Текст книги "Литературная Газета 6522 ( № 34 2015)"
Автор книги: Литературка Литературная Газета
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
– …грех-то какой! Работать пойдешь, опомнись! Ведь без малого 30 годов-то маешься! Помру одна, что тогда скажешь? Как тогда Богу-то в глаза посмотришь? Никто уж и не чает тебя увидеть-то. Кто? Да, что ты, Бог с тобой, он уж помер давно. Я ж тебе писала! Два года тому, как помер. Ты-то тогда еще на поселении в Няндоме был, вот тогда-то он и помер. Сколько? И не думай даже! Домой вернешься, я тебя устрою, всё как у людей справлю, как все жить будешь! Кто? Да что ты, что ты! Спился! Да так, что никого и не узнает. В прошлом годе, зимой, Наталья к нему приезжала, да так ни с чем и уехала. Как? Да какое там! Знать – не знают и помнить – не помнят. Ты-то? к своим-то? поедешь? после-то? Да разве ж так можно, ведь почитай годков десять как Егора-то не видал, он тебя только по карточке и знает! И чего страшного-то? Вот беда-то, сына родного страшно увидать, а Богу в глаза-то потом не страшно глядеть будет? А? Кому? А я почем знаю, меня в курс не ставят. Был у ей какой-то там, да, говорят, сплыл…
– … а я ей так и сказала, что она, типа, нет никто и звать никак и чтоб пасть свою заткнула, и что любишь ты только меня! Ей и ребята то же самое сказали, но она все равно притащилась туда. И клянчить стала. Но он ей сразу тоже сказал: ты, мол, типа нет никто и звать никак, и разрешение те не светит. Я сама за дверью слышала. Прикинь, мы с ней в коридоре увидались, она как раз от него выходила. Зареванная вся. Дура! На что надеялась? Я ей кое-что показала… Что? Да ничего! Нос платком зажала и удрала. Куда? Сам ты пошел! Щас уйду! Хочешь, уйду? Ах ты дрянь! Нет, я ведь развернусь и уйду! А передачи тебе эта «б» будет носить, да? Сдохнешь с ней – у неё их даже не примут! Потому что она нет никто и звать никак! Что? Когда? Врёт она всё! Врёт! Сам пошел! Щас уйду! Ну, Мышонок, ну не гони меня, я люблю тебя, мне только ты один нужен, я одна-одинешенька, тебя жду и годы прождать могу, изменять тебе не буду, всё тебе прощу. Что? А я все равно прощу и забуду! Что? Нет, не знаю. Откуда я могу знать. Мышонок мой, сладенький…
* * *
В небольшую комнату с двумя закрашенными грязно-зеленой краской окнами набилось человек пятьдесят, и еще человек сто стояло на улице на тридцатиградусном морозе. Везунчики, пришедшие раньше других (некоторые из них заняли очередь еще с вечера), теперь отогревались в душном помещении.
Никого ничто не смущало. Кто-то с ногами забрался на широкий подоконник и там дремал. Кто-то на большом круглом столе раскладывал продукты, сортировал их, взвешивал, вписывал что-то во влажную от потных рук бумажку. Кто-то просто стоял, прислонившись к стене, и отрешенно смотрел в никуда. Советский Союз приказал долго жить, а стены с синей полосой и здесь всё еще напоминали о прошлом.
Пожилая грузная женщина выкладывала один за другим кульки со съестным на старые весы. Мальчик лет пяти, с не по-детски серьезным выражением лица подавал ей эти кульки из большой, казалось, бездонной сумки. Весы стояли на полу, и поэтому каждый раз, чтобы положить на них кулёк, женщине приходилось нагибаться: сквозь прозрачные капроновые чулки было видно, как набухали вены на её толстых, натруженных ногах. Положив кулек на весы и опершись одной рукой о колено, в таком полусогнутом состоянии, другой рукой она двигала гирьки по длинной железной линейке, выставляя нужный вес. Затем снова цепляла кулек, складывала его в старый, пронумерованный синей краской мешок, и, приподнявшись, записывала вес продукта в зеленую бумажку. Каждый раз после такого упражнения она с облегченным вздохом разгибала спину. Мальчик и женщина работали слаженно. Добравшись до очередного кулька, он спросил:
– Бабушка, а зачем папе столько чеснока? Он что заболел? – звонкий детский голос прозвучал как прекрасный инородный мотив среди гула очереди.
