Текст книги "Литературная Газета 6522 ( № 34 2015)"
Автор книги: Литературка Литературная Газета
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)
Ординарность и романтика
Парадоксальный факт из истории: день смерти Иосифа Сталина всего неделя отделяет от дня рождения Виктора Гюго, и Гюго при этом чаще всего вообще не вспоминают, да и Сталина поминают без особо громких всхлипываний. Реальный вождь погружается всё глубже в академическую Лету, зато Сталин легендарный продолжает шествовать путём своим железным в мире воодушевляющих сказок.
Несколько лет назад я выступал в одной из Сорбонн на семинаре славистики. Звучит шикарно, но в аудитории сидели десяток русских девочек – таков во Франции интерес к современной русской литературе. Интерес к советской был куда выше – это были голоса из страшного военного лагеря, который, стало быть, их тоже чаровал, а кому интересно, что делается в третьеразрядном супермаркете? Тем не менее заведующая кафедрой тонко поинтересовалась, почему эти странные русские никак не могут забыть Сталина.
А почему эти странные французы никак не могут забыть Наполеона, ещё более тонко спросил я. Уж сколько русские гуманисты его бичевали! Толстой изобразил его самовлюблённым пошляком, Александр Крон через сто лет в своём подзабытом бестселлере «Бессонница» с явным намёком на Сталина возмущался, что Наполеон истребил четверть населения Франции, а французы погребли его прах в центре грандиозного собора и даже не борются за то, чтобы его оттуда вынести. Однако им всё равно не приходит в голову приложить к русским те мысли, которые развивал применительно к ним самим Виктор Гюго, для кого прения о Наполеоне были ничуть не менее жгучими, чем для нас прения о Сталине.
Партии, пришедшей к власти после падения «корсиканского чудовища», Наполеон внушал «ещё больший ужас, чем Робеспьер», она старалась представить Бонапарта «поочерёдно под всеми страшными масками, от Тиберия до нелепого пугала, начиная с тех, что нагоняют страх, сохраняя всё-таки величественность, и кончая теми, что вызывают смех. Итак, говоря о Бонапарте, каждый был волен рыдать или хохотать, лишь бы только в основе лежала ненависть».
Она, возможно, была бы не так уж и плоха, эта ложь во спасение, если бы её можно было каким-то образом оградить от разоблачений. Но, увы, когда вскормленный ею романтичный Мариус (помните, разумеется, «Отверженных» Гюго) начинает интересоваться судьбой своего отца, участвовавшего во всех наполеоновских походах, его околдовывают «барабаны, пушки, трубы, размеренный шаг батальонов, глухой и отдалённый кавалерийский галоп». Для страстной юности пропаганда, в которой не всё правда, легко становится пропагандой, в которой всё неправда. «Им овладело фанатическое увлечение наполеоновским мечом, сочетавшееся с восторженной приверженностью наполеоновской идее. Он не замечал, что, восторгаясь гением, заодно восторгался и грубой силой», создавал «двойной культ: с одной стороны, божественного, с другой – звериного начала».
Он пытается очаровать этим культом и не менее пламенных юных республиканцев: «Воцаряться всюду, где бы ни появился, торжествовать всюду, куда бы ни пришёл, делать местом привала столицы всех государств, сажать королями своих гренадеров, росчерком пера упразднять династии, штыками перекраивать Европу, – пусть чувствует, что когда он угрожает, рука его на эфесе божьего меча! ...Какая блестящая судьба быть великой нацией и создать великую армию и, подобно горе, посылающей своих орлов во все концы вселенной, дать разлететься по всей земле своим легионам, покорять, властвовать, повергать ниц».
«Есть ли что-либо прекраснее этого?» – вопрошает юный сталини… пардон, бонапартист.
И ему находят, что ответить: «Быть свободным».
Да, это очень сладкое слово – свобода. Если она влечёт за собой какое-то новое величие. Но если быть свободным означает быть заурядным, то сладость эта быстро скисает, а затем и вовсе превращается в горечь.
С нами так и случилось. Мы сами пожелали быть «нормальной», то есть ординарной страной, – вернее даже, не просто ординарной, а второразрядной копией стран отнюдь не «нормальных», но эталонных. Что, по-видимому, несовместимо с жизнью. И отдельные-то люди впадут в тоску, если не будут чувствовать себя хоть в чём-то необыкновенными, а народы, видимо, просто не выживут, если не будут творить хотя бы что-то небывалое в науке, в технике, в искусстве – да хоть в спорте. Не будет побед в мирных делах – потребуются победы в военных, и сталинская легенда – это инкарнация легенды наполеоновской, сосредоточивающей в себе томление по подвигам.
