Текст книги "Беседа Ши со своим сыном, или Тайны Дао Императора"
Автор книги: Лин Бао
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)
возбудила по всей стране волну негодования. Через двадцать лет в 1163 г. мой дед, император Сяоцзун, реабилитировал его и приказал построить усыпальницу генерала. Его причислили к лику святых и объявили национальным героем. Чтобы добиться признания общественности, император Сяоцзун приказал выкопать тела казненных и устроить торжественное сожжение трупов Юэ Фэя и Юэ Юня на берегу озера Сиху.
Рядом с могилами отца и сына стоят статуи Цинь Гуя и его жены, преклоняющие колени перед Юэ Фэем, как бы прося у него прощения. Статуи и поныне отмечены печатью презрения к их злодеянию.
Военная наука требует больших знаний. Но главное знание – это твое сердце, умение видеть людей. Но еще большее умение заключается в умении видеть задачи и подбирать полезных людей независимо от их отношения к тебе. Всегда есть талантливые военачальники, их надо уметь находить, но надо и видеть, кто тебя окружает. Все, что касается империи, нельзя доверять никому. Все решения ты должен принимать сам, и сам должен разбираться в делах. Сейчас не то время, чтобы можно было предаваться искусству.
Из-за предателя Цинь Гуя мы обязаны платить дань государству Цзинь и называться его вассалами. Для восьмого императора они придумали звание «племянника». И в издевательском тоне называют нас то племянниками, то вассалами.
Князья приграничных районов ведут двойную игру Они не хотят подчиняться нам, выражая на словах признательность. И в то же время при удобном случае совершают набеги на границы государства Цзинь, вызывая недовольство его правителя.
Кроме того, на северо-западе есть другое войско, которое может поглотить все царство Цзинь и нашу империю. Сразившись с царством Цзинь, мы станем легкой добычей для этого войска. Сильное царство Цзинь закрывает нас от этого войска. Война сейчас стала подобна самоубийству. Но, усиливая государство и военную мощь, мы, возможно, сможем оказать сопротивление этому новому северному войску, если его сможет ослабить царство Цзинь.
Несмотря на многочисленные военные действия, Гаоцзун продолжал дело отца. Он вновь открыл Академию художеств в 1134 г. в новой столице. Росло число городов, продолжался рост численности городского населения, ремесленники достигли высот в изготовлении изделий из фарфора, шелка, лака, дерева, слоновой кости и других изделий. Изобретены были порох и компас, распространялось
книгопечатание, выводились новые высокоурожайные сорта зерновых, увеличивались посевы хлопка. Одним из наиболее впечатляющих и великих его деяний стало хорошо организованное введение и распространение новых сортов скороспелого риса, дающего два урожая в год. Он готов был платить дань, чтобы остановить боевые действия. Он хорошо знал трактат Сун-цзы.
А это что за трактат?
В нем собрана военная мудрость. Послушай одну историю из него.
В 597 г. до н. э. войска двух древних китайских царств, Чу и Цзинь, сошлись в большой битве, и воины Чу наголову разбили врага. Советники чуского царя тут же предложили ему воздвигнуть на месте битвы башню в память об одержанной победе, но царь ответил им: «Вы не понимаете, что значит „война". На письме это слово состоит из знаков „копье" и „остановить". Быть воинственным – значит предотвращать насилие, откладывать в сторону оружие, не терять своего величия, распространять в стране мир и увеличивать благосостояние людей. А теперь из-за меня тела воинов двух царств лежат в поле, ибо я применил насилие.
Из-за меня было обнажено оружие, ибо я не позволил отложить его в сторону. А если я позволил обнажить оружие и применить насилие, могу ли я сохранить свое величие? Я пошел против воли многих людей – как могу я распространять мир
в стране? Я извлек выгоду от невзгод и страданий других – как могу я сказать, что увеличил их благосостояние? Нет, лучше воздвигнем здесь алтарь, чтобы принести жертвы нашим сиятельным предкам и объявить им о моих деяниях. На этом и остановимся, ибо содеянное мной не есть настоящая победа».
Подлинная победа может быть одержана только мирным путем просто потому, что в гневе и ярости человекоубийства никогда не было и не может быть истины. Мудрость древней стратегии учит совсем другому:
«Искусный полководец побеждает без боя. Величайший воин не воюет».
Об этом же говорится и в «Дао-дэ цзин»:
«Благородный правитель во время мира предпочитает быть уступчивым и лишь на войне применяет насилие.
Войско – орудие несчастья, поэтому благородный правитель не стремится использовать его, он применяет его только тогда, когда его к этому принуждают.