– Да, он немного болен, – ответила она, и, ласково взглянув на мальчика, на несколько секунд задумалась о чем-то, но, быстро очнувшись, наклонилась к весам и продолжила работу.
– Бабушка, – не унимался мальчик, – если так много чесноку, значит, он сильно болеет?
– Нет не сильно, просто он поделится чесноком с друзьями.
– А его друзья тоже болеют?
– Да, его друзья тоже… хм… немного приболели.
– Бабушка, но ведь здесь очень много чеснока, значит у него много друзей, которые заболели? – мальчик поднял вверх кулек с чесноком как бы в подтверждение только что сказанных им слов.
Люди, находившиеся поблизости и ставшие свидетелями диалога, с любопытством ожидали ответа бабушки. Но она лишь погладила внука по белым волосам и попросила его подать следующий кулек. Молодая пара, стоявшая неподалеку, предложила женщине помощь, и они втроём: муж, жена и чужой мальчик быстро справились с оставшимися в сумке кульками. Старуха поблагодарила со слезами на глазах: «Христос вам в помощь, родные мои! Спасибо вам».
И чего только не наслушаешься и не насмотришься в этой очереди. Муж и жена, видно: образованные, приятные люди – принесли передачу своему сыну. В процессе их разговора с высоким, чуть полноватым мужчиной выяснилось, что сын их что-то у кого-то украл, ему грозило три года. Парня забрали прямо на выходе из института, с церемонии вручения дипломов. Он не успел поступить в аспирантуру.
Был еще старик, сын которого подозревался в изнасиловании маленькой девочки.
– Бедненький мой Феденька, как-то он там сейчас? – прошамкал старик обтянувшими беззубые десны губами. – Слыхал я, быдто таких там обижают, – обратился он к длинному парню, стоявшему за ним в очереди. – Сынок, слышь? а? сынок? ты там был?
– Был.
– А правда, быдто таких, как мой Федя, там обижают?
– Каких?
– Ну… – и он что-то тихо прошамкал ему.
– Да, правда, – коротко ответил парень и резко отвернулся от старика.
Одна девушка, лет восемнадцати, с заплаканными до красноты, опухшими глазами, безучастно смотрела в стену и при каждом шорохе за окошком для передач нервно дергалась. Вообще все присутствующие время от времени прислушивались к звукам за окошком в стене и если вдруг кто-то говорил: «Тсс… тише!» – все, как по команде, замолкали и превращались в слух.
Люди, мерзнувшие на улице, иногда заходили погреться и поинтересоваться происходящим за стеной. И, несмотря на то, что ежедневно, в соответствии с самыми точными часами в мире, ровно в девять скрипел замок и прорезанное в стене окно жизни с грохотом кем-то открывалось, люди боялись. Всеобщее нервное ожидание было пронизано страхом того, что, вдруг, однажды, окно в стене не откроется и смысл жизни для них, находящихся «по сю сторону», будет потерян. Для всех сразу: для женщины с кульками, для матери вора, для отца насильника, для всех, независимо от их социального положения и достоинств. Здесь, по эту сторону стены, в этом здании, они все равны.