Мы столько лет твердили, что счастье маленького человека – единственная цель и оправдание всего земного, а затем клеймили его быдлом за то, что он с какого-то перепугу льнёт не к маленькому, но к огромному… Ибо маленькое, пусть и гуманное, не защищает от ощущения мизерности и бренности, от них защищает только великое. И величие войны можно заслонить лишь величием мира. Если гуманизм откажется от всего грандиозного, от всего героического, он без боя обеспечит вечную славу грандиозному злу.
В 60-х пафос победы над врагом начал было конвертироваться в пафос победы над природой – полёт Гагарина с этой точки зрения был воистину звёздным проектом, но как-то очень быстро всё было свёрнуто в состязание по таким параметрам потребления, по которым ни догнать, ни тем более перегнать было невозможно. Зато создавать небывалое мы вовсе перестали. А потом ещё и утвердились, что это и не нужно – главное ВВП, монетизация, курс рубля…
Однако попранный романтизм начал снова искать применений в военной сфере, тогда как, скажем, наука никаких чрезмерных жертв сегодня не требует. Нам достаточно отказаться от некоторой части банального, чтобы обрести шанс на небывалое. А именно прорывы в небывалое суть лучшая защита человека от чувства собственной мизерности, являющегося главной причиной самоубийств, алкоголизма, наркомании, немотивированной преступности, религиозного фанатизма, национализма…
Именно достижения науки хотя бы изредка позволяют человеку ощущать себя великаном, как писали когда-то далеко не в самых плохих советских книжках для детей.
А ведь в душе-то мы всегда остаёмся детьми. То есть романтиками.
Теги: общество , мнение , самосознание
Катынский тупик
Польской стороне давно передали материалы о расстреле польских офицеров в Катыни, но и после этого Варшава остаётся и необъективной, и недоговороспособной
Фото: РИА «Новости»
Вопрос о виновниках гибели польских военнопленных в Катыни (точнее, в урочище Козьи Горы) обсуждается более 70 лет. Не раз обращалась к этой теме и «ЛГ». Есть и официальные оценки властей. Но остаётся немало тёмных мест. Своим видением ситуации делится профессор Московского государственного лингвистического университета (МГЛУ), доктор исторических наук Алексей ПЛОТНИКОВ.
– Алексей Юрьевич, какой была общая численность польских военнопленных?
– Есть несколько источников, между ними имеются расхождения. В плен к немцам в 1939 году, по разным оценкам, попало 450–480 тысяч польских военных. В СССР их оказалось 120–150 тысяч. Приводимые рядом специалистов – прежде всего польских – данные об интернировании 180 или даже 220–250 тысяч поляков документально не подтверждаются. Следует подчеркнуть, что сначала эти люди – с правовой точки зрения – находились на положении интернированных. Это объясняется тем, что войны между Советским Союзом и Польшей не было. Но после того как 18 декабря 1939 года польское правительство в изгнании объявило Советскому Союзу войну (так называемая Анжерская декларация) из-за передачи Литве Вильно и Виленской области, интернированные автоматически превратились в военнопленных. Иными словами, юридически, а вслед за тем и фактически военнопленными их сделало собственное эмигрантское правительство.
– Как складывались их судьбы?
– По-разному. Уроженцы Западной Украины и Западной Белоруссии рядового и сержантского состава были отпущены по домам ещё до того, как эмигрантское правительство объявило войну СССР. Сколько их было, точно неизвестно. Затем СССР и Германия заключили соглашение, по которому все военнопленные, призывавшиеся в польскую армию с территории, отошедшей СССР, но взятые в плен немцами, передавались Советскому Союзу, и наоборот. В результате обмена в октябре и ноябре 1939 года СССР было передано около 25 тысяч военнопленных – граждан бывшей Польши, уроженцев территорий, отошедших Советскому Союзу, а Германии – более 40 тысяч. Большую их часть, рядовых и сержантов, распустили по домам. Офицеров не отпускали. Задерживались также сотрудники пограничной службы, полицейских и карательных структур – те, кто подозревался в причастности к диверсионной и шпионской деятельности против СССР. Ведь в 1920–1930-е годы польская разведка была весьма активна в западных областях Советского Союза.