Главное состоит в том, чтобы соблюдать спокойствие,
а в случае победы себя не прославлять. Прославлять себя победой – это означает радоваться убийству людей. Тот, кто радуется убийству людей, не может завоевать сочувствия в стране. Благополучие создается уважением, а несчастье происходит от насилия».
(«Дао-дэ цзин», 31-й стих)
Тонкая тишина поселилась в беседке. Все звуки оказались где-то далеко снаружи. Только тихий плеск прыгающих рыбок изредка проникал сквозь невидимую границу уединенного пространства.
Здесь так красиво.
Да, я бы хотел здесь построить храм в честь Юэ Фэя.
Между тем полдень уже миновал. На площади стало как-то многолюдно. Послышался необычный шум, как будто кто-то начал строительство. Отец и сын сквозь стенки беседки стали наблюдать за площадью.
Что там происходит?
Я думаю, это приезжие актеры.
А что они делают?
Они готовят сцену. Здесь будет представление.
Давай посмотрим!
Нам пора возвращаться. Мы вышли в город еще до рассвета, а теперь уже полдень.
Но мы же сами самые главные!
Ши засмеялся:
Хорошо, не так часто здесь бывают бродячие актеры. Давай посмотрим, что это будет за пьеса.
Тем временем один из актеров уже начал развлекать собравшуюся публику пением:
О, сколь прекрасны Острова Бессмертных,
О, сколь прекрасны парки у дворцов.
Но мне милее сень лачуги тесной И скромная краса лесных цветов.
Ах, что за радость здесь и наслажденье Весной И летом
И порой осенней.
Деревья и цветы, посаженные мною, – Дань благодарности природы чудесам.
Она меня вознаградит весною,
Ведь я по вёснам счет веду годам.
Так я обрел бессмертие в тиши:
Довольство, негу И покой души.
Вдруг на площадь перед сценой выбежали актеры, одетые в простую деревенскую одежду. Они по очереди выкрикивали:
Что там за шум?
На крышу дома Юэ упала птица!
Птица?
–Упала?!
Да, большая черная птица!
Но к чему бы это?
Но почему она упала?
Может быть, она устала?
Она слишком большая...
Но, может, ее кто-нибудь подстрелил?
Она слишком большая...
Но почему она черная?
Может, это черный маг, пронзенный лучом света?
А что это за птица, какого она рода? Я таких птиц ни разу не видывал...
А может, это какой-нибудь бессмертный решил отдохнуть?
Все с почтением замолкают. В это время двери дома открываются, и выходит отец Юэ Фэя. Он говорит:
У меня родился сын.
Люди, собравшиеся у его дома, отвечают ему:
Тебе на крышу села большая птица!
Птица? – удивленно переспросил отец Юэ Фэя. – Это добрый знак. Я назову сына – Фэй... что значит «летать»...
Опять заиграла музыка и забегали актеры. Иньюань шепнул на ухо отцу: «Я думаю, что это представление про Юэ Фэя. Ведь не зря же они выбрали это место. Давай останемся. Нас здесь все равно никто не видит».
Но Ши и сам захотел остаться. Столько много недоговоренного осталось до сих пор в этой истории... Тем временем на сцену вышел актер-рассказчик:
Да, может быть, и добрый знак.
А может быть, и черный маг,
Пронзенный яркой вспышкой света.
Кто прав? Не будем же гадать,
Вы здесь найдете все ответы!
На сцену выбежали артисты в гусиных перьях, они бегали, махали руками, потом начали друг с другом разговаривать:
Ты куда летишь? Уж очень ты радостный и вдохновенный!
Я лечу... Лечу я к Гаоцзуну от Юэ Фэя. Он на семнадцатый раз ответил согласием принять командование войсками!!!
А что внизу, там?
–А там бегут войска чжурчжэней. Слух прошел, что Юэ Фэй согласен.
А там? – показывает вниз.
А там отряды обороны освобождают земли от чжурчжэней.
Вот это да! Одно лишь имя – слишком много значит!
А если он вновь сядет на коня?
–Тогда и император цзиньский все бросит и сбежит на Север восвояси!
Конечно! Имя Юэ Фэя!
Кто он? Даос? Отшельник? Полководец?
Маг, познавший тайны «Ицзиньцзина»?
Вперед вышел актер-рассказчик, сел на сцену, разложил себе тарелку, палочки, обернулся как бы нехотя к зрителям:
Если вы хотите знать, что будет дальше, приходите в другой раз!
