Текст книги "Лион Измайлов"

Автор книги: Лион Измайлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

Нет такого слова

Главный режиссер театра Ступкин очень волновался. И было отчего. Телепередача на всю страну. Творческий отчет театра. Хотелось, чтобы прошел он как можно более ярко и празднично.

Передачу долго готовили. Сам Ступкин писал сценарий, помогал телережиссеру. Репетировал, бегал, волновался. И вот наконец запись. Ступкин давал своим актерам последние наставления перед выходом на сцену.

– Не волнуйтесь, – убеждал он, хотя сам дрожал как осиновый лист. – И еще очень прошу вас всех… Это у нас общее, актерское… Пожалуйста, не говорите этого омерзительного слова «волнительно». Нет такого слова в русском языке. А раз нет в русском, значит, нет его и ни в каком другом языке. Сам вчера словарь смотрел. Нет такого слова «волнительно». Вы поняли?

– Поняли, поняли, – успокоили его артисты. – Вы только не волнуйтесь. Ну нет такого слова, и не надо. Что волноваться-то?

– Да! – кричал Ступкин. – Нет такого слова, а почему-то все говорят! Есть слово «волную», «волнение», «волнующе», в конце концов, а «волнительно» – нет!

– Все будет хорошо, дорогой мой, – сказала Вельская многозначительно и погладила Ступкина по плечу.

– Ну все, – сказал Ступкин, – пошли!

И все пошли на сцену. Ведущим был, естественно, Ступкин. Он долго рассказывал о становлении театра вообще и его театра в частности. Говорил о верности традиции, о финансовом плане, о классике и современности, а потом передал слово старейшему актеру театра Невзорову.

Невзоров оглушительно откашлялся и хорошо поставленным голосом сказал:

– Товарищи, нам, артистам, всегда волнительно…

И дальше пошел как по-писаному. Ступкин сморщился так, будто узнал о хорошей прессе на спектакль соседнего театра.

– Старый индюк, – прошептал он, имея в виду не соседний театр, а Невзорова, вспоминавшего в это время о своих встречах поочередно со Станиславским, Щепкиным и Фонвизиным. – Мог бы, между прочим, у него русскому языку поучиться. Небось у Фонвизина не услышал бы «волнительно». Ну ничего, получишь ты у меня роль. Всю жизнь будешь у меня воспоминания писать.

Выступление Невзорова благополучно подошло к концу. Артисты театра с умилительными улыбками поаплодировали старейшему актеру, и Ступкин объявил следующее выступление. Следующей выступала актриса Алевтина Боряева, тянувшая на себе две трети репертуара последние пятьдесят лет.

– Не подведите, голубушка, – прошептал Ступкин.

Боряева долго и обаятельно улыбалась в камеру, а затем сказала:

– Товарищи, нам, актерам, всегда волнительно…

– Уволю, – процедил Ступкин и сделал такое лицо, будто узнал, что соседний театр поехал играть на родину Шекспира. – Уволю! – шипел Ступкин. – Бездарь!

Но актриса Боряева уже читала отрывок из «Грозы», в котором она поочередно играла Катерину, Кулигина и разбушевавшуюся стихию.

Ступкин за спиной Боряевой говорил артисту Силуэтову:

– Учти, Вася, сейчас тебе идти. Я скоро «Лес» ставить буду. Тебе сразу три роли дам. Но если я от тебя «волнительно» услышу, выгоню, и устроишься только во Владивостоке. Там меня еще не знают.

– Как можно, Коля! – сказал Вася и пошел выступать. – Товарищи… – обратился он к телезрителям и сделал большую паузу. – Нам, артистам… – сказал он и сделал еще более длинную паузу, – всегда радостно выступать перед вами, зрителями. – Силуэтов перевел дух и победно глянул на Ступкина. И дальше пошел как по-писаному: – Нам, артистам, всегда волнительно… – В ужасе остановился, потом махнул рукой и стал рассказывать об образе современника, воплощенном им в незабываемых им же ролях.

