Текст книги "Девочка Феррари. Пленить миллиардера (СИ)"

Автор книги: Лисавета Челищева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

18

18

18

АЛЕССАНДРО

Когда я проснулся, кровать была пуста. Я услышал Элизу в коридоре, в её комнате. Я предположил, что Инга, должно быть, с ней, поэтому я встал, чтобы принять быстрый душ.

Дни тянулись медленно после всего, что случилось. Инга, казалось, опустела после нашего разговора ночью.

Элиза изо всех сил старалась держаться ради неё и продолжала пытаться поднять ей настроение рисунками нас как семьи и сюрпризами в виде бутербродов. Инга старалась быть нормальной – я знал, что она старается. Но у неё не получалось.

Мне было грустно...

Я вышел из душа после долгих двадцати минут, почистил зубы и оделся в чёрные спортивные штаны. Когда я натягивал носки, я услышал душераздирающий детский крик.

Я уронил носок и выбежал из комнаты, готовый защищать того, кто кричал. Но когда я увидел, кто и почему кричал... я замер.

Элиза стояла со слезами на глазах над телом Инги.

Я пошатнулся назад, врезавшись спиной в дверной косяк.

Это был безжизненный труп Инги. Из её рта текла слюна и рвотные массы. Её кожа побледнела, а когда-то видные серые глаза были закрыты и скрыты за веками.

– Принеси мне домашний телефон, малышка... Сейчас же!

19

19

19

ИНГА

~ Воспоминания ~

Я рано научилась анализировать – наблюдать за поведением мамы, предугадывать её настроение, чтобы избежать наказания или получить хоть каплю её внимания.

В десять лет я научилась влиять на людей, не вкладывая эмоции. В отличие от других детей, которые плакали, чтобы получить утешение, или злились, чтобы отстоять границы, я заметила, что самые сильные реакции у взрослых вызывали неожиданность и логика.

В отличие от Кьяры, которая получала внимание, устраивая истерики и скандалы в семье, я выбрала другой путь. Я стала удобной и умной. Родители хвалили меня за успехи в учёбе, за то, что я не создаю им проблем, как Кьяра. В моей голове закрепилось: «Меня ценят за пользу, а не за то, кто я есть».

Итог? Я начала использовать своё тело и внешность очень рано. Не как сексуальный объект – это пришло позже, – а как инструмент привлечения внимания в конкурентной среде. Это всегда работало. Не только с парнями. Девушки, которые были неуверены в себе, тоже подчинялись и следовали за мной. Очередное утверждение укрепилось. Любовь – это торг. Чтобы что-то получить, нужно дать что-то взамен.

Я рано начала экспериментировать с межполовыми отношениями, но не как подросток, ищущий любви, а как исследователь, изучающий реакции взрослых. Пока все зубрили уроки и делали бесполезную домашку, я выходила на охоту. Мне было интересно, как можно влиять на властных мужчин. Обычных я уже давно раскусила, они мне были не интересны. Но властные, доминирующие – совсем другое дело. Секс и флирт – это рычаги их управления. И вместо того чтобы стать жертвой этих мужчин, как многие девочки, я решила перехватить инициативу. Я вступала в ранние отношения, но не ради удовольствия, а чтобы понять, как работает мужское желание.

Я помню, как впервые почувствовала это. Мне было тринадцать. Мальчик из старшей школы – высокий, с наглым взглядом и модной стрижкой – смотрел на меня так, будто я была чем-то съедобным. Он был старше на четыре года, популярный, самоуверенный. И он думал, что я – лёгкая добыча.

Я позволила ему так думать. На первом свидании я слушала, кивала, улыбалась. Я давала ему чувство, что он контролирует ситуацию. А сама изучала каждое его движение, каждую интонацию, каждую вспышку желания. Через неделю он писал мне сообщения каждые пять минут. Через две недели он умолял меня быть его девушкой.

Я сказала «нет».