Разносчики сладостей засуетились и стали наперебой предлагать свой товар зрителям. Один из них, мальчишка лет семи, подбежал к беседке, где от посторонних глаз укрывались Ши и Иньюань. Ши протянул ему мелкую монету сквозь лианы, обвивающие беседку, и взял маленькие сладкие рисовые пирожки. Они пришлись как раз кстати.
В это время актер-рассказчик снова повернулся к зрителям, собрал свой узелок и деланно удивленно произнес:
Ах, вы снова здесь? И вы не уходили?
Смотри! Все те же здесь сидят.
И все хотят узнать, что будет дальше.
Да сколько одно и то же можно повторять?!
Ведь каждый в Поднебесной это знает -
Историю «Отца и сына»!
Он обводит всех зрителей взглядом, заставляя волноваться. Потом, как бы уступая желанию зрителей, продолжает:
Ну, раз зрители желают,
продолжим мы рассказ на этой сцене.
Рассказ о страсти, о любви и об измене.
Итак. Семнадцать писем от Гаоцзуна к Юэ Фэю принесли трудолюбивые и преданные гуси.
На сцену вновь выбежали актеры в перьях, появляясь со всех сторон и даже как будто падая сверху. Один из гусей декламирует ответ Юэ Фэя императору Гаоцзуну:
«В тридцать лет мои дела – только пыль, мое путешествие протянулось на восемь тысяч ли»...
Тут же подхватывает второй гусь:
«Хорошее войско – средство, порождающее несчастье, его ненавидят все существа. Поэтому человек, следующий Дао, его не употребляет». – Так сказано в «Сунь-цзы».
Гуси-письма читали стихи Юэ Фэя о войне, о родной земле, а люди стояли и плакали в полной тишине. Даже лошади и собаки не издавали ни звука. Семнадцать писем императора не смогли заставить героя вернуться из даосской обители. Но потом прилетел маленький, совсем уставший и совсем общипанный гусь. Он опустился на колени:
Окутал землю мрак и мгла.
Песок и пыль от глаз укрыли солнце.
В бою жестоком бьются тигры, вепри, змеи.
Со всех сторон слышны стенанья, плач.
И стар и млад – все в ужасе от страха пред полчищами варваров, подобных саранче.
Сгрудились копья,
словно заросли бамбука,
мечи взметнулись в небо, словно лес.
Куда ни глянь – все мертвые тела, обломки сабель.
Родители детей к груди прижали, чтобы от верной смерти уберечь.
Везде ворота, двери на запоре.
Земля кровавыми слезами залита.
Мой голос слаб.
И даже император уже не в силах говорить о мире, когда рыдают города и села, и в каждый дом уже пришла беда... Актер-рассказчик подходит к этому гусю, поднимает его.
Но сердце героя дрогнуло от плача крестьян под гнетом цзиньских орд.
И, скинув мантию даоса, алхимию оставив на потом и выплавление пилюли, надел доспехи он и выступил в поход.
Он знал, что это есть погибель.
Однажды, отозвав его из войск, уж император показал свой нрав изменчивый...
Наконец последний гусь, запыхавшись и расталкивая всех, прокричал знаменитые слова Юэ Фэя:
Отдайте мои реки, горы!
И вновь актер-рассказчик продолжил:
Взвились разноцветные флаги, грянули литавры и барабаны.
Серебряный иней пик и трезубцев на солнце сверкает.
А впереди щитоносцы с щитами узорными чинно шагают, и лучники рядом.
Строй замыкают секиры и сабли, и огнеметы на колесницах.
Всадники, словно драконы северных морей. Стремительны копья и пики в руках их.
На сцене началось оживление. Алое шелковое полотнище, словно морские волны, затрепетало на сцене. Прекрасно подготовленные актеры показывали боевые приемы ушу. То ли это был танец, то ли это был бой. Но все следили за их непревзойденным мастерством владения мечами, копьями, за их высокими прыжками. Среди зрителей пронесся шепоток, что этому их научили солдаты Юэ Фэя. То и дело по сцене пробегали гуси и выкрикивали названия освобожденных городов и земель.
Но вот на сцене появился трон. На троне вполоборота к зрителю сидит император Гаоцзун с беличьими кистями в руках. На столике перед ним стоят тушечницы с красками.
Кто смеет отрывать меня от созерцания моей картины?
Это я, ваш преданный слуга – Цинь Гуй.
Что за картину вы ныне созерцать изволите?
«Пробуждение от сна в хижине, крытой тростником».
Да, жизнь и к вам была порой сурова.
Но, слава небесам, что есть герой,
И я могу художником быть снова.
Цинь Гуй шепчет императору Гаоцзуну на ухо:
Нам кажется, все кончено, порой,
Но в мире все подвластно тлену.