– Зарезал, – сказал Ступкин, – уволю! Всех уволю, а тебе пробью голову. Сам поеду во Владивосток, чтобы ты вообще нигде устроиться не мог, когда выйдешь из больницы.

Ступкин проклинал все: ГИТИС, который окончил двадцать лет назад, восемнадцать театров, в которых он за эти годы работал, и всех актеров, каких только знал на свете, – от первобытных до народных.

– Ну что ж ты так убиваешься, – вдруг услышал он тихий голос Вельской. – Я сейчас выйду и все исправлю.

И она действительно вышла и действительно все исправила. Нежным голосом, в котором слышались стальные нотки, придыхая и пришептывая для большей прелести, она радостно сказала:

– Товарищи, вот тут мои друзья актеры говорили, что им выступать перед вами волнительно. Ну что говорить, товарищи, действительно волнительно.

Дальше Ступкин не слышал, он стонал:

– Ни за что, никогда в жизни не оскверню себя ее поцелуем. Никогда!

Последним было слово Ступкина. Он поблагодарил зрителей, пообещал им множество творческих успехов, пожелал всего хорошего и попрощался. К нему бросились все, кто был в студии, поздравляли, говорили, что давно не было такой телепередачи. Ступкин стоял удивленный, радостный, счастливый, и на душе у него было волнительно.

Правда-матка

Один мой знакомый, по профессии писатель, напечатал рассказ, в котором в доступной форме изложил мысль, что правду надо говорить прямо в глаза и, дескать, дружба от этого только укрепляется. Мне эта мысль так понравилась, что я, как только его встретил, сразу и начал:

– Знаешь, правильно ты в своем рассказе написал, что надо все в глаза говорить.

Он обрадовался:

– Значит, тебе рассказ понравился?

– А как же, – говорю, – еще как понравился, я давно не читал таких правильных рассказов. И пусть он написан корявым языком, пусть создается впечатление, что автор этого рассказа ни в институте, ни в школе никогда не учился, но мысль в этом рассказе правильная, а это самое главное.

Он после этих слов на меня посмотрел как-то странно, а я дальше продолжаю:

– Это верная мысль – правду в глаза говорить, потому что это дружбу укрепляет. Вот я тебе сейчас всю правду и скажу. Понимаешь, когда этот рассказ читаешь, невольно думаешь, что автору лучше не рассказы писать, а заняться, пока не поздно, чем-нибудь другим. Но это кто-нибудь другой может так подумать, кто тебя не знает, а я тебя знаю и поэтому понимаю, что чем-нибудь другим тебе заниматься уже поздно. Может быть, тебе, конечно, лучше кому-нибудь платить, чтобы за тебя кто-нибудь другой рассказы писал, но ведь ты наверняка редактору платишь, чтобы тебя печатали, так что денег тебе и так мало остается, поэтому ты сам рассказы и пишешь. И за это я тебе благодарен.

Туг я дыхание перевел, а он весь бледный стоит:

– Я не думал, что ты ко мне так плохо относишься.

– Что ты, если бы я к тебе плохо относился, я бы этого всего не говорил, а так как я тебя люблю, я тебе все как есть выложу и про тебя, и про твою жену.

– А при чем здесь жена? – говорит он и за сердце хватается.

– Вот то-то и оно, что она здесь ни при чем, а при ком. Ты-то думаешь, что она при тебе, а она вообще неизвестно при ком. Я не знаю, почему это происходит. Может, потому, что ты одеваешься так плохо, что с тобой выйти стыдно, то ли потому, что пишешь так, что тебе руки и ноги пообрывать хочется. Но ты все равно пиши, потому что не важно, что ты там пишешь, все равно этого никто не читает. Главное, что ты человек хороший, жадный, правда, но не это в тебе самое плохое, а то, что ты можешь любого друга предать в одну минуту, поэтому и друзей у тебя нет.

– За что ты меня так ненавидишь? Что я тебе плохого сделал?