К началу 1940 года в СССР оставалось не более 30 тысяч польских военнопленных. Из них примерно 10 тысяч – офицеры. Они были распределены по специально созданным лагерям. В Козельском лагере (в 1940 году – Западная, ныне Калужская область) находилось 4500 польских военнопленных, в Осташковском (Калининская, ныне Тверская область) – 6300, и 3800 – в Старобельском лагере (Ворошиловградская, ныне Луганская область). При этом пленные офицеры содержались в основном в Старобельском и Козельском лагерях. Осташковский был преимущественно «солдатским», офицеров – не более 400 человек. Часть поляков была в лагерях в Западной Белоруссии и Западной Украине. Это исходные цифры.
– 30 июля 1941 года Кремль и правительство Сикорского подписали политическое соглашение и дополнительный протокол к нему. Он предусматривал предоставление амнистии всем польским военнопленным. Таковых якобы оказалось 391 545 человек. Как это соотносится с приведёнными вами цифрами?
– Действительно, под амнистию в августе 1941 года попало около 390 тысяч поляков. Здесь нет противоречия, поскольку наряду с военнопленными в 1939–1940 годах интернировались и гражданские лица. Это отдельная тема. Мы же говорим о военнопленных – бывших польских военнослужащих Войска Польского.
– Где и сколько, кроме Катыни, в годы Великой Отечественной войны расстреливали польских военнопленных?
– Точно вряд ли кто-то назовёт. Хотя бы потому, что часть архивных документов до сих пор засекречена. Скажу лишь о двух захоронениях неподалёку от Катыни (Козьих Гор). Первое находилось в Серебрянке (Дубровенке) недалеко от Красного Бора, второе – пока документально не подтверждённое – к западу от посёлка Катынь. Информация о нём содержится в воспоминаниях дочери одного из погибших поляков Щирадловской-Пецы.
– Ваши оппоненты утверждают, что польских военнопленных в Катыни расстреляли по приказу Сталина. Почему вы с ними не согласны?
– Сторонники польской (честнее будет сказать – геббельсовской) версии не объясняют, а игнорируют или откровенно замалчивают неудобные для себя факты.
Перечислю основные из них. Прежде всего доказано: на месте расстрела нашли гильзы немецкого производства калибра 6,35 и 7,65 мм (фирмы GECO, а также RWS). Это свидетельствует, что поляки убиты из немецких пистолетов. На вооружении Красной армии и войск НКВД оружия таких калибров не было. Попытки польской стороны доказать закупку в Германии специально для расстрела военнопленных поляков таких пистолетов несостоятельны. В органах НКВД использовалось своё штатное оружие. Это наганы, а у офицеров – пистолеты ТТ. Оба – калибра 7,62 мм.
Кроме того, и это также задокументировано, руки у части расстрелянных были связаны бумажным шпагатом. В СССР такой тогда не производился, зато его выпускали в Европе, в том числе в Германии.
Ещё один немаловажный факт: документы о приведении приговора в исполнение в архивах не обнаружены, равно как не обнаружен и сам приговор о расстреле, без которого никакой расстрел в принципе невозможен.
Наконец, на отдельных трупах были найдены документы. Причём и немцами в ходе эксгумации в феврале-мае 1943 года, и комиссией Бурденко в 1944 году: удостоверения офицеров, паспорта, другие удостоверения личности. Это также говорит о непричастности СССР к расстрелу. НКВД не оставил бы таких улик – категорически запрещалось соответствующей инструкцией. Не осталось бы и газет, напечатанных именно весной 1940 года, а они были «найдены» немцами в местах захоронения в большом количестве.
Сами же немцы осенью 1941 года оставить у расстрелянных документы могли: им тогда, по их представлениям, бояться было нечего. Ещё в 1940 году гитлеровцы не скрываясь уничтожили несколько тысяч представителей польской элиты. Например, в Пальмирском лесу под Варшавой. Примечательно, что этих жертв польские власти вспоминают редко.
– Так их ведь не получится объявить жертвами НКВД.
– Не получится. Польская версия несостоятельна ещё по ряду причин. Известно, что поляков живыми в 1940–1941 годах видели многие свидетели.
Сохранились также архивные документы о передаче дел на польских военнопленных на рассмотрение Особого совещания (ОСО) при НКВД СССР, которое было не вправе приговаривать к расстрелу, – могло осудить максимум на восемь лет лагерей. Кроме того, в СССР вообще никогда не производились массовые расстрелы иностранных военнопленных, особенно офицеров. Тем более во внесудебном порядке без оформления соответствующих предусмотренных законом процедур. Это Варшавой упорно не замечается.
