Текст книги "Лион Измайлов"

Автор книги: Лион Измайлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

Лестница с площадками у киноконцертного зала вроде бы обычная, но вспомнишь, чьи ботинки ее топтали, какие каблучки здесь выстукивали, и смотришь на эту лестницу с благоговением. Мы даже с женой в тот отель зашли, в котором все эти звезды живут. Впечатляет. Хоть раз бы в жизни пожить в нем, даже не во время фестиваля, а вообще. Пожить. И все.

Ездили из Ниццы группами на экскурсии. Мы с Ниной в одной группе были, а Лидушка в другой. Рубен, «крыша» моя, он ни на какую экскурсию не ездил. У него круиз по ресторанам Средиземноморья. Он лучший ресторан выбрал, там и сидел со своей красоткой.

А мы по экскурсиям. На фабрике духов с Лидушкой встретились. Издали смотрел я, как Лидушка выбирала себе какой-то флакончик. Народу много было. И она мне, Лидушка, такой родной издали показалась, что я втихаря пошел, купил ей самые лучшие духи и так же втихаря, чтобы жена не увидела, сунул эти духи Лидушке.

– Спасибо, – еле успела прошептать мне Лидушка, и я тут же отошел на заранее избранные позиции.

Вечером мы с женой гуляли по Ницце. Наш корабль в отдалении стоял, до него еще дойти надо было. Гуляли, всякие народные гулянья смотрели. Лидушку нигде не видели. А когда возвращались на корабль, жена вперед в каюту пошла, а я с Ритой столкнулся у трапа.

Рита мне говорит:

– А мы вашу знакомую в городе видели.

– Какую знакомую?

– Ну, подругу вашей жены, она с офицером из команды гуляла.

Час от часу не легче.

Когда жена собиралась спать, я сказал:

– Пойду покурю на палубу, – и пошел искать Лидушку. Нигде не нашел ее, ни на палубе, ни в муз-салоне, направился к ней в каюту.

Игорек открыл дверь и сказал:

– Мамы нет и не будет.

Постоял у каюты, подождал и пошел к себе. При-хожу в каюту, а жены нет. Я побежал искать по всему пароходу, все облазал, нигде не нашел ни жену, ни Лиду.

Возвращаюсь к себе в каюту, а жена на месте.

– Ты где была? – взорвался я.

– Курить ходила.

– Так ты же не куришь.

– Надо же, – сказала Нина, – а я и забыла, – просто издевается.

Я закричал:

– Ты где была?

– А ты?

– Я курить ходил.

– Вот и я тоже.

– Ты где была? – Я уже был в ярости.

– В туалете, – сказала жена, и на это ответить было нечего. Я подумал, что схожу с ума. Ох и жизнь у меня пошла интересная.

На другой день я все же отловил Лидушку и устроил ей допрос:

– Где ты вчера была? Я заходил к тебе, не нашел.

– На палубе.

– Я был на всех палубах.

– А я на самом верху была. Там такой вид красивый!

– С кем ты была?

– Одна.

– Неправда.

– Правда, правда. – И смотрит на меня глазами чистыми и ясными. – Я там наверху днем загорала и решила вечером сходить.

– А где же твой офицер был?

– Не знаю, может быть, с твоей женой.

– Тебя видели в Ницце с офицером.

– Ничего подобного.

– Ты, ты – негодяйка!

А она в ответ так спокойно:

– Ну и на том спасибо, – повернулась и ушла. На другой день на палубе сидели мы с «крутым» моим Рубеном.

– Что ты такой грустный? – спрашивал меня Рубен. – Скажи, кто обидел, разберемся.

– Да тут не разберешься.

– Только скажи, слушай, все сделаем.

Неподалеку сидела компания довольно уверенных в себе людей.

Мимо прошла Лидушка. Один из мужчин окликнул:

– Лида, иди к нам.

И Лида, как показалось мне, будто ее поманили, подошла к их столу.

Я напрягся. Что со мной стало, сам не пойму. Любое ее общение с мужчинами стало для меня болезненным. Я налил водки себе и Рубену. Вьшил, не чокаясь, запил какой-то водой, слышу, тот за соседним столом продолжает:

– Лид, ты же телефон обещала оставить.

– Сейчас карточку принесу, – говорит Лида, не обращая на меня ни малейшего внимания, и уходит.