– Ничего ты мне плохого не сделал. Ты написал, что надо правду говорить, вот я и говорю.

– Мало ли что я там написал! Нельзя же так буквально понимать.

– А, тогда другое дело. Тогда рассказ твой плохой, а писатель ты замечательный и человек очень симпатичный. И жена твоя хорошая и ни в чем сомнительном не замешана. И друзей ты никогда не предашь, за это мы тебя и любим, а не за то, что ты читателей обманываешь.

Он обрадовался:

– Это правда?

– Конечно, правда. А если ты еще писать бросишь, я тебе этой правды столько наговорю – всю жизнь будешь радоваться.

Я должен любить людей

Я должен. Я должен. Я должен любить людей. Каждое утро я просыпаюсь и говорю себе эти слова.

И каждый вечер пытаюсь вспомнить, кого я за этот день полюбил, но никого, кроме себя, любимого, вспомнить не могу. Я стелю постель, ложусь, стараюсь расслабиться и вспомнить всех тех, кого я почему-то должен любить.

Жена моя, дай ей бог здоровья. Она хорошая женщина, но полюбить ее как своего ближнего вот так просто, без доплаты? Нет, ни за что. Женился я на ней довольно поздно. Особого выбора у меня уже не было. Я и сейчас не Ален Делон, а тогда и подавно хорош был в костюмчике из Караганды и туфлях «Бакинская саламандра».

Прожили мы с ней лет пятнадцать, и все эти годы я пытался найти ей замену, но, как говорится, не обломилось. Нет, я, конечно, люблю есть то, что она приготовит, люблю чистоту, которую она соблюдает. Но ее саму? Нет, это выше моих сил. Я пробовал. Нет, не могу. Конечно, я к ней привык и не мыслю уже никого на ее месте. Нет, она не страшная. Многие даже считают ее привлекательной. Те, кто не видел ее с утра в бигуди и с утюгом наперевес. К тому же она молчаливая. Говорит редко. Практически один раз в день. Но с утра до вечера. Кроме того, она меня еще и ревнует. Я смотрю телевизор, она подходит и говорит:

– Ты чего уставился на эту певицу? Что у тебя с ней было?

А что у меня могло быть с Львом Лещенко, кроме нашей общей любви к песням советских композиторов?

Теперь мой начальник. Его трудно назвать мыслителем. Нет, он, конечно, соображает, но туго. Когда он думает, слышно, как вращаются в его голове шестерни, издавая душераздирающий скрежет. Я не уверен, что у него есть высшее образование. Он утверждает, что окончил институт. Наверное, это какой-нибудь особый институт, куда принимают только выпускников спецшкол для дефективных детей с техническим уклоном.

Но вы бы видели его лицо в момент распределения премии! Радостное лицо людоеда, встретившего в джунглях на голодный желудок родную маму своей первой жены.

Теперь мои товарищи по работе, которых я тоже должен любить. Марья Степановна. Полдня она красится. Хороша после этого, как матрешка. Вторые полдня говорит по телефону:

– Ах, Мастроянни – мой кумир! Ах, Челентано – мой кумир!

Пуговкин ваш кумир вместе с Моргуновым! Степанов. Занял у меня десятку и вот уже полгода не отдает. При встрече говорит:

– Ты помнишь, я тебе десятку должен?

Я-то помню, как мне ее забыть, родную. Красненькая такая. Бумажненькая. Он, Степанов, изобрел хороший способ. Занимает сто рублей до пятницы. В пятницу точно в срок приносит девяносто и говорит:

– Извини, старик, десятку отдам позже.

Ну ты, конечно, рад, что хоть девяносто получил. О десятке и не вспоминаешь. А он, видишь, помнит.

Галка Малышева. Наша красотка. Пришла недавно: юбка с разрезом до плеча. Блузка в косую линейку, будто крашеным забором по спине огрели. И на голове прическа под названием «барсучья нора». Очень нравится холостым барсукам.

– Ну, как я вам в таком виде?