Еще сегодня он – герой,
А завтра он способен на измену!
Поворачиваясь к залу, чтобы император не слышал, говорит:
–Ужя-то знаю!
Вновь смена декораций и вновь на сцену выбегают гуси.
Привет, брат, ты летишь откуда и с чем, и почему не весел?
Да я несу письмо Цинь Гую от цзиньского правителя. ..
Что в том письме?
Приказ убить героя Юэ Фэя. Уж очень там его боятся.
Еще бы, что еще?
За голову его Цинь Гую обещают отдать все земли, что Юэ Фэй освободил.
Вот как? Не жирно ль будет?
Но голову прислать он должен будет непременно, чтоб успокоить цзиньского правителя.
Пускай попробует!
Потом все гуси поворачиваются к другому гусю. Один из них спрашивает:
А ты куда?
А я несу письмо от императора от Гаоцзуна, письмо с прошением о мире в царство Цзинь.
Вот незадача!
Кто же просит о мире,
когда уж и победа так близка,
и скоро земли все и так к нему вернутся?!
Все ли с ним в порядке?
Не болен ли он, часом?..
Он верит тому, что там написано в трактате о войне «Сунь-цзы».
Быть может, да...
но разве здесь сейчас об этом речь?
Зачем так слепо повторять, что там написано?
Ведь много книг,
всех заповедей не исполнишь в одночасье.
Тут на сцене появляется еще один гусь.
Письмо цзиньского императора своему так званому «племяннику» императору Гаоцзуну:
«Если вы сейчас же не отведете
все свои войска на прежние позиции,
то вашей матушке будут выколоты глаза,
и она умрет страшной унизительной
и мучительной смертью,
так же, как и ваша сестра.
А прах вашего батюшки будет предан осквернению».
И вот двенадцать золотых пластин с приказом отступить за Хуанхэ легли на землю перед Юэ Фэем.
Что будет делать он?
Нарушит клятвы верности своей?
Или освободит страну от лиходеев?
Что пожелает выбрать он: долг клятвы сына матери своей?
Долг перед родиной?
А может, славу?
На сцене появляется Юэ Фэй, он в задумчивости рассуждает:
–Есть два пути: ослушаться,
освободить все земли от цзиньцев и... дальше умереть.
Или сейчас.
Но клятву дав стране и матери, я должен исполнять сыновний долг. Ослушаться – преступником в глазах народа стать.
Но нет, нельзя.
Я знаю, все равно идет погибель.
Но не готов терять я сына.
Надо было раньше уйти...
Но так хотелось видеть, как сын растет, и быть с ним рядом.
Теперь... уйти...
Но сын... Он вряд ли сможет.
Хорошо. Я подчинюсь.
И, может быть, еще увижу сына, хоть раз... Актер-рассказчик продолжает:
Пять дней стояло войско Юэ Фэя,
Чтоб все ушли из отдаваемых районов,
Чтоб цзиньцам не досталось бы рабов...
Потом он горестно пустился в путь,
Глотая слезы, видя, как скорбно уходят Лишь вчера вернувшиеся в свои села люди. Бессмысленное отступленье
Кровавой раной сердце разрывает.
«Верните, мои горы, реки!»
К кому теперь герой взывает?!
А может, лишь одной надеждой утешает Себя, что вдруг поможет он освобожденью сына.
Жена Цинь Гуя распекает мужа:
Но если узнают, что завтра казнь, все сбегутся, и будет бунт. Его надо казнить тайно, простофиля!
За голову Юэ Фэя император царства Цзинь обещал мне все земли, освобожденные Юэ Фэем!
Но как ты пришлешь ему голову Юэ Фэя? Надо чтобы никто ничего не узнал! А то и со своей головой можешь расстаться!
Да типун тебе на язык, старая дура.
Пошли кого-нибудь, и пусть его убьют.
Тихо! Там слышу я шаги! Уйди отсюда.
Жена прячется. Входит певичка. Кланяется.
Приветствую вас, господин канцлер!
Откуда ты идешь?
Меня в покои приглашали услаждать Его величество игрою и пением.
Что пела ты?
Балладу о герое на мотив «Обращенный к Сыну Неба».
Да, кстати, о герое.
Поднеси герою от нас вино...
Цинь Гуй протягивает певичке вино.
–Да, но кто пустит меня к нему?
Я дам тебе записку, покажешь, и тебя пропустят.
Вам принесли вино, – произнесла певичка.
Юэ Фэй ответил:
Я знаю, налей.
Певичка наливает в два бокала, подносит вино к губам, но Юэ Фэй останавливает ее:
Не пей, вино отравлено. – Она в ужасе бросает бокал.