Тип, попросивший карточку, говорит:

– Ну, хороша.

Все головами закивали. Я говорю Рубену:

– Вот она, моя проблема. Вот оно, мое плохое настроение.

Вернулась Лидушка, дала карточку этому парню.

– А мне? – говорит его друг.

– И вам, – говорит Лидушка.

Она не могла не видеть, что я сижу рядом. Значит, делает это все мне назло.

Лидушка еще пару минут постояла возле стола, поболтала и ушла.

Мой «крутой» встал, подошел к столу и сказал тихо, но с угрозой:

– Если еще кто будет брать у нее телефон, пусть обижается на себя сам.

После чего он вырвал карточки у обомлевших мужиков и отошел ко мне.

– А если хочешь, – сказал он мне, – я ее сегодня же выкину за борт.

– Я сам, – сказал я и побежал к Лидушке.

Лида переодевалась.

– Ты что, надо мной издеваешься? – закричал я с порога.

– В чем дело? Опять что-нибудь не так?

– Зачем ты у меня на глазах раздаешь телефоны?

– А что тут плохого? Он приличный человек, с женой здесь. У меня с ним деловые отношения.

– Какие деловые отношения?

– Он зубной врач, обещал подлечить мне зубы.

– Ты что, не могла ко мне обратиться со своими зубами, обязательно к нему?

Она говорит:

– Не знала, что ты зубы лечишь.

Я был в ярости. Вдруг я увидел духи, которые накануне подарил Лиде.

Я схватил духи, разорвал коробку, бросил на пол флакон, стал топтать его ногами, но раздавить не мог.

Лидушка сказала:

– Может быть, и деньги вернуть, которые ты мне здесь давал?

– Подавись ими! – крикнул я, уже не контролируя себя, и вылетел вон из каюты.

А на палубе столкнулся нос к носу с женой. Она стояла с двумя офицерами.

– Ну и денек, – сказал я себе и ринулся навстречу очередному скандалу. Подходя к жене, заорал на офицеров: – Что вы мою жену преследуете?

Офицеры опешили от моего натиска.

– Теперь, я надеюсь, ты не станешь отрицать, что ты моя жена? – обратился я к Нине.

Все трое молчали.

Офицеры вдруг почему-то отдали честь и отчалили.

– Ты позоришь меня! – сказала Нина.

– Извини, – сказал я, – у меня что-то плохо с нервами.

С утра ездили в Монте-Карло. Я с удивлением узнал, что в Монте-Карло коренное население – монегаски. Им при рождении назначается пенсия, и они ее получают всю жизнь только за то, что они монегаски. Однако прописаться там, в этом Монако, практически невозможно. А еще им – монегаскам – запрещено играть в казино. Нет, в других странах пожалуйста, а у себя в Монте-Карло ни в коем случае. Мне жутко захотелось стать монегаском – представляете, не работаешь, а денежки идут.

Так и хочется вслед за Пушкиным сказать: «Угораздило меня с моим умом и талантом родиться в России». Однако говорить так у меня нет оснований. Таланта я в себе не обнаружил, а что касается ума, то в этой поездке мои надежды на то, что он у меня есть, рассеялись окончательно. Нет, может, он у меня и есть, но в очень зачаточном состоянии.

В Монте-Карло посетили мы то самое знаменитое старинное казино. И экскурсовод рассказал нам, что в этом казино играли и Чехов, и Тургенев, и Высоцкий.

– Вот здесь, за этим столом, – рассказывала женщина-гид, – Высоцкий выиграл, поставив на цифру «19». Выиграл довольно много. Марина Влади увела его. А на другое утро Высоцкий вернулся в казино и все проиграл.

Жена моя из казино вышла, а я остался играть. Я поставил на»19» и проиграл. И понял, что мне надо ставить на свою цифру. Я несколько раз поставил на цифру «33» и выиграл.

Все наши туристы стояли вокруг стола, но играть не решались. А я решился и выиграл. Я не стал искушать судьбу. Оставил крупье на чай, обменял фишки на деньги и вышел из казино.

Возле казино находилось кафе миллионеров.