Я говорю:

– Вам в таком виде лучше всего в безлунную ночь от людей под одеялом прятаться!

Она говорит:

– Вы оттого злитесь, что я на вас внимания не обращаю, петух вы общипанный!

А друзей взять. Скворцов Василий Витальевич. И всего-то ведь начальник лаборатории, а послушать его, так Хлестаков рядом с ним – сирота.

– Вчера министр приезжал, выручай, говорит, Скворцов, – дай трешку до получки.

Пить на работе нельзя, так он приезжает ко мне, надирается так, что в двенадцать ночи говорит мне:

– Ну, мужик, давай езжай домой, мне завтра рано вставать.

После этого наливает в ванну теплой воды и ложится туда в пальто.

А соседа моего взять. Просто в милицию на меня жаловаться ходил: что он с собакой каждый вечер под кустики ходит! А там, между прочим, под этими кустиками, в день получки трудящиеся люди отдыхают.

Вот и полюби их. Я должен любить людей. Да почему я их должен любить? За что? День рождения скоро, просто не знаю, кого звать. Начальника не позовешь – обидится, потом отпуск летом не даст. Он, конечно, сундук, помощи никакой, да хоть не мешает, и то спасибо.

Марью Степановну не позвать – тоже неудобно. Когда болел, приходила, печенье приносила. Хорошее печенье, крепкое. До сих пор под ножки стола подкладываю. Пусть сидит, не обеднеем.

Степанова не позвать – подумает, из-за десятки. Влип он с садовым участком. Никак осушить свое болото не может. Я ему говорю: «Плюнь ты, не осушай, посади на этом участке клюкву, через три года дачу готовую купишь».

Галку не позвать тоже нельзя. Хоть одна красивая за столом будет. Тем более что я на нее действительно когда-то виды имел, но и она меня, как говорится, имела в виду.

Вот соседа не позову. Хотя и его понять можно. Песик его как-то из кустов поднял и гнал, как зайца, километра два. Вот он забыть и не может.

Что касается жены, то готовить все ей придется и убирать за гостями тоже. Вообще-то она только с утра такая нелюбимая, а чем ближе к вечеру, тем она все ближе и родней. И если она сама на кого-нибудь глянет, я не знаю, что я с собой сделаю.

А вдруг она тоже все эти пятнадцать лет кого-нибудь искала? Да никому мы не нужны, кроме друг друга.

Вот так полежишь, отдохнешь, подумаешь, и вроде не самые плохие люди вокруг. И полюбить их вроде можно.

Я засыпаю и твержу про себя: «Я должен любить людей, я должен любить людей, я должен, я должен..».

Вплоть до отделения

– Ты слыхал, Вась, деревня Семеновка отделилась?

– Куда это она отделилась? В другую, что ли, область передали?

– Да нет, вовсе отделилась, начисто. Мужики вчерась в магазине говорили, Семеновна, дескать, отделилась – и все.

– Может, спьяну?

– Почему? Это тебе не Первое мая, не Седьмое ноября, когда вся деревня спьяну, это же обычный день, что ж спьяну-то?

– Да мужики, – говорю, – спьяну сбрехнули, а ты уши-то и развесил.

– Ну мужики-то, ясное дело, спьяну. Но я-то сходил, проверил. Точно отделилась.

– Ну дела! Ну а чего ж у них это отделилось-то? Это чего?

– А то. Шлагбаумы с двух сторон поставили и таперича, значица, ездить через них не моги.

– Ну а как же ежели тудыть к родичам надо?

– Все накрылось. Одним местом. Хочешь туда попасть – выписывай в сельсовете заграничный паспорт. А может, в городе Москве выписывай.

– Ну а чего ж дале-то, чего же они, отделимшись, делать-то будут?

– Жить будут.

– И с кем же они, отделимшись, жить будут?

– Ну, у кого с кем есть, с тем и будут.

– Ну и в чем же теперь разница-то?

– Ну в чем… Они таперича сами по себе, а мы, значит, сами.