По эту сторону трудно представить себе, что люди «там» всё воспринимают проще, легче. Однако, об этом свидетельствуют многие, побывавшие «там». Четкое разделение на слои, регламентированная кастовость «там», порой, имеет более справедливый характер. Передачи «туда» распределяются «там» по-своему. Поэтому не факт, что шерстяные носки, связанные для Павлика, простыни, вышитые для папы, или липовый мед, привезенный из Сибири, дойдет до указанного в бланке адресата. Вещи, с такой тщательностью и любовью собранные родственниками, могут попасть совсем не тому, для кого они предназначены. Родственники знают это, но стараются об этом не думать: боятся потерять смысл своего «вр е менного» существования и продолжают каждый день, к определенному дню месяца: покупать, шить, вязать, стирать, гладить и проч., и проч.
* * *
Интересное существо – человек: над ним смеются, издеваются, вытирают об него ноги, а он живет. И еще как живет: любит, ждёт, «плачет». Но «плачет» не от униженного своего состояния, а от радости. Кто-то, радуется, что остался жив, кто-то, что принесли передачу, а кто-то – просто так, потому что сквозь решетчатое окно прорывается солнечный свет. По обе стороны стены, по обе стороны этого окна передач люди чувствуют радость друг друга, чувствуют горькую, скромную, забитую, чуть теплящуюся надежду.
* * *
Люди, ожидающие своей очереди на улице, могут оформить передачу только на следующий день. Благодаря самим очередникам система четко отлажена: в пять утра нужно приехать, записаться на следующий день и тогда, отстояв два дня, есть шанс, что по ту сторону стены несчастный получит долгожданную передачу. И, несмотря на то, что «там» передачи получают статус обезличенных (распределяются соответствующим образом), перед этим словом благоговеют: передача – это праздник, светлый день.
* * *
И все-таки она добилась! Обманами, подкупами, унижениями, слезами, но она добилась от следователя разрешения на свидание. И теперь, с этой заветной бумажкой в кармане, все те унижения казались ей далеко в прошлом. Она как бы очистилась ими, стала светлее, мудрее, стала всепрощающей. «Почему человеку нужно пройти через ряд трудностей, чтобы научиться чувствовать горе других?» – загадка, которая мучила её последнее время.
Пальцы на ногах онемели от холода. До здания оставалось метров сто. Она перешла обледенелые трамвайные пути, втиснулась в мерзнувшую у дверей толпу и стала высматривать нужного ей человека. Люди словно чувствовали, кого она ищет и глазами указывали ей нужное направление. Наконец, она заметила мужчину лет сорока в огромной медвежьей шубе, валенках и шапке-ушанке из серого кролика. Он сидел на табурете и что-то помечал в большой «общей тетради».
– Ваша фамилия, – спросил он, не глядя на женщину. Она назвала фамилию.
– Только на послезавтра могу, вон видите, толпа какая перед праздниками, все хотят…
– Хорошо, – грустно ответила она, понимая, что просить, спорить и прочее можно было в кабинете следователя, но не здесь.
– Триста семьдесят четыре, – объявил ей мужчина, – вот за той женщиной в сером будете.
Теперь нужно было дождаться, чтобы заняли очередь за ней, а потом – на свидание. Она предупредила мужчину в медвежьей шубе, который, положив тетрадь на утоптанный снег, наливал ароматный горячий кофе из термоса, что будет внутри, чтобы о ней не забыли, когда подойдет следующий. На улице было еще темно, и, поэтому, когда она вошла, яркий свет заставил её сощуриться. Она быстрым взглядом окинула помещение и прошла к единственному свободному месту на деревянной скамейке рядом с чугунной батареей. Только теперь, в тепле, она почувствовала усталость, расстегнула шубу, размотала шарф и устроила его под головой на спинке скамейки, и, чтобы никто с ней не заговорил, закрыла глаза. Ей хотелось абстрагироваться от окружающих, от их разговоров. Раньше она всех слушала, всё пропускала через себя, но потом поняла, что разговорам этим нет конца, история у каждого своя, а переживать за всех – не хватит сил. Под неровный гул голосов она задремала.