Я собрал за столиком большую компанию, всех угощал и, раздухарившись, ходил меж столиков, где девицы ловят миллионеров, вышедших из казино. Я ходил с миллионом рублей, но хоть бы одна из девиц попыталась меня закадрить…

Экскурсия закончилась. Мы поехали на корабль, а вечером Рубен, которому я рассказал о своем выигрыше, решил сыграть, а заодно и показать своей девушке старинное казино. Когда была экскурсия, Рубен с Леной, естественно, сидели в ресторане в Ницце.

И вот мы на «Мерседесе» едем из Ниццы в Монте-Карло. Девицу без паспорта в казино не впустили, Рубен тоже проиграл, а я, представляете, снова ставил на «33» и снова выиграл. Это уже была просто фантастика. Мы снова стали кутить на выигрыш в кафе миллионеров. Подошли зубной врач с женой и друг его. Они меня поздравили с выигрышем, я подумал, зря мы на них наехали, позвал их сесть с нами, выпить.

И тут вдруг подъехала машина. И из нее вышли Лидушка и два офицера. Лидушка увидела меня, гуляющего с компанией. Офицер что-то сказал Лидушке. Они засмеялись и пошли в казино.

У меня померкло в глазах. Мы с Рубеном вернулись в казино. Я снова на глазах у Лидушки выиграл. И теперь точно знаю: если в карты везет, то в любви уже точно нет. Я хотел гордо удалиться, но Рубен отозвал офицеров в сторону и сказал:

– Вы что, ребята, ничего не боитесь?

Он так тихо это сказал, но с такой угрозой в голосе, что даже у меня мурашки по телу пошли.

Однако офицеры оказались стойкими. Один из них сказал:

– А чего нам бояться, мы у себя на теплоходе – дома.

Рубен сказал:

– Теплоходы, они ведь иногда домой возвращаются.

– Это верно, – сказал офицер, – дом у нас в Одессе, а там у нас порядки свои.

– Ну-ну, – сказал Рубен, и мы ушли.

Пока мы ехали на корабль, я совсем сник. Грустно мне стало и, я бы даже сказал, тоскливо.

Пришел в каюту, лег на кошу, отвернулся к стене. Нина села рядом, погладила по голове. Она будто понимала, что со мной происходит. Хотя, если бы понимала, вряд ли бы по голове погладила. А с другой стороны, кто их, женщин, разберет.

Этой же ночью на гуляющего возле бассейна Рубена кто-то накинул простыню, и так, в простыне, бросили его в бассейн. В темноте разобрать, кто его бросил в воду, было невозможно. Рубен выпутывался в воде из простыни, матерился на весь пароход и, вылезая из бассейна, обещал всех поубивать.

Понятно было, что это дело рук офицеров, но поди докажи. И лезть напролом против команды Рубен не решился.

Настал последний день круиза. Все прощались, фотографировались. Остался последний переход до Мальты, а оттуда самолетом в Москву. Лидушка с камерой снимала удаляющуюся Ниццу, а я издали наблюдал за ней.

Наступил прощальный вечер с тостами, выпивкой, музыкой. А потом я буквально минут на двадцать отошел в музсалон. Выпили там с Ритой, Надей и Володькой по бокалу шампанского.

Вернулся я в ресторан, а жены нет. Посмотрел, где Лидушка, а Лидушки тоже не было.

Ко мне подошел Игорек и жалобно сказал:

– Дядя Вася, где моя мама? Я ее найти нигде не могу.

Я пошел с Игорьком искать его маму. В каюте ее не было. Мы прошлись по теплоходу и нигде ее, конечно, не нашли.

Тогда я с Игорьком обратился к администратору: – Объявите, что Лидию Сергеевну ждет ее сын. – Да она, наверное, в каюте, – сказала дежурная, – я ее видела.

– Почему вы ее видели? – насторожился я.

– Так я живу там недалеко, – почему-то заволновалась дежурная.

Я заподозрил неладное, пошел купил коробку конфет, подарил дежурной и сказал:

– Я вас очень прошу, скажите, где сейчас эта женщина. Я чувствую, что она с кем-то из команды, но не знаю где.

– Я сейчас, – сказала дежурная и ушла с коробкой конфет.

Через пять минут она вернулась и сказала:

– Ну я же вам говорила, что она в своей каюте.

Я понял, она Лидушку предупредила.

Мы с Игорьком кинулись в каюту. Лидушка была там.

– Ну что ты теперь скажешь? – спросил я.