– Ну а в чем они сами?

– Ну, язык у них, значит, свой.

– Свой. А раньше у них какой, чужой, что ли, был?

– Ну, раньше обчий был с нами, а таперича свой государственный. Ты, я вижу, темный, как валенок. В Прибалтике свой язык, значить, прибалтийский. А у них, значит, свой.

– Семеновский, что ли?

– Ну да.

– Ну а какой он, семеновский? У них же, как и у нас, – через слово мат. Так они чего оставлять-то будут, нормальные или матерные?

– Ну уж не знаю. Знаю только, что у них таперича свой государственный семеновский язык. И герб у них таперича ихний деревенский.

– И герб у них таперича есть? И что же они на этом гербе – свинью нарисуют и кучу навоза?

– Это почему ж такое безобразие?

– А что у них еще-то есть? Свиньи да навоз, и боле ничего.

– Ну не скажи. Они две оглобли могут нарисовать. Быка с коровой.

– Быка? Да у них отродясь быка не было. Они за быком-то к нам всегда прибегали.

– Все, теперь не прибегут. Теперь за быка валюту надо платить.

– Каку ишшо валюту?

– Каку… Таку! У них же таперича и деньги свои – валюта называется. У нас рубли, а у них валюта.

– Ну и как это – у нас рубли, а у них валюта?

– Ну как, значица, сто наших рублей на сто ихней валюты. Понял?

– А тады конечно. Это че же, керенки, что ли, или, может, доллары и тугрики?

– Да не тугрики, а валюта, понял? Валюта обеспечивается золотом.

– А у них чем обеспечивается? Навозом, что ли?.. А ежели, допустим, к ним корова из-за бугра перейдет?

– Не перейдет. Они плетнем все огородили и пограничников ночных с берданками выставили.

– Ну а хлеб им откуда возить будут?

– Ниоткуда, сами сеять будут, сами печь, сами самогонку гнать. Значит, у них на самогонку будет государственная монополия.

– А что же, партия-то у них одна будет али две?

– Ну уж не знаю, думаю, что две-то они навряд ли прокормят.

– А сельсовет-то у них останется?

– А хрен их знает. Может, у них какой рейхстаг с президентом, а может, вождь какой, как в Африке. Их теперь не разберешь. Одно дело – по-своему, и все.

– Ну а где же они трактора возьмут, комбайны, это ж им не под силу?

– Ну, это они, значица, на валюту покупать будут.

– А валюту-то где возьмут?

– Ну вишь, они контракт хотят заключить. Свиней в Америку продавать, а навоз в Швейцарию.

– Да кому там в Швейцарии их навоз сдался?

– Не скажи, столько охотников набирается. Канада запросила. Там украинцев полно. У них тоска по родине.

– А мы, значит, к ним по турпутевкам, что ли, ездить будем?

– Точно. Захотел Нюрку Косую повидать – плати пятьсот рублей и тебе ее экскурсовод покажет от начала до конца.

– Я так и думаю, хрен с ней, с Семеновкой, а нам в сельсовет бечь надоть.

– Это ж зачем?

– А кто ж его знает, а вдруг наше сельпо тоже надумает отделиться и в Америку водку продавать.

– Не, Вась, я за это не беспокоюсь. Это Семенов-ка без нас может обойтись. А сельпо никак. И мы свое сельпо никому не отдадим.

Игра воображения

Оказывается, что все в жизни зависит от того, как на это все посмотреть. Есть такой анекдот. Три священнослужителя стали рассказывать друг другу, как им Господь Бог помог в трудную минуту. Католический священник говорит: «Еду я на машине по Австрии со скоростью 120 километров в час, вдруг камень попадает под колесо, машина в воздух. Завертело-закрутило, чувствую, пропал, взмолился Господу: «Спаси, Боже». Вдруг машина встает на четыре колеса, и ни одной царапины. Вот так Господь Бог помог мне в трудную минуту». Православный священник говорит: «А я иду по полю под Ярославлем, вдруг смерч закрутил-за-вертел, поднял меня в воздух, я понял, что погиб, взмолился Господу Богу: «Спаси, Боже, меня», смерч стих, я стою на дороге, все в порядке. Так Господь Бог помог мне в трудную минуту». Раввин говорит: «А я в субботу иду по Иерусалиму и вижу – лежит огромная пачка денег, но ведь суббота, я не имею права ни нагнуться за ней, ни поднять ее. И тогда я взмолился: «Господи, помоги». И вы представляете, вокруг суббота, а у меня четверг».

