскими монахами, прибывшими в XVI веке в Россию проповедовать католицизм и принявшими здесь православие, – среди них, возможно, один из предков Никаса… Лихорадка впечатлений от различных эпизодов сегодняшней жизни нашего героя, каждый из которых может лечь в основу увлекательной повести или романа… Оторопь оттого, что можешь подержать в руках мини-парусник времён Колумба или прикоснуться к столу, на котором Наполеон раскладывал военные карты… И невозможность понять, как Никас может, без конца отрываясь на телефонные звонки, опять нырять в разговор, сразу подхватывая, казалось бы, упущенную энергетическую нить беседы.
Он совсем не такой, каким ты его видишь в прокрустовом ложе фрагментов телешоу. Он гораздо объёмнее, глубже, бесконечнее своих экранных и журнальных отпечатков. Как будто из книг Гончарова, Чехова, Лескова, Бунина, Горького шагнул в его лице в нашу реальность живой архетип русского художника.
– Никас, каким был ваш первый рисунок?
– Первой была скульптура. Лет в пять я из гипса перочинным ножом вырезал замок – с бойницами, окнами, башнями. Очень старался. А рисунки даже дошкольные некоторые сохранились. Самолёты, танки, Ленин, почемуто нарисованный очень плохо.
– Моцарт в пять лет сочинял маленькие пьесы, Гёте к восьми годам отметился первыми стихотворными опытами. Схожие сюжетные линии с вашей судьбой можно провести?
– Вряд ли. Может быть, это было бы возможно, если бы в нашей семье художественным, творческим образованием детей занимались с раннего детства. Но мама работала медсестрой – представляете себе ее занятость? Отец, военный, вообще постоянно пропадал на службе. Я же рос как трава, обычным дворовым пацаном на улицах Ульяновска, совершая в компании сверстников набеги на окрестные сады, постигая премудрости реальной жизни, а не книжной и художественной. Моё раннее детство проходило в бараке, который построили пленные немцы для рабочих автозавода, и было оно далёким от изысканных клавесинов, мольбертов, роскошных домашних библиотек, ранней искушённости в искусстве.
– И тем не менее вы стали тем, кто создал портреты 27 президентов и правителей, свыше 200 художественных образов людей, известных всему миру. Откуда столько славных персонажей в вашей картинной галерее? Вы их ищете или они сами к вам приходят?
– Знаете, никто не интересуется человеком, ищущим миллион, но всем интересен тот, кто этот миллион нашёл. Конечно, меня ищут, и мне интересны знаковые, состоявшиеся в мировом масштабе фигуры: будь то Аль Пачино, Мэрил Стрип, Фидель Кастро или папа римский. Но начиналто я не с известных личностей. Будучи студентом, на ранних этапах я рисовал всех: колхозников, шахтёров, рабочих, прохожих, бродяг, нищих, простых неприметных обывателей, не очень красивых натурщиц, скульптурные памятники на кладбищах. Именно тогда приобреталась своя манера, ставилась рука, складывался интерес к человеку, к его образу.
Не было у меня цели обязательно рисовать знаменитых людей. Помню, в советское время ко мне приходили люди из КГБ и упрекали за то, что я выставляюсь на эротических выставках в Италии, Японии, Канаде. И говорили, что если я прекращу этим заниматься, они, может быть, позволят мне добраться до самого Брежнева, разрешат мне рисовать первых лиц государства. Но я тогда переживал период базаровской независимости, считал, что нельзя никак связываться с властью, которая тут же возьмёт тебя под колпак, лишит творческой свободы. Казался себе революционером в живописи, боялся стать частью комбинатовской системы, в которой художники, выполняя заказ, пишут по единому лекалу тридцать чапаевых, сорок лениных или пятьдесят матросовых. Хотя сейчас, пожалуй, есть некое сожаление о том, что тогда чтото не сложилось, – я сегодня с удовольствием, например, нарисовал бы того же Брежнева.
– Кто из знаменитых людей первым позировал вам для портрета?
– Софи Лорен в 1988 году. В процессе работы и после неё мы стали друзьями. Она приезжала ко мне в Москву, на Малую Грузинскую, я к ней ездил в Швейцарию, в Монтрё.
– Часто герои ваших картин становятся вашими друзьями?
– Такое случается, хотя и не всегда. Занимательна, к примеру, история, связанная с Гейдаром Алиевым. Приглашение написать его портрет я получил в 1997 году. Поехал в Азербайджан, мы встретились, провели пару коротких сеансов. Но перед тем как вернуться в Москву и начать работу над портретом маслом, я был, что называется, по полной загружен помощниками Алиева, тогдашним мэром Баку Рафаэлем Алахвердиевым. Дескать, более трёхсот художников писали портреты Гейдара Алиевича, и ни один из них он не взял себе, все отправил в запасники. Так что, уважаемый Никас, на вас большая ответственность. Напишете так, что Алиеву понравится, – примет вас Азербайджан, как родного сына. Не напишете – тоже примет, но уже не так. Зашугали меня – за восточным обильным столом сижу, а у самого в мыслях только одно: как хорошо написать портрет, если былото всего полтора сеанса? Но вернувшись в Москву и оказавшись в своей мастерской, успокоился. Подумал: я же не живу в Азербайджане и не зависим от Алиева. Мне не нужно ему угождать, а просто нужно написать человека, которого я и написал, без прикрас и фальши, оставив в образе то, что считал главным. Вручил портрет Алиеву на его день рождения, тогда мою картину раскрыли перед огромным количеством людей в большом зале. Гейдар минут десятьпятнадцать стоял перед портретом, всматривался, изучал. Потом подошёл ко мне, обнял и сказал: «У тебя есть в Азербайджане друг – это я».