Он разбил окно в школьном коридоре. Его исключили. Я наблюдала за этим с лёгкой улыбкой на лице. Внутри было пусто. Никакой радости, никакой вины. Просто наблюдение, подтверждение теории: мужчины теряют контроль, когда не могут получить то, что хотят.

Мама была в ярости. Она кричала на меня за то, что я «испортила репутацию» и «привлекла внимание». Но я видела в её глазах что-то ещё. Страх. Она боялась, что я стану слишком сложной. Что я перестану быть удобной. Мама впервые вызвала меня на долгий разговор тогда.

Про себя я решила: я продолжу играть. Потому что это была единственная игра, в которой я могла обратить на себя её внимание.

В пятнадцать я перестала верить, что кто-то может любить меня просто так. В моей голове это звучало как абсурд. Безусловная любовь – это сказка для наивных. Я не могла позволить себе верить в сказки, потому что сказки не спасали от голода, холода, одиночества. Сказки не кормили и не давали крышу над головой.

Мама научила меня одному: за всё нужно платить. За еду – деньгами. За улыбку – послушанием. За внимание – идеальным поведением. И я платила. Каждый день. Каждый раз, когда я смотрела в зеркало, я видела не себя, а проект, который нужно доработать, чтобы он приносил дивиденды.

Я не знаю, когда это стало частью меня. Или когда я перестала отличать искренность от расчёта. Возможно, я никогда не знала разницы.

В восемнадцать я встретила Энрико. И это был не случайный выбор. Я выбрала его, потому что он был полной противоположностью тому, что мама одобряла. Он был дерзким, бедным, необразованным. Он смотрел на меня так, как будто я была его собственностью – и это пугало и завораживало одновременно. Впервые я столкнулась с такой одержимостью.

Мама была в ярости. Она кричала, бросала вещи, угрожала. А я впервые за долгое время чувствовала что-то живое. Это было не тепло – это была сила. Я наконец могла управлять её эмоциями. Я могла причинить ей боль так же, как она причиняла боль мне.

Я думала, что это победа. Что я держу всё под контролем.

Я ошиблась.

Энрико начал меняться медленно. Сначала это были нежные слова, превращающиеся в требования. Потом требования, превращающиеся в угрозы. Потом угрозы, превращающиеся в руки на моём горле.

Я помню, как впервые ударила его в ответ. Я думала, что он ударит меня сильнее. Но он улыбнулся. Ему понравилось. Потому что сопротивление делало игру интереснее.

И я поняла, что проиграла. Что больше не контролирую ситуацию.

Ярость, которую я зажгла в нём, сожгла меня же. Все эти игры, в которые я играла с мужчинами, научили меня только одному – быть хорошей жертвой. И я так долго тренировалась угождать, что забыла, что у меня есть границы. Или что они вообще могут существовать.

Я научилась быть всем, но так и не научилась быть собой.

Что я поняла к двадцати годам? Мир холоден и опасен. Чтобы выжить, нужно быть умнее всех. Чувства – это помеха, они делают человека уязвимым.

Я никогда не смогу любить, меня никто не поймёт.

А теперь я лежу здесь. В темноте. В безмолвии. И думаю о том, что всё, что я когда-то считала победой – было лишь изощрённым способом проиграть.

Я чувствую странное спокойствие. Потому что, возможно, в этой тишине, в этом ничто, я наконец-то перестаю играть.

Я слышу голоса. Они далёкие, приглушённые. Но я знаю, что это реальность. Кто-то зовёт меня по имени.

Я чувствую запах: свежий, чистый, с лёгким парфюмом. Пахнет домом. Пахнет... Алессандро. А рядом – что-то сладкое и крошечное. Элиза. Я слышу её голосок, она что-то шепчет, и голос дрожит. Она не плачет, но она боится. За меня.

Нет, я не хочу это чувствовать. Я не хочу слышать их голоса. Не хочу, чтобы они смотрели на меня, как на сломанную вещь. Я слышу, как Кьяра плачет. Как папа тяжело вздыхает. Все эти звуки превращаются в сплошной шум.