– Ничего.

– Ребенок тебя ищет по всему теплоходу.

– Я снимала с верхней палубы Ниццу, которую больше никогда в жизни не увижу.

Я понимал, что она лжет. Но ничего сделать не мог. А она продолжала:

– Ты затравил свою жену. Она глаз поднять не смеет. Со мной то же самое хочешь сделать?

– Скажи, что я сделал плохого, чтобы ко мне так относиться? Я хотел, чтобы ты отдохнула, посмотрела мир. В чем я провинился?

У меня даже голос задрожал.

– Уйди отсюда, – сказала Лида сыну.

– Ну мама… – захныкал Игорек.

– Погуляй, сынок, я тебя очень прошу.

Игорь ушел. Лидушка подошла ко мне и обняла за шею. Я автоматически стал снимать с нее платье. Мы упали на постель, и забылись все ссоры и обиды.

– Верь мне, – сказала Лидушка.

А когда мы уже встали с постели, я сказал ей:

– А ты не обманывай меня.

Она сказала:

– Не буду.

А потом мы сидели в аэропорту Мальты. Сидели долго, и Рубен хотел купить самолет и поскорее улететь на нем куда-нибудь подальше.

Мы с Ниной сидели неподалеку от Лидушки. Я не выдержал, пошел и купил ей точно такие духи, которые пытался разбить. Подарил ей незаметно, а потом отвел ее сынишку в магазин и накупил карамели.

В аэропорту Шереметьево Лидушку снова встречал друг. Мы с ней издали помахали друг другу.

А через некоторое время мы встретились, ехали к Лидушке домой, и я стал проводить расследование:

– Знаешь, я не хотел тебе тогда на теплоходе говорить, но администратор выдала тебя. Я знаю, что у тебя был этот… из команды. Давай уж рассказывай, дело прошлое.

Она помолчала, не решаясь, а потом сказала:

– Да, не буду врать, была у меня там тайная симпатия. Второй помощник.

– И тогда, когда мы с Игорьком искали тебя, ты была у него?

– Да, я с ним прощалась.

Она помолчала, а потом продолжила:

– Мне тоскливо было. Я одна, а ты с женой.

– Но я же тебе честно сказал, что буду с женой. Ты могла не ехать.

– Я тебя ни в чем не обвиняю. Я не знала, что это будет так непросто. Один вечер одна, другой одна. А на третий вечер я даже расплакалась А он такой вежливый, сдержанный, спокойный и обходительный.

– В отличие от меня. В общем, он такой хороший, а я такой плохой.

– Я этого не говорила.

– Значит, когда мы с Игорьком тебя искали, ты там у него в каюте…

– Тогда ничего не было. Мы просто попрощались.

– А почему же ты потом со мной была?

– А как я могла отказать, ведь это ты!

– Непостижимо, – сказал я. – Никогда не пойму женщин. Ты что же, и дальше с ним будешь встречаться?

– Ну что ты! У него семья в Одессе. Я даже телефона его не знаю.

– Он твой знает.

– Нет, я не давала свой номер.

– Как же так, – недоумевал я, – сошлись, переспали и разошлись?

– Нет, все было не так плохо.

– Хоть подарок-то он тебе подарил на память? Ну, я не знаю, хоть цепочку какую-нибудь, брошку, черт его знает что.

– Нет. Ничего. А мне ничего и не надо было.

– Фантастика. Слушай, ты просто жертва корабельного донжуана.

– Нет, он совсем не такой, он не бабник. Сдержанный такой, спокойный.

– Это я уже слышал. Ты меня просто поражаешь: ни будущего, ни надежды на что-то более серьезное. И все же ты пошла на это.

– Дура я, что рассказала.

– Рассказала, так объясни.

Мы уже лежали в постели, когда продолжали разговор.

– Что тут объяснять. Ты все время злился на меня. Все время упрекал. А с ним спокойно и хорошо.

Я обнял ее и сказал:

– Как же я соскучился по тебе. Я так мучился там, на этом дурацком теплоходе. Как он, кстати, назывался?

– «Одесса-сонг».

– Ты моя Сонг. – Я закрыл ей рот поцелуем. Потом мы пили чай. Пришел домой Игорек и сказал:

– Дядя Вася, вы и теперь мне будете деньги давать?

– С чего бы это?