И ещё. До осени 1941 года в урочище Козьи Горы не было технической возможности незаметно расстрелять несколько тысяч человек. Это урочище расположено в 17 километрах от Смоленска недалеко от станции Гнёздово и до самой войны оставалось открытым местом отдыха горожан. Здесь были пионерские лагеря, дача НКВД, сожжённая немцами при отступлении в 1943 году. Она располагалась в 700 метрах от оживлённого Витебского шоссе. А сами захоронения находятся в 200 метрах от шоссе. Именно немцы обнесли это место колючей проволокой и поставили охрану.
– Массовые захоронения в Медном Тверской области... Тут ведь тоже нет полной ясности?
– Тверь (точнее, село Медное под Тверью) – второй пункт на «катынской карте», где якобы были захоронены польские военнопленные. Недавно об этом в полный голос заговорила местная общественность. Всем надоела ложь, которую множат поляки и некоторые наши сограждане. Считается, что в Медном захоронены польские военнопленные, ранее содержавшиеся в Осташковском лагере. Офицеров, напомню, там было не более 400 человек из общего числа 6300 польских военнопленных. Польская сторона безапелляционно утверждает, что все они лежат в Медном.
Это противоречит данным, которые содержатся в меморандумах Министерства юстиции РФ. Они были направлены в Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ) в связи с рассмотрением в 2010–2013 годах «Дела Яновец и других против России». В меморандумах Минюста – а они отражают нашу официальную позицию – чётко указано, что при эксгумации, проводившейся в 1991 году в Медном, обнаружены останки только 243 польских военнослужащих. Из них идентифицировали (опознали по жетонам) 16 человек.
– Мягко говоря, существенные расхождения.
– Надо прямо говорить: налицо откровенная и беспринципная манипуляция. Несмотря на это, поляки возвели в Медном мемориал, вывесили таблички с именами якобы расстрелянных и покоящихся там 6300 поляков. Названные мною цифры позволяют представить масштаб цинизма и фальсификации, к которым прибегали и продолжают прибегать поляки.
Печально, что у них есть единомышленники в нашей стране. Об их мотивах гадать не будем. Но никаких аргументов у них нет! В этом и состоит иезуитство и бесстыдство позиции нынешней Варшавы: отвергать и игнорировать неудобные факты и говорить о своей позиции как о единственно верной и не подлежащей сомнению.
– Немало спорного есть в этом отношении и в так называемой «Катыни № 3» – киевской Быковне.
– В 2012 году в Быковне тогдашними президентами Польши и Украины Коморовским и Януковичем был открыт мемориал в память о якобы расстрелянных там трёх с половиной тысячах польских офицеров (обращаю внимание: опять именно офицеров). Однако это ничем не подтверждено. Нет даже этапных списков, которые есть в «катынском деле». Голословно утверждается, что в тюрьмах Западной Украины содержались 3500 польских офицеров. И якобы всех их расстреляли в Быковне.
Потрясает методика ведения дискуссии со стороны оппонентов. Мы привыкли приводить факты и аргументы. А нам называют взятые с потолка цифры, документально не подтверждённые, и выдают их за бесспорные доказательства.
– Приходилось ли вам лично дискутировать с теми отечественными историками, которые придерживаются польской позиции?
– Рад бы! Мы всегда открыты для обсуждения. Но наши оппоненты избегают дискуссий и контактов. Они действуют по принципу «скорпиона под камнем». Тот обычно подолгу отсиживается, а в какой-то момент вылезает, кусает и опять прячется.
– В начале года в Польский сейм поступил законопроект депутата Зелинского. Он предложил объявить 12 июля Днём памяти жертв «Августовской облавы» 1945 года. В Польше её именуют Малой Катынью или Новой Катынью. Ощущение, что поляки пекут свои «Катыни» как блины…
– Это лишний раз подтверждает, что «Катынь» как таковая – уже давно инструмент и одновременно «источник» информационной войны против России. У нас почему-то это недооценивают. А зря.