* * *
У входа послышался шум. Она открыла глаза: высокий, худощавый мужчина, лет пятидесяти, в черном с поднятым воротником пальто стоял у входа в помещение. На руках он держал женщину. Её голова была безжизненно запрокинута, длинные русые волосы выпростаны из-под шапки, глаза закрыты. Похоже, она была без сознания.
– Кто-нибудь, место! – крикнул мужчина. В этот момент она узнала его: это был тот самый пассажир троллейбуса. Она вскочила с места и помогла ему устроить несчастную на скамье. Кто-то принес воду и смочил ей губы и лоб, кто-то снял шапку, у кого-то нашелся нашатырь. Всеобщими усилиями её привели в чувства.
Это была молодая, полноватая женщина. Её тяжёлые пряди длинных волос золотом переливались под ярким светом лампочки. Если бы она была актрисой, то играла бы исключительно русских красавиц или фей. Придя в себя и окинув небесным взглядом толпу, обступившую её со всех сторон, она чуть заметно улыбнулась (как бы извиняясь за причинённые неудобства) и попыталась встать.
– Сидите, сидите! Не двигайтесь! – приказал ей мужчина.
– Жарко, – еле слышно прошептала она.
Когда ей расстегнули дублёнку – стал виден огромный живот. Она заметила всеобщее удивление, покраснела и, глядя на живот, словно пытаясь в чем-то оправдаться, прошептала: «Что ж, вот так…».
– Что случилось?
– Она стояла у забора, держалась за него, мне показалось, что ей плохо, когда я подошел к ней, она упала мне прямо на руки.
– Мне уже лучше, я пойду, мне нужно идти, – снова прошептала беременная красавица и попыталась приподняться на скамейке.
– Нет уж, не двигайтесь, Вы же видите, что у Вас совсем нет сил, посидите еще немного. И что за спешка такая?
– Я должна успеть, его поведут, у него встреча с адвокатом, пятое окно справа во втором ряду, я должна быть там… я должна увидеть его, он должен знать... – продолжала она, переводя дыхание.
– Кто должен знать? Что?
– Он, должен знать, он... он даже не знает кто, мальчик или девочка, вот, – и она достала из кармана свернутую вчетверо бумагу, дрожащими руками развернула её и протянула мужчине, – вот! Он должен знать!
– Так вы ждали своего мужа, чтобы он через окно, под конвоем увидел этот снимок?
– Муж? Нет, не муж, мы не расписаны. Вот и следователь тоже спрашивал: кто он вам? Муж? И не дал разрешение. А он мне больше, чем муж. Что такое муж? Штамп в паспорте, вот тебе и муж.
Она говорила быстро, все еще шепотом, голос дрожал. Было видно, что пока не выговорится – не остановится. Никто её не перебивал, и только изредка ей подносили к губам стакан воды.
– А мне передали, что он будет проходить там, что у него получилось договориться, что он сможет мне сказать… а мне так и не дали свидание… так и не дали…
Слезы выступили у неё на глазах.
– Вы не являетесь ближайшим родственником, – так сказал мне следователь. – Это я-то не родственник? Я? Получается, если у тебя нет штампа в паспорте, так ты не имеешь право и видеть человека, любить его… а что значит близкий родственник? Вон брат его, они не виделись уже пятнадцать лет, а ведь он его ближайший родственник, ближе меня получается, а ему и дела-то до него никакого нет.
Она перевела дыхание и, набрав воздуха в легкие, продолжила.
– Но ничего, мы уже решили (через адвоката), что мы поженимся, как только его отправят. Я сразу, как рожу, к нему поеду. Мы уже так решили и не важно, что говорят другие, я точно знаю, что он – не виноват! Он мне сам сказал, он честно мне всё сказал! Ему их подбросили, он не такой! Понимаете? Не такой! Он никогда не стал бы эту дрянь продавать! Я никому, никому не верю. Нет. Не так. Мы будем подавать на апелляцию, его оправдают. Я к нему поеду, поеду! Вот и следователь меня тоже отговаривал, а что отговаривать-то? Я уже всё решила. И свидание так и не дал! Вот и получилось всё так… Сколько время? Время! Кто-нибудь…
В этот момент дверь открылась и раздался голос:
– Кто последний?