Мне вдруг становится невыносимо интересно, что будет дальше. Что станет со мной, если я вернусь.

Если я вернусь.

20

20

20

АЛЕССАНДРО

По дороге в больницу я позвонил отцу Инги, и они согласились встретиться со мной в больнице. Конечно, они спрашивали почему, но у меня не было времени на это – я расскажу им всё, когда они приедут.

У меня на руках плакала Элиза, мы оба смотрели, как её увезли – это было час назад. Элиза не переставала плакать после того, что увидела. Чёрт, я сам не мог поверить, что она попыталась покончить с собой. Инга была человеком, который излучал доброту и счастье – и я никогда не мог представить, что всё зайдёт так далеко.

Мне было больно видеть, как сильно депрессия поглотила её. Она разъедала её изнутри и распространялась, как чума. Но что больнее всего – она ни разу не сказала мне, что ей нужна помощь. Она надевала фальшивую улыбку и притворялась, что ничего не случилось.

Я должен был заметить. Потерю веса, смену настроения, её постоянные слёзы, фальшивые улыбки. Она страдала, так сильно, а я был таким глупым, что даже не знал.

– Где моя дочь? Где Инга Вершинина? – услышал я мужской голос. Молодая женщина и пожилой мужчина разговаривали с администратором.

– Синьор, – позвал я мужчину. Он резко повернулся и замер, увидев меня. – Я парень Инги, она нянчит мою дочь.

Пошатываясь, мужчина подошёл ко мне с каменным лицом.

– Какого чёрта вы делаете здесь? Какое вы имеете отношение ко всему этому?

– Папа? – девушка, с которой я разговаривал по телефону и знал как Кьяру – повернулась к отцу и положила успокаивающую руку ему на плечо. – Пап, Алессандро её... парень, Инга жила у него, – она повернулась ко мне с заплаканными глазами, глядя между мной и моей дочерью. – Можете рассказать, что случилось?

Я кивнул и рассказал всё с самого начала. Изнасилование, большую дозу Ксанакса, которую ей прописали, поведение, которое она демонстрировала вплоть до передозировки. Это заставило их заплакать.

– …Он изнасиловал мою дочь?

Я болезненно сильно закусил губу, отказываясь отвечать на этот вопрос. Я ненавидел говорить вслух о том, что с ней случилось, поэтому я просто кивнул.

– Инга передозировалась?! Этого не может быть... Она не стала бы причинять себе боль... Она всегда была жизнерадостной девочкой, – её отчим рыдал, вытирая слёзы с морщинистого лица.

Я кивнул с заплаканными глазами.

– Я тоже так думал... Но она попыталась убить себя, – я покачал головой. – Я должен был бодрствовать, или, может быть, если бы я настаивал, чтобы она открылась, она бы сказала мне, что чувствует, – прошептал я.

– Не вините себя... Инга любит держать всё в себе, особенно когда она заботится о других. Она думает о других прежде, чем о себе, так что это не ваша вина. Это вина Энрико – он причинил ей боль, – вмешалась её сестра.

Из двойных дверей вышел врач с планшетом в руках. Её взгляд упал на наши плачущие фигуры, прежде чем она неторопливо подошла, перепроверяя записи.

– Вы... родственники Инги Вершининой?

Мы все кивнули.

Врач тяжело вздохнула и поправила очки.

– Я уверена, вы все понимаете, насколько это серьёзно; я имею в виду, она передозировалась очень сильным и вызывающим зависимость лекарством. И поскольку доза была такой большой из-за её состояния, она в критическом состоянии.

Моё сердце упало в груди, Кьяра рухнула на колени, рыдая на бессвязном итальянском. У её отца слёзы текли по осунувшемуся лицу. Весь мой мир раскололся надвое. Инга умирает, и в этом была моя вина.

– Несколько минут назад мы ввели ей Наркан, это спасающий жизнь инъекционный препарат, который выводит человека из...

Я с облегчением выдохнул.

– Можно мне увидеть мою девушку?

Врач тепло улыбнулась и кивнула.