9 июля Польский сейм принял предложенный Зелинским закон о «Дне памяти 12 июля». Так что теперь у официальной Варшавы появился ещё один «антироссийский жупел»…
История же «Малой Катыни» такова. В июле 1945 года была проведена войсковая и чекистская операция против бандформирований, совершавших убийства и диверсии в тылу 1-го Белорусского фронта. Во время операции задержали более семи тысяч вооружённых людей. Примерно 600 из них оказались связанными с Армией Крайовой (АК). Польская сторона утверждает, что все были тут же расстреляны. В Варшаве ссылаются на один документ – шифротелеграмму начальника Смерша Виктора Абакумова наркому внутренних дел СССР Лаврентию Берии за № 25212 от 21 июля 1945 года. Там якобы говорится о ликвидации антисоветских формирований и содержится «предложение о расстреле» упомянутых 592 поляков. Но в СССР, ещё раз повторю, никогда не проводились такого рода бессудные казни – тем более иностранных военнопленных.
У сотрудников ГУКР «Смерш» НКО СССР на тот момент не было никаких правовых оснований для расстрела поляков. Приказ НКВД СССР № 0061 от 6 февраля 1945 года, вводивший на завершающем этапе войны в прифронтовой полосе право на расстрел захваченных на месте преступления бандитов и диверсантов, после окончания военных действий утратил силу. Он был официально отменён ещё до начала «Августовской операции». Одно это ставит под вопрос достоверность приводимой поляками шифровки.
Большие сомнения вызывает и неизбирательный, «уравнительный» характер применения массового расстрела ко всем без исключения 592 арестованным «аковцам», и только к ним. Обычной практикой правоохранительных органов СССР в то время было разделение арестованных по контингентам, категориям и иным критериям с индивидуальным применением соответствующих мер.
Обращает на себя внимание, что приведённая шифровка составлена с грубым нарушением норм служебной субординации. ГУКР «Смерш» не подчинялось НКВД СССР и по этой причине его начальник генерал-полковник Виктор Абакумов, подчинявшийся напрямую Сталину, в принципе не должен был испрашивать «указаний» у наркома внутренних дел. Тем более – указаний о расстреле.
Недавно проведённая по «шифротелеграмме» экспертиза ясно говорит, что мы имеем дело с подделкой. Хотя бы потому, что часть документа напечатана на одной машинке, а часть – на другой. Опубликование данных этой экспертизы, надеюсь, поставит точку в польском мифотворчестве по этим событиям.
Однако нет никакого сомнения, что за «Малыми», «Новыми» и иными Катынями последуют другие. Польские фальсификаторы истории потеряли чувство реальности и вряд ли остановятся.
– Что можно сказать о так называемой могиле № 9, обнаруженной в Катыни весной 2000 года?
– Действительно, в 2000 году в Катыни при строительстве трансформаторной станции обнаружили ранее не известное захоронение. По обмундированию и другим признакам установили: там находятся польские военнослужащие. Не менее двухсот останков.
На сообщение об обнаружении новой могилы Польша ответила тем, что в Катынь прибыла жена тогдашнего президента Польши Квасьневского и возложила цветы. А вот на предложение провести совместные эксгумационные работы польская сторона не отреагировала. С тех пор «могила № 9» для польских СМИ – фигура «глухого умолчания».
– Что, там лежат «другие» поляки?
– Парадокс, но останки «непроверенных» соотечественников официальной Варшаве не нужны. Ей нужны только «правильные» захоронения, которые подтверждают польскую версию расстрела «злым НКВД». Ведь при эксгумации «неизвестной могилы» – можно почти не сомневаться – будут обнаружены очередные улики, указывающие на немецких исполнителей.
Для полноты картины надо сказать и о действиях наших властей. Вместо того чтобы инициировать эксгумацию, они засекретили все материалы. Российские исследователи уже шестнадцатый год к «могиле № 9» не допускаются. Но я уверен: правда рано или поздно восторжествует.
– Если подвести итог разговору, какие вопросы относятся к числу нерешённых?
– О большей части я уже сказал. Главное, что собранные факты и свидетельства, подтверждающие вину немцев в расстреле поляков в Катыни, игнорируются Варшавой и как-то «стыдливо» замалчиваются нашими властями. Пора наконец понять, что польская сторона в «катынском вопросе» является стороной уже давно не только необъективной, но и недоговороспособной. Никаких «неудобных» для себя аргументов Варшава не принимает и принимать не будет. Поляки и дальше будут называть белое чёрным. Сами себя загнали в катынский тупик, выбраться из которого и не могут, и не хотят. Политическую волю здесь должна проявить Россия.
Беседовал Олег НАЗАРОВ
Теги: Вторая мировая война