Вот так и сложилась дружба политика и художника. При встречах мы подолгу беседовали, спорили. Приезжая в Баку, я мог остановиться только в президентской гостинице «Республика», подругому мне не разрешали. Гейдар звонил мне, когда я был болен и лежал в больнице, хотя он и сам себя тогда плохо чувствовал. Сегодня мне радостно оттого, что в жизни было дано общаться и дружить со столь интересным и масштабным человеком.
– А с какими чувствами Софи Лорен посмотрела на свой портрет?
– Он ей понравился. Но она гораздо сильнее отреагировала на рассказ о том, как я, шестилетний мальчишка, нашёл в какомто журнале ее портрет, повесил на стену и молился на него, как на икону. Это ее понастоящему тронуло. А в этом году, к слову, она специально прилетала ко мне на день моего рождения.
Ещё была интересная история с Кучмой. Я написал когдато его официальный портрет, и после смены власти на Украине ему, чтобы забрать картину из президентской резиденции, нужно было обратиться к Ющенко – на тот момент президенту Украины – с персональной просьбой. Леонид Данилович сказал: «Да ну его, я лучше у Никаса новый закажу». И я написал его позже у него на даче, в неофициальной обстановке, и в домашней библиотеке.
– Вячеслав Фетисов тоже ведь стал вашим другом, увидев себя на полотне, не так ли?
– И его сотоварищ по цеху Владислав Третьяк, и Жорес Алфёров – многих и многих можно вспомнить, с кем началась дружба в процессе работы.
– А с Жириновским?
– Нет, Жириновский другой. Думаю, у него есть друзья, но это не я. Да, он приходит на мои дни рождения, когда я его приглашаю, но всегда приходит как на отработку: даёт интервью и быстро исчезает. Нет, он для меня из другого мира.
Легко и быстро мы сошлись с Поладом Бюльбюльоглы, Муслимом Магомаевым, с Виктором Черномырдиным, с Бушеммладшим стали приятелями, когда я сделал его портрет.
– Является ли для вас работа над портретом способом познания человека: когда вы рисуете человека, открываете в нем черты, о которых и не подозревали?
– Да, живопись и, собственно, вообще искусство – это форма познания. Когда пишешь портрет, то уже в набросках пытаешься уловить главную суть человека, масштаб его личности, всматриваясь в движения души и тела, в эмоциональные оттенки того, кого пытаешься изобразить, и часто открываешь для себя целый мир. И здесь могут быть самые разные откровения. Вдруг видишь в суровом боевом генерале тонкого, нежного человека, как было когдато при встрече с Владимиром Шамановым. В военном вдруг открываешь масштабного политика, поэта, художника.
Знаете, я уже давно согласен с тем, что нельзя судить о человеке, не зная его лично. Это также относится к городу, стране и даже вещи. Вот мне когдато в юности Москва представлялась городом исключительно учёных в белых халатах, а Красная площадь – огромным пространством протяжённостью минимум в пятьшесть километров. Приехал – Красная площадь маленькая, а помимо врачей, учёных полно другого люда, включая и пьяниц у пивнушек. А ещё многое и от настроения зависит, от того, в какой момент, при каких обстоятельствах происходит встреча с кемто или чемто. Оказываешься в захолустной деревне весной в хорошую погоду – и кажется тебе, что нет на белом свете места для жизни лучше этого. Приезжаешь в Париж в непогодный слякотный день и думаешь: за что только хвалят такой неуютный город? А с человеком, которого рисуешь, пожалуй, ещё сложнее: здесь возможен целый спектр настроений, чувств, мыслей, эмоций, и за сумятицей впечатлений нужно уловить, разглядеть индивидуальную личность и передать её на холсте.
– Портреты каких известных людей дались вам с наибольшим трудом?
– Таких немного. Просто иногда бывает мало сеансов, иногда тебе дают возможность совсем мало пообщаться с позируемым, говорят: что схватите – то ваше. Вот это непростые моменты в работе. Но здесь есть и другая сторона медали: когда задача усложняется, интереснее писать, быстрее концентрируешься, работая. Ну а если тебе позируют сколько нужно, портрет получается беспроигрышным.
И кстати, сложности иногда дарят весьма интересные ситуации. Однажды мне не понравилось, как получается портрет одного заказчика, и я в новом варианте вместо лица нарисовал собаку. Заказчики пришли, увидели «собаку», говорят: молодец, очень оригинально, берём! Я им говорю: настоящий портрет в другой комнате находится. Они же в результате оба портрета забрали – оказалось, что у заказчика такая же собака, и она очень похожа на своего хозяина. Вот такие истории подбрасывает иногда непростая работа.