– А я ваш телефон знаю. Хотите, от вас жене привет передам? Она мне понравилась. Классная тетка. Как она вас терпит?

Я вынул десять долларов и дал мальчику. Потом положил на стол сто долларов.

– Не надо, – сказала Лидушка, – забери.

– Я пойду, – сказал я.

– Я так понимаю, мы увидимся не скоро.

– Обязательно увидимся, – сказал я.

– Понятно, – сказала Лида, – желаю тебе удачи. – Помолчала и добавила: – Не можешь прощать. Не умеешь.

– Умею, – сказал я. – Но не сразу. Все-таки противно, что даже телефона нет.

Я приехал домой. На столе лежала записная книжка жены. И я увидел в ней запись: «Одесса-сонг» и телефон в Одессе.

Я схватил книжку, еще раз прочел и остолбенел.

Опасное сходство

Так уж получилось, что к 30 годам Володя Синичкин стал очень похож на популярного артиста кино Леонида Куравлева. То есть похож он был и раньше, но к 30 годам стал очень похож. И с этим были связаны все несчастья Володи Синичкина.

Раньше, когда Володя только стал походить на популярного актера, это ему нравилось, и артист Леонид Куравлев Володе нравился. Володя даже специально ходил на фильмы с участием Куравлева и гордился, что человек, похожий на него, Володю, так хорошо делает свое дело, Володе вообще нравились люди, которые хорошо делают свое дело. Возможно, потому, что Володя сам делал свое дело хорошо или даже отлично.

Так вот, нравился ему Куравлев вначале. Случалось даже, что после сеанса люди подходили к Володе, просили у него автограф, как у Куравлева, и Володя подробно объяснял, что он не киноартист, а если люди не верили и продолжали настаивать, он вынимал паспорт и показывал фамилию – Синичкин. Конечно, можно было не объяснять долго, а просто расписаться, и все, но Володя этого делать не хотел, так как был от природы человеком скромным. Так у него получилось, может, это у него было наследственное, может, приобретенное в процессе воспитания, а может, вообще какое-нибудь космическое, но вот был он скромным и потому долго объяснял, что он не Куравлев.

Большинство людей, увидев в паспорте фамилию Синичкин, верили и отходили навсегда, но часть любителей автографов настаивала на том, что Синичкин и есть Куравлев, только специально, чтобы не приставали, взял себе псевдоним Синичкин, который и прописал в паспорте. И в связи с этим объяснением любители требовали, чтобы Куравлев, то есть Синичкин, все равно непременно поставил свой автограф на открытке.

Синичкину, честно говоря, хотелось в эти моменты поставить автографы на физиономиях этих людей, но так уж получилось, что он, Синичкин, был не только скромный, но и добрый. И бить человека по лицу не мог с детства. То есть сил-то у него хватало, но совесть не позволяла ему этого делать. Но позволяла ставить свою фамилию на клочках бумаги, открытках с цветочками и фотографиях. Он ведь ставил свою подпись, потому что совесть его ни в чем не упрекала.

Иногда он думал, зачем нужны этим людям автографы. Что за польза от них, что за удовольствие. Может быть, эти люди потом показывают подпись Куравлева своим друзьям и говорят: «Вот, я со знаменитым артистом разговаривал, руку ему жал». Ну и что, разговаривал, руку жал. Что от этого произошло. Разве лучше стал человек от рукопожатия, а может, клочок бумаги с несколькими буквами дает какие-то привилегии?

Нет, вероятнее всего, автограф дает теплоту воспоминания о разговоре с человеком, которого все любят.

Предполагал еще Володя, что могут быть коллекционеры. У тех свои странности. Они могут собирать спичечные коробки или даже трамвайные билетики. Эта особенность, если она не связана с обогатительством, то обязательно с чувством превосходства – у меня есть то, чего нет у других.

А иногда у Володи вдруг всплывала иная мысль: вот подписываюсь я «В. Синичкин», а человек, получивший автограф, сверху дописывает: «Я должен предъявителю сего 500 рублей», – число и точная подпись. При этой мысли Синичкина обдавала горячая волна ужаса. Потому что сумма эта – пятьсот рублей – была для Синичкина большой, хотя по его работе она таковой казаться ему и не должна была бы. Но дело в том, что Володя Синичкин был еще человеком стеснительным, и работа его, считающаяся доходной, больших доходов ему все же не приносила, а все потому, что Володя взятки брать стеснялся. Вот такой он был странный человек. Другой бы уже на собственной машине ездил, а он в отпуск на поезде собрался.