В общем, жизнь прекрасна и удивительна. Но не всегда. Раньше я, например, был пессимистом. Расстраивался по любому поводу. Вот, бывало, приду домой, гляну на жену, послушаю, что она говорит, да как представлю, что это теперь до конца жизни, то такая тоска… Расстраиваюсь.

Раньше я рекламу посмотрю, а там зубы людям делают по 1000 долларов за штуку, печи электрические продают за две штуки, телевизоры «Самсунг» с биоэффектом, так что на экране пощекочут, а тебе смешно, коттеджи по 200 штук – и все это на мои полторы тысячи деревянных, – просто плачу солеными слезами, каждая из которых величиной с грецкий орех.

Поеду летом в отпуск в дом отдыха, а там как после войны – разруха, тараканы из щелей пальцами на меня показывают, со смеху помирают, в столовой диета такая, что вместо Гербалайфа можно употреблять, слушай, расстраиваюсь.

На улице хулигана встречу – перехожу на другую сторону. А их, хулиганов, сейчас столько, что я так и бегаю туда-сюда по синусоиде. А кто их знает, что им в головы их бритые придет. Смотреть в их сторону боюсь, так и бегаю с закрытыми глазами. По синусоиде.

И так было до тех пор, пока я с одним психом не познакомился. Он не только псих, но еще и терапевт. Но не из этих, которые руками по телевизору размахивают, а настоящий такой псих, хотя одновременно и терапевт. Он мне так сказал: «Не можешь изменить обстоятельства – измени свое отношение к ним». Слушай, как здорово сказано. Как он до этого дошел? Он сказал, будто ему это какой-то еврей сообщил по имени Фрейд.

– Короче, – говорит, – займись самовнушением, и никаких проблем, вокруг суббота, а у тебя четверг, понял?

Я говорю:

– Понял, только не понял, где та пачка денег лежит.

Он говорит:

– Включи воображение. Вот тебе сейчас холодно?

– Нежарко, – говорю.

– А ты представь, что тебе тепло, представь себе, расслабься и представь, что у тебя ноги в теплой ванночке. Расслабься, сядь поудобнее, представь себе, рукам тепло, ногам тепло.

И вдруг я чувствую – действительно тепло.

– Ты, – говорит, – есть хочешь? А я, надо сказать, всегда есть хочу.

– Ну вот, – говорит, – представь себе, что ты сейчас ешь осетрину.

Ну я и представил. У меня в животе как заурчит, он аж отпрыгнул. Вот такое у моего желудка воображение, сильнее, чем мое соображение.

Он говорит:

– А сейчас осетринка с хренком.

Я чуть слюной не захлебнулся, так живо себе представил.

– А сейчас, – говорит, – с лимончиком, с лимончиком, перед горяченьким.

Я говорю:

– А выпить можно перед горяченьким?

Он говорит:

– А как же, обязательно. Водочки холодненькой из графинчика запотевшего.

Я тут же махнул и забалдел. Лежу кирной, теплый. Только в животе урчит. И все.