– Да, будет хорошо поговорить с ней, учитывая, что она переживает тяжёлое время, – она посмотрела на мою сонную Элизу и улыбнулась. – Это её ребёнок?

Я слегка улыбнулся, целуя дочь в голову.

– …Да. Этот ребенок – её.

– Это прекрасно. Можете навестить её, она в палате шестьдесят девять.

Мы все поспешили в палату и увидели её, подключённую к маленьким трубкам. Одна брала кровь, другая шла в горло, помогая ей дышать. Её кожа была бледной и тусклой, губы бледно-синими – медленно возвращался их нормальный цвет.

– Инни поправится, папочка?

Я грустно улыбнулся дочери.

– Конечно, тыковка, – вздохнул я, глядя на Ингу. – …Я буду молиться.

* * *

– Ты заботишься об Инге? – строго спросил её отчим, прислонившись к стене и скрестив руки. Для пожилого и невысокого мужчины он был очень внушительным.

Я приподнял Элизу, укачивая дочку, чтобы она уснула. Она была такой уставшей. Все были уставшими и просто хотели, чтобы Инга поправилась. Я коротко кивнул в ответ на вопрос.

– Да. Она многое сделала для меня и моей дочери. Мы любим её.

Он приподнял бровь и посмотрел на мою спящую Элизу.

– Ты любишь Ингу? Сколько тебе лет, можно спросить?

Вопрос застал меня врасплох. В основном потому, что все – ну, не все – знали, кто я. Я прочистил горло и вежливо улыбнулся ему. – Мне тридцать четыре.

Он фыркнул и скрестил руки на груди с неодобрительным видом.

– И ты знаешь, сколько ей лет, верно? Ей двадцать...

– И это абсолютно законно, значит, мы не делаем ничего плохого, – перебил я. Я не ожидал, что он заведёт этот разговор здесь и сейчас. Это было не время и не место.

– Отпусти её.

Я нахмурился, мышцы напряглись от его мрачных слов.

– Что вы имеете в виду?

– Тебе нужно оставить её в покое, – я не хотел слышать, что он говорит, но моя голова крепко обхватывала его слова. – Инга скоро поступит в университет, а это значит, что вам двоим нечего будет делить. И у неё не будет времени воспитывать чужого ребёнка. Так что... оставь её. Отпусти.

Я был зол. Я не хотел оставлять её. У нас было так много планов. Я собирался попросить её переехать ко мне и Элизе. Мы были бы счастливой семьёй, я бы сделал всё, чтобы это сработало.

– Я не могу так поступить с Ингой. Она нуждается во мне сейчас. Я тоже. Нуждаюсь в ней.

– Она не нуждается в тебе. У неё есть мы.

– Но она не согласится, чтобы я просто исчез. Она знает, что я никогда бы так не поступил.

– Не волнуйся. Мы что-нибудь придумаем.

Я смотрел на него, чувствуя, как внутри закипает гнев. Я не мог больше молчать. Не после всего, что случилось. Не после того, что я видел своими глазами.

– Вы знаете, что Инга боится возвращаться домой? – процедил я. – Она боится своей матери. Она сказала мне, что если вернётся, её мама будет сильно ругать её. Инга боится этого. Ей нельзя к вам домой.

Её отец странно нахмурился, но ничего не сказал.

– Какой ребёнок может бояться собственной матери? – продолжил я, выплескивая всё негодование наружу. – Какой человек ломает своего ребёнка так, что он боится прийти домой после того, как его изнасиловали? Это же… это чудовищно. Она терроризирует её. Постоянно. Заставляет чувствовать себя виноватой за то, что она жива. За то, что она не соответствует её планам.

Я замолчал, переводя дыхание. Элиза спала у меня на руках, и я прижимал её к себе, чтобы не разбудить.

Отец Инги молчал. Он стоял неподвижно, глядя в пол, и его лицо казалось очень осунувшимся. Он медленно опустился на стул, стоящий у стены, и закрыл глаза. Долгая, тягучая тишина повисла между нами.