– Я.
* * *
Вечером она брела от Матросской тишины по улице вверх вдоль обледенелых трамвайных путей. Она видела, как мимо неё проехала и повернула к зданию машина «Хлеб». Она знала, что это значит, но ни эта машина, ни свидание с мужем не занимали её мыслей. Она думала про ту беременную женщину. Она так и не успела спросить, кто у неё: мальчик или девочка. Да это, собственно, и не важно. У них все-таки было несколько секунд: она стояла под окнами и трясла ему снимком. Он не слышал, что она пыталась ему сказать и громко бросил ей в форточку:
– Я люблю вас. Прости меня! Я виноват – апелляции не будет! Я виновен! Понимаешь? Не приезжай!
Начались схватки, её увезли на скорой.
2007 г.
Теги: современная проза
Топорная работа
То, что Россия – родина плавающих топоров, напоминать, полагаю, излишне («По реке плывёт топор из села Кукуева…», если кто подзабыл).
А как насчёт воздушной стихии? Оказывается, и она покорилась нынешним глубоко продвинутым левшам. На Международном авиакосмическом салоне МАКС в г. Жуковском топор таки летает. И, судя по кадрам видеосъёмки, весьма уверенно. Путину, во всяком случае, понравилось. «Может быть, вы придумаете ещё и летающий утюг», – тонко пошутил президент.
Зачем народному хозяйству летающий топор – вопрос, разумеется, праздный. А подкованная блоха зачем? Затем! У американцев есть ракета «Томагавк», у нас будет противоракета «Топор». Против лома нет приёма. Против летающего топора тоже, в общем-то, трудно будет оборониться.
С утюгом, конечно, сложней. У него и аэродинамика похуже, и репутация подмочена. Ведь если «плавает, как утюг», то и летать, наверное, будет не лучше. По-моему так. Нет-нет, только топор! За ним будущее.
А в частушечных сборниках наверняка появится что-нибудь вроде: «Летит по небу топор// с города Жуковского…»
Продолжение придумайте сами.
Теги: юмористические заметки
Краткость – мачеха гонорара
ХОРОШИЙ-НЕХОРОШИЙ
Жил-был нехороший человек. Был он такой нехороший, что хорошо, что вы его не знали. А рядом жил хороший человек. И был он такой хороший, что нехорошему от этого было очень нехорошо.
Однажды нехороший человек хорошо выпил и нехорошо поступил со своей хорошенькой женой. Обиделась она на нехорошего человека и ушла к хорошему.
Хороший человек принял её хорошо. Пожалел, приголубил, и было им хорошо вместе… два дня. Потом хороший человек подумал, что хоть теперь у него и есть хорошая женщина, да чужая. Нехорошо как-то получается. И отправился он к нехорошему человеку поговорить по-хорошему.
Нехороший человек сначала нехорошо посмотрел на хорошего, но выслушал и согласился, что хорошо бы вернуться к статус кво. А когда хороший ушёл, нехорошо ухмыльнулся.
Хороший человек и с соседкой тоже поговорил по-хорошему. Простился с ней и отправил обратно к мужу – нехорошему человеку, который принял её обратно, только и сказав: «Хороша!»
Хороший человек был уверен, что поступил хорошо. Нехороший – что нехорошо. Женщина, по-хорошему, так и не определилась. А вы?
Сергей СИДОРОВ
ВСЁ О ЕВЕ
Памяти Феликса Кривина
– Хотите верьте, хотите нет, но никогда ещё нашему брату не доводилось обнимать столь обольстительную грудь! – бахвалился Бюстгальтер. – Не ухмыляйтесь, господа! Я знаю, что говорю.