С того дня, хотите верьте, хотите нет, другая жизнь началась. Вот, к примеру, домой вечером прихожу, салюсь за стол, а там картошка вчерашняя с рыбой позавчерашней. Так я глаза закрываю, расслабляюсь, пару рюмок коньяка «Хеннеси» приму. В жизни я его только на витрине видел, но приспособился – врежу минералки, закрыв глаза и вообразив, ну и тебе скажу, хорошо бывает, прямо шибает. Закусываю семгой с лимончиком. И все с закрытыми глазами, потому что если глаза открыть, то видна эта пристибома, костлявая как смерть. А с закрытыми – так она розовенькая и посола пряного. А для усиления впечатления и ускорения процесса ставлю под стол таз горячей воды с горчицей, ноги туда сую и, как говорится, наслаждаюсь теплой ванночкой. А на второе осетринку на вертеле с авокадой, фрукт такой, помесь апельсина с картошкой.

И после такого обильного и калорийного экзотического ужина, поддатый и сытый, ложусь в постель со своей женой Люсей, закрываю глаза, расслабляюсь и овладеваю Клавдией Шиффер. Слушай, какая она, оказывается, ласковая тетка, эта Клава, и такой у меня, знаете, прилив, второе, можно сказать, сексуальное дыхание… А не дай бог, представлю, что виагры принял, «скорую» ей, Клавке, вызывать надо.

Раньше-то я раз в месяц ничего с собой поделать не мог, а сейчас такой Шварценеггер, на прошлой неделе с Джиной Лоллобриджидой такое вытворяли, ну с той, которая в «Фанфане-Тюльпане». Аделина, я с детства о ней мечтал. А мне что: хоть Джина, хоть Аделина, да если поднапрягусь в воображении, так и с самой Екатериной Второй могу первым быть. И у меня этот Потемкин в очереди за дверями стоять будет вместе с Распутиным. Да я их теперь меняю каждую неделю. На прошлой неделе с этой был, которую Ричард Гир бросил, ну как ее, Синди Кроуфорд. Я ее так приласкал, обнял чисто по-человечески, она этого Гира даже не вспомнила, только уже под утро проснулась и голосом жены моей Люськи заорала:

– Какая я тебе Синди, я тебе дам Синди! Ты у меня быстро засиндивеешь!

Тогда я и жену свою Люську научил этой расслабухе, и она теперь не со мной живет, а с Пуговкиным, она в него тоже с детства влюбленная, еще со «Свадьбы в Малиновке».

Вот такая вот новая жизнь пошла. Зарплату получать иду, дают мне этих несчастных полторы штуки, а я расслаблюсь, глаза закрою, глядь, а это все в долларах. Я тут поднакопил, виллу себе отгрохал и расположил ее на шести сотках, потому что никаким воображением не удалось отодвинуть подальше от себя соседей по садово-огородному вражеству. Вы бы их лица видели, их же трактором не сдвинешь. Я их, правда, тоже научил расслабляться, и они теперь где-то по соседству с Эдди Мэрфи живут в Беверли-Хиллз. Им кажется, что я негр и жутко веселый, а с другой стороны от них почему-то Бурбулис живет, но тоже веселый. И наша хрущоба где-то посередине Манхэттена оказалась, рядом с президентским домом на улице Осенней, где Задорнов проживает и каждое утро шутит нам бесплатно. Вот такая жизнь. Вот вы за кого голосовали? Кто за кого. Кто за Путина, кто за Зюганова, кто за Жирика. А я голосовал за такого президента: красивый, как Немцов, умный, как Лихачев, богатый, как Брынцалов, нахальный, как Жириновский, чмокает, как Гайдар, на саксофоне играет, как Клинтон, и поддает так, что нашему прошлому и не снилось.

А недавно шел по улице вечером, и ко мне какой-то хулиган пристал. Ну, я глаза закрыл, расслабился, представил себя Сталлоне да как звезданул ему по башке. Слушай, он тут же расслабился, не знаю кем, наверное, Шварценеггером себя представил и так меня отделал, что лежу я сейчас, граждане, в гипсе в травматологическом отделении и представляю себе, что я здоровый и рука у меня не в гипсе, но ничего не могу себе представить, кроме Юрия Никулина в «Бриллиантовой руке», и потому рассказываю всем анекдоты из «Белого попугая» и пою «А нам все равно, а нам все равно».