В принципе, с этого и начинать надо было. С того, что Володя Синичкин собрался в отпуск на юг. Взял билеты на поезд и пришел на перрон со своей мамой, которая пришла его провожать. Но хотелось как-то побольше рассказать о характере Володи, вот я с этого начал, потому что потом возможности может не быть. И самое главное, хотелось как следует сказать о похожести В. Синичкина на Л. Куравлева. И о том, что ничего хорошего эта похожесть В. Си-ничкину не приносила и в будущем не предвещала. То есть, будь он другим человеком, он бы под это дело такое мог накрутить.

А что? Выдавал бы себя за знаменитого актера, ходил бы бесплатно в кино, брал бы билеты куда угодно без очереди. Или, допустим, знакомился с красивыми девушками на улице, а затем, благодаря своей популярности, пользовался бы у них успехом, не говоря уже о более крупных выгодах.

Но ничего этого Володя делать не мог по причине своей честности, порядочности, скромности и других качеств, так казалось бы устаревших в наш быстротекущий бурный и эгоистический век. Но это только казалось. Потому что, как узнал В. Синичкин, изучая биографию своего двойника, сам Л. Куравлев, по отзывам современников, тоже был наделен этими качествами и свою популярность в корыстных целях не использовал. Это в какой-то степени примиряло В. Синичкина с Л. Куравлевым, но не полностью, потому что популярность этого артиста росла, а вместе с нею росли и неприятности В. Синичкина. То есть ему, Синичкину, просто уже не давали прохода на улице. Люди хлопали его по плечам, заговаривали, обсуждали с ним сильные и слабые стороны сыгранных им ролей, приглашали выпить, обижались, когда он отказывался, и даже иной раз обижали его самого, говоря такие слова, как «зазнался», «от народа отрываешься» или «смотри, Ленька, дофикстулишься».

А вскоре дошло дело до того, что не только незнакомые, но и хорошо знакомые люди стали называть его просто Куравлевым. Так и говорили на работе: «У Куравлева спроси». Или, допустим, говорят, говорят, да вдруг и выскажутся: «А Куравлеву все одно, что в лоб, что по лбу». Или клиентки Синичкина, перезваниваясь между собой, говорили: «Встретимся у Куравля в три часа дня».

Вы, конечно, уже догадались, кем работает наш многострадальный В. Синичкин. Работает он и по сей день дамским парикмахером. При этой хитроумной и близкой к человеческим слабостям профессии остается он вполне приличным человеком. Никаких чаевых он не берет, то есть, конечно, в ящике его полно всяких шоколадок, сигарет, зажигалок, брелоков и прочей дряни, от которой отвертеться невозможно, но Синичкину это все ни к чему, ибо он не курит, шоколад не ест, а брелок ему подарила мама, так что другого ему и не надо. А всю эту ерунду Синичкин опять раздаривает своим клиенткам, так что получается у него в ящике вроде бы обменный фонд. Вот и выходит, что он, Синичкин, еще и не жадный. То есть какой-то идеализированный Синичкин. И честный, и благородный, и скромный, и нежадный, и нетщеславный. Такой человек обязательно должен иметь какой-то крупный недостаток. И этот недостаток у Синичкина есть, он, Синичкин, очень любит работать. Он так делает прически, будто в последний раз в жизни. Естественно, человек с такими данными должен быть несчастен. Так и есть. От него, от Синичкина, сбежала жена. Не то чтобы ушла или уехала, нет, именно сбежала. И заметьте, по какой-то смехотворной причине – от ревности. Кого она ревновала? Синичкина. Человека, который не то что женщину, муху пальцем не тронет. Но не забывайте, кем работает Синичкин. Он работает дамским парикмахером – это раз. Второе – он похож на знаменитого артиста. И третье – он не так уж плох, этот Синичкин.