«Мальчишка! Хвастун! – мрачно размышлял Брючный Костюм, в глубине души завидуя счастливцу. – Подумаешь, грудь! Владеет лишь частью того, что мне принадлежит целиком. Сам слышал, как она говорила подруге: «Это первый приличный Костюм в моей жизни!» Преувеличивает, я понимаю, но всё равно приятно».
Висевший на вешалке Зонтик тоже едва сдерживал переполнявшую его досаду. «Сколько лет, – думал он, – оберегаю хозяйку от дождя и солнца, можно сказать, выгорел на работе, а какова благодарность?! Швыряет где попало, забывала даже несколько раз…»
Варежки жались друг к дружке и ни на что не жаловались. Скромные, как сиротки в приюте, они готовы были в любой момент прильнуть к рукам той, которую боготворили. Страстно мечтая никогда с нею не расставаться, они тем не менее прекрасно понимали, что являются для неё лишь временной альтернативой. При первом удобном случае она предпочтёт им Лайковые Перчатки.
Борис ИОСЕЛЕВИЧ, АШКЕЛОН (ИЗРАИЛЬ)
Теги: юмористические заметки
Памяти Буратино
Посвящается 80-летию выхода сказки «Золотой ключик, или Приключения Буратино» Алексея Толстого
Каким был парнем Буратино!
Таких не делают сейчас.
Хоть с виду чисто древесина,
А овладел сознаньем масс.
Хоть он и азбуку профукал
И вовлечён был в МММ,
Но вот смотри, какая штука –
Кто был ничем, потом стал всем.
Он, победивши Карабаса
(А тот был дядя очень злой),
Нашёл и выдал бедным классам
Волшебный ключик золотой.
А ты ж, товарищ, не полено,
В тебе же мозгу – просто жуть!
Ты тоже можешь, несомненно,
Найти для всех чего-нибудь.
Открыть какие-нибудь дали,
Ну близи на худой конец,
Чтоб все тебя зауважали,
Что ты не дуб, а молодец.
И будешь ты, как Буратино,
Известен, уважаем, крут.
И снимут про тебя картины,
И квас тобою назовут!
Теги: ироническая поэзия
Садовые каламбурчики
Уж не сливы
Унесли вы?!
Тыква – во!
Ты в кого?!
Купил я краску матовую,
На дачу с ней уматываю.
Связался друг мой с садом –
Сверкает голым задом.
Весь день по грядкам ползали,
Вот только будет польза ли?!
Была ягода такая спелая,
Да собрать её не успела я!
Мы грядки поливали,
А вы на них плевали.
Морковка чтобы не пропала – вай! –
Хоть изредка её пропалывай.
Простите нас,
Растительность!
Теги: ироническая поэзия
Дискуссионный клуб
Вид и суть
Чем безупречнее человек снаружи,
тем больше демонов у него внутри.
З. ФРЕЙД
Стремясь дополнить вывод сей,
Штришок добавлю небольшой:
Кто с виду форменный злодей,
Тот ангел, стало быть, душой?
Недобиток
Всё, что нас не убивает, делает нас сильнее.
Ф. НИЦШЕ
Бревном Серёгу зацепило.
Но, слава богу, не убило.
Да, инвалид он, ну и что –
Сильней, по Ницше, стал зато .
К вопросу о счастье
Вчера я, вдруг, подумал на досуге –
Нечаянно, украдкой, воровато –
Что если мы и вправду Божьи слуги,
То счастье – не подарок, а зарплата.
И. ГУБЕРМАН
Коль подойти к вопросу строже,
Рабы мы, а не слуги Божьи.
Рабам же ничего не катит:
Им исстари зарплат не платят.
Владимир РУДОВ, ДНЕПРОПЕТРОВСК (УКРАИНА)
Теги: ироническая поэзия