– …Она сказала тебе это? – наконец спросил он, не открывая глаз. – Что боится идти домой, потому что там мама?

– Да, – ответил я. – Именно так.

Он покачал головой, не поднимая взгляда.

– Но этого не может быть.

– Это правда, – настаивал я. – Я слышал это от неё своими ушами. Она боится своей матери. Это не просто слова. Я видел, как она дрожит, когда говорит о ней.

Он снова покачал головой, тяжело вздыхая.

– Но этого не может быть, – прошептал он. – Её мать… – он замолчал, собираясь с мыслями. – …Она уже пять лет как мертва.

Мир остановился.

Я стоял, не дыша, не мигая. Я не мог осознать то, что услышал. Мой мозг отказывался принимать эту информацию.

– Что? – выдохнул я.

– Мама Инги умерла пять лет назад. Несчастный случай, – повторил он. – Автомобильная авария. Сразу на месте. Я… думал, Инга уже смирилась. Мы все смирились.

Меня будто окатили ледяной водой. Холод проник в каждую клетку тела, и я не мог пошевелиться.

Инга соврала мне.

21

21

21

ИНГА

~ Сон ~

Рим был пуст. Не просто пуст, а вымерший, застывший, как в аквариуме, где заканчивается кислород. Я шла по брусчатке, касаясь пальцами нагретых солнцем камней. Фонтаны молчали, вода в них не двигалась – застывшая, мёртвая. Колизей на горизонте был серым, лишённым величия, просто огромной каменной развалиной. Никто не кричал, не смеялся, не разговаривал. Я была одна во всем городе.

Я не знала, куда иду, но ноги сами несли меня к церкви. Я узнала её по колокольне, которая упиралась в голубое небо – Санта-Мария-ин-Козмедин. Все церкви в Риме были закрыты, кроме этой. Дверь была приоткрыта, словно меня ждали.

Я толкнула тяжёлую дубовую дверь и вошла. Внутри было сумрачно, пахло ладаном. Свет просачивался сквозь витражи, разливаясь по полу цветными пятнами – красным, синим, золотым. Я села на деревянную скамью, сложила руки на коленях и уставилась на алтарь. Здесь было спокойно, легко.

И тогда я услышала, как открылась дверь.

Я не обернулась. Я знала, кто это. Те самые духи, которые преследовали меня, заполнили храм.

Она села позади меня. Не рядом. Не напротив. Сзади, как тень, как совесть, как прошлое, которое нельзя стряхнуть.

– Ты знаешь, почему я здесь, – сказала мама. Её голос был ровным, как всегда. – Я пришла помочь тебе. Тебе надо вернуться.

Я молчала, глядя на распятие.

– Там тебя ждут, Инга, – продолжила она. – Твой отец. Кьяра. Они очень тебя любят. Ты нужна им.

Я сглотнула, но ничего не ответила.

– Инга, – позвала она, и в её голосе впервые за долгие годы послышалось что-то мягкое. – Закрой глаза.

Я повиновалась. Я почувствовала, как её горячие ладони легли мне на грудь, надавливая. И внутри меня начало разливаться золотое свечение. Оно проходило сквозь кожу, сквозь кости, сквозь каждую трещину, каждую рану, каждую пустоту. Грудь становилась теплее, сердце билось ровнее. Боль не исчезла, но она отступила, спряталась за этим светом.

– Когда ты вернёшься, твоя боль исчезнет, – прошептала мама мне на ухо. – Ты забудешь страдания. Сможешь начать всё заново.

Я открыла глаза. Свет не исчез.

– Я хочу вернуться, – сказала я. – Хочу вернуться к Алессандро и Элизе.

– Им не по пути с тобой сейчас, – ответила мама. – Ты знаешь это.

– Почему? Он меня любит, – возразила я. – И я люблю его.

Мама тихо хмыкнула. В этом звуке было что-то снисходительное.

– Ты сама выдумала эту любовь. Ты так хотела быть любимой, что придумала его, придумала чувства, придумала семью. Это иллюзия, Инга.