Все это, вместе взятое, вполне может довести до крайности ревнивую женщину. И если бы он, Синичкин, действительно с кем-нибудь интрижку завел, жена бы узнала и клялась, что простит ему. Только бы узнать. Нет, ни на чем она его подловить не могла. Он ни с кем из своих клиенток не встречался. Это ее и доконало. Доведенная его честностью до отчаяния, она бросила его и сбежала. С кем? Как вы думаете? Вот я вам скажу, судьба все-таки преподносит людям сюрпризы. Она ревновала дамского мастера и вышла замуж за врача-гинеколога. Вот у нее теперь жизнь!

Однако не будем отклоняться от темы. Был, получается, наш Синичкин несчастен и угнетен, с одной стороны, побегом жены, а с другой стороны – своей схожестью с артистом Куравлевым. Иногда даже думалось ему, что это предел, что нет на земле другого такого несчастного человека. Однако убедился вскоре, что это не так.

Однажды был он в Доме литераторов, куда пришел по одному из билетов, присылаемых ему регулярно женой одного известного писателя. Сам писатель на разные мероприятия не ходил, а жену пропускали и так без билетов.

Сидел он в кафе, ожидая начала вечера, как вдруг кинулся к нему человек и закричал:

– Валька, Валька!

Увидя недоуменный взгляд, запричитал человек еще громче:

– Ты что, придурок, не узнаешь меня?

– Я не Валька, – обиженно сказал Синичкин, – я Владимир.

– Да брось ты, Вальк, хватит выеживаться, тебя только с Куравлевым спутать можно.

И тут понял Синичкин, что не один он такой – есть и другие люди, похожие на Л. Куравлева. И есть люди, похожие на Смоктуновского, на Магомаева, на Лещенко. И среди них есть те, которые прекрасно себя чувствуют, а есть и другие, такие, как Синичкин. Так что дело не в похожести, а в характере. Это его несколько успокоило. И таким вот, уже привыкшим к своим недостаткам, он, Владимир Синичкин, и явился на Курский вокзал в сопровождении своей мамы с целью сесть в поезд и приехать на юг в дом отдыха.

В купе, кроме Володи, был всего один пассажир. Мама рассказывала Володе, что она положила ему из съестного, и называла сына по имени, чтобы сосед по купе, глаз с Володи не сводивший, понял, что это никакой не Куравлев, а ее сын, Володя Синичкин.

Надо добавить, что для нее он был Володя, а для окружающих давно бы пора ему быть Владимиром Сергеевичем. Но, увы, никто его так не называл, а называли все Володей. Есть такие люди, с обликом которых никак не вяжется обращение по имени и отчеству. Простое открытое лицо, ясная улыбка, чистые глаза.

И вот уже расцеловались мать с сыном, и махала мама на прощание с платформы, и даже слезу пустить хотела, но вовремя вспомнила, что не на войну ведь, а в отпуск. Тронулся поезд, прибавили шагу провожающие, замелькали вагоны пригородных электричек, стали уменьшаться, а потом исчез совсем вокзал, обернулся Володя к соседу по купе, а у того уже стол накрыт.

На столе стояла уже открытая и початая бутылка коньяка, лежала ножками вверх вареная курица, а вокруг нее помидоры, огурцы, зеленый лук и в стороне сиротливо две бутылки минеральной воды, заготовленные предусмотрительным железнодорожным начальством.

– Прошу к столу, товарищ Леонид, – гостеприимно сказал сосед по купе, эдакий крепыш, еще до отпуска загоревший до середины лба, выше, видно, мешала кепка или скорее тюбетейка. Кепка такой резкой границы не дает.

– Прошу к столу, товарищ Леонид, – твердо повторил сосед, – чем богаты, тем и рады.

Ну что было делать бедному парикмахеру. Смотреть на все эти прелести и, глотая слюну, отказываться? Забиться в свой угол, читать фальшиво сосредоточенно книгу, а часа через два, совершенно изнемогая от голода, достать мамины котлетки и бутерброды с сырковой массой или же уйти в ресторан, напиться там, а затем прийти и устроить скандал, потому что надоело, надоело… Нет, конечно, нет. Надо принять приглашение, сесть, согласившись с тем, что ты актер, ну хотя бы на время обеда. А потом, потом… Но не такой человек Володя Синичкин. Не может он просто так согласиться и не может он просто так отказаться. И потому потупил глаза наш бедный парикмахер и сказал:

– Извините, я не Леонид.

– Да ладно тебе, не Леонид. Да когда я у нас на Алтае расскажу, что я с самим Куравлевым водку пил. Да меня, если хочешь знать, да у нас, если хочешь знать, ты любимый артист. А знаешь после какого фильма? «Живет такой парень». Да если я расскажу, что пил с тобой водку…

– Коньяк, – вдруг ни с того ни с сего произнес Синичкин.

Сосед аж оторопел.

– Ну коньяк… А ты что же, водку любишь?

– Да нет, мне все равно. Просто я не Леонид, понимаете, зовут меня Владимир.

– Понимаю, понимаю, слыхал, маманя вас так называла Но я так понимаю, что пристают, вот вы и скрываетесь. Ясное дело. Так мы же здесь вдвоем, кто ж нас услышит.

Сосед встал и захлопнул дверь в коридор. Протянул Синичкину руку:

– Семенов Николай Павлович.

– Синичкин Владимир, – он уже давно не называл отчества, понимая, что никто его по отчеству звать не будет.

– Ну одни же мы, – пожал плечами Николай Павлович, – чего теперь-то из себя строить. Одни, говорю, не боись, парень. Ты же наш, алтайский.

– Не боюсь я ничего. Просто я Владимир, а не Леонид. Понимаете, похож я на артиста, но не артист.

– Ну ладно, слушай, артист, не артист, садись, ешь, потом разберемся. Водка, как говорится, стынет. Садись, что ли!

– Я с удовольствием приму ваше приглашение, но только присоединив к вашим замечательным закускам свои скромные запасы, – витиевато начал Синичкин. Он вообще, когда волновался, а волновался он всегда, когда разговаривал с малознакомыми людьми, так вот, волнуясь, он начинал говорить витиевато. И говоря витиевато, доставал из спортивной сумки котлетки, завернутые в пергамент, сырники, творог, варенье, бутерброды с творожной массой. Все это рядом с курицей и коньяком выглядело жалко, и Синичкин не мог это не почувствовать, а почувствовав, добавил: «К чаю».

Семенов Николай Павлович, также почувствовав неловкость от съестных запасов Синичкина, только сказал:

– Ну ты даешь!

– Давайте есть, – сказал Синичкин, желая разрядить обстановку, – и забудем о том, что я артист.

– Забудем, – сказал Семенов, – ты не артист. Артист не ты. Тот артист – другой. А ты на него похож, – приговаривал Семенов, разливая коньяк. – А раз его нет среди нас, но мы его все-таки любим… Любишь ты артиста Куравлева?

«Ненавижу», – хотел крикнуть Синичкин, но вслух сказал:

– Как артист он мне нравится.

– Ну вот, давай и выпьем за артиста Леонида Куравлева, за здоровье, за счастье в семейной и личной жизни.

Они чокнулись, и, как только Синичкин опрокинул содержимое стакана в рот, Семенов добавил:

– И чтоб ему на юге отдохнуть получше.

Синичкин так и поперхнулся.

– Да не Куравлев я, не Куравлев, – закричал он, не зная, что раньше делать – протестовать или закусывать.

– А кто говорит, что ты Куравлев? – резонно спросил Семенов.

– А что же вы говорите «на юге отдохнуть»?

– А что, Куравлеву на юге отдыхать нельзя?

– Можно.

– Ну вот, может, он как раз сейчас и едет на юг. В одном купе с кем-нибудь…

– Ну знаете, – не выдержал Синичкин, – это уж слишком. В конце концов я вам сейчас докажу. Я вам паспорт покажу. – И Синичкин полез в чемодан за паспортом.

Но паспорта в чемодане не оказалось.

– Давай, давай, показывай, – приговаривал Семенов. Синичкин стал шарить по карманам. В карманах паспорта тоже не было.

– Небось дома забыл? – ехидно спросил Семенов.

– Забыл, – простодушно ответил Синичкин.

– Ну артист! – захохотал Семенов. – Вот что значит артист. Разыграл как по нотам. И главное, лицо такое, будто точно забыл. Давай, дорогой, выпьем еще по одной за твой талант.

– Послушайте, там же в паспорте путевка в дом отдыха.

– Это уж как водится, – отвечал Семенов, подавая стакан Синичкину. – Путевка в паспорте. А паспорт где? Будь здоров, Леонид, не знаю как по батюшке.

– Да так зовите, – машинально ответил Синичкин.