Я сжала кулаки.

– Тогда я не хочу возвращаться.

– Тебе надо, – строго отозвалась мама. – Если ты вернёшься, у тебя появится дочь. Через много лет. Похожая на меня. И ради неё стоит жить.

Я покачала головой, внутри было негодование.

– Я не хочу дочь, похожую на тебя, мама. Ты холодная и бездушная. Моя дочка будет другой. Я сделаю всё, чтобы она никогда не чувствовала того, что чувствовала я.

Мама усмехнулась.

– Это уже решено на небесах, Инга. Эта девочка вырастет и будет прекрасной. Она должна встретить своего человека. Они оба будут с тёмными сторонами, но им предназначено встретиться. Ты должна вернуться, чтобы родить её.

– …А если я не хочу?

– Хочешь, – ответила она. – Просто пока не знаешь об этом.

Она наклонилась ближе, и меня обдало шлейфом ладана.

– Хочешь, я покажу тебе их? Чтобы ты знала, ради чего стоит вернуться?

Я колебнулась. Но любопытство было сильнее. Я кивнула.

Мама положила руки мне на глаза. Мрак окутал моё лицо, и я почувствовала, как проваливаюсь в чёрную воронку. Это было похоже на падение, но в то же время на полёт. И вдруг передо мной возникла картина.

Озеро. Вечернее солнце золотило воду, и две фигуры стояли по пояс в прозрачной воде. Девушка, похожая на меня, но с более мягкими чертами лица, смеялась, запрокинув голову. Её длинные волосы, мокрые и тяжёлые, падали на спину. Напротив неё стоял парень. Он был выше её на целую голову – широкоплечий, с тёмными, влажными волосами, падающими на лоб, и серо-стальными глазами. Мне показалось, что его взгляд был злым, но при виде её улыбки, его лицо смягчилась.

Она что-то сказала, он хмыкнул, и его руки обхватили её за талию. Одним плавным движением он поднял её, и она обвила ногами его бёдра. Он прижался губами к её губам.

Я не могла оторвать от них взгляда. Они были совершенством. Такие настоящие.

Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Мама убрала руки от моих глаз.

– Твоя дочь, – сказала она. – Она будет счастлива. И ты будешь счастлива. Теперь ты готова вернуться?

Я смотрела в пустоту перед собой, чувствуя, как золотой свет внутри меня пульсирует в такт с сердцем.

– …Да, – прошептала я. – Я готова.

Мама накинула на меня чёрную вуаль. Она была лёгкой, но я чувствовала, как тьма тяжело накрывает меня, как укутывает в тишину и покой.

* * *

– Всё хорошо сейчас. Частота пульса была немного высокой, когда она очнулась, но, судя по всему, с ней всё в порядке. Зрачки всё ещё расширены, так что препараты всё ещё в организме, но доктор даст вам дополнительную информацию, – сказала медсестра, записывая что-то в планшет, затем подняла глаза и послала мне свою теплую улыбку.

– Спасибо, синьора. Мы ценим всё, что вы сделали для неё, – мой отчим широко улыбнулся и пожал ей руку.

Я нахмурилась, заметив, что Элизы и Алессандро в палате нет.

– …Папа, а где Алессандро?

Он наклонил голову, а Кьяра прищурилась. Они оба выглядели сбитыми с толку. Может, Алессандро пошёл перекусить или повёз Элизу домой. Малышка, наверное, была совершенно измотана, и я почувствовала себя ужасно из-за того, что натворила. Возможно, она даже травмирована тем, что увидела. Мне было стыдно перед Алессандро. Ни он, ни Элиза не заслужили того, что я им устроила.

– Дочка. – сочувственно начал отец. – Алессандро... Он решил прекратить то, что было между вами, дорогая. Ему было стыдно, что он взвалил на тебя свою ношу, ты ведь такая юная и только начинаешь жить. Поэтому он... ушёл.

Моё сердце остановилось.

– Он... Что?