Я знаю, мой Учитель мне сказал.
Ну, что же, время мне уйти.
Но как же сын?
Как мне его спасти?
Где в книге мертвых отыскать его страницу?.. Все кончено, и я готов. – (Выпивает вино).
Вспышка света, шум барабанов. На полу остались его туфли, одежда, на окне сидит белый голубь, который затем вылетел в окно. Певичка подходит к окну, следит за голубем.
Вот так штука, взял и улетел.
Вот это яд!
Я тоже так хочу!
Берет его бокал, выпивает до дна, но тут же с криком падает на пол. Входит Цинь Гуй и стражник.
Где он? Нет никого... его одежда, туфли...
И труп певички, что принесла вино...
Страж задумчиво:
Но час назад отсюда вылетела птица...
Цинь Гунь с надеждой спрашивает:
Большая, черная?
Нет, белый голубь, – ответил стражник.
Так, значит, он ушел?
Он – истинный даос!
И не оставил тела – только туфли и эти тряпки.
Бессмертный – это злая шутка, – в исступлении произносит Цинь Гуй. Потом оборачивается к зрителю, громко:
–И нету головы...
Но где мне голову достать?
Нет Юэ Фэя.
Но ведь нет и головы.
Вот незадача...
Что же делать?
Скорей бы этих двух еще казнить...
Да, сегодня утром,
чтоб император не успел вмешаться!
Павильон Фэнбо, еле-еле брезжит рассвет. Охранники ведут Юэ Юня, сына Юэ Фэя, и офицера Чжан Сяня на казнь. Громкий бой барабанов, голос разорвал тишину площади то ли песней, то ли плачем. Все зрители замерли и у многих на глазах появились слезы. Впереди показались зловещие фигуры палачей и вкрадчивая осторожная фигура Цинь Гуя. Внезапно барабаны смолкли, и над всей площадью воцарилась тишина. В этой тишине прозвучал скользкий голос Цинь Гуя:
Казнить изменников по приговору. «Мо сю ю». Опять загремели барабаны, и опять голос разорвал тишину на площади, и черное огромное шелковое полотнище поглотило всех на сцене.
Барабаны стихают. На сцене лежат тела Чжан Сяня и Юэ Юня. Юэ Фэй в одеждах бессмертного отшельника сидит на коленях около сына, поддерживая его голову.
Еще дыхание его я слышу!
Откройте книгу мертвых!
Не прекращайте молитвы!
Сколько еще надо продержаться?..
Сын открывает глаза, отвечает:
–Я помню, я все помню.... Но нет, я ухожу!!! Нетленные кости...
Собери себя, я открою тебе выход.
Но я не смогу забрать свое тело...
Я буду ждать вас там...
Отец, не плачь... Помнишь, мы с тобой говорили о будущем? И я сказал, что я хочу быть поэтом, как Ли Бо, а ты мне ответил: «Но Ли Бо всегда хотел служить императору... А ты служил своему народу». А потом я сказал, что я хочу быть садовником, а ты мне ответил: «Но все садовники Поднебесной молятся за тебя в храме, желая тебе победы...» Теперь я сделал все, как ты учил меня, теперь я – свободен. И... я хочу быть садовником. Ты так много рассказывал мне о бессмертии. Ты водил меня в монастырь, и я присутствовал на реализации тела света. Сколько раз я там был и знал, и видел бессмертие....
Но сейчас я умираю.
Я не успел освоить эту трансформацию, этот путь... Всего чуть-чуть не хватило времени.
Я не хочу! Останься! Ты так молод!
Разве не этого ты хотел, воспитывая меня воином?
Я не успел... Я не успел...
На сцену выходит актер-рассказчик:
Он выиграл сражение.
Он познал любовь.
Он оставил наследников,
И он ушел к истоку, к изначальному.
Говорят, его видели в одном доме,
где он работал садовником вместе с сыном.
И все цветы мира теперь
расцветают только потому,
что там, среди небесных наставников
есть один, влюбленный в цветы садовник.
Говорят, его видели среди
отшельников Куньлунских гор.
Говорят, что в одном из небесных наставников узнали его, ибо на его руке увидели косичку из пяти ниток с речной жемчужиной.
Другой актер-рассказчик подхватил:
Ну, вот и вся жизнь.
Такая короткая.
Вот и все, что осталось...
Это свет, который дошел до нас...
Который когда-нибудь дойдет и до вас, быть может...
И четыре иероглифа жгут сердце:
«Цзинь», «чжун», «бао» и «го» – «безграничный», «преданность»,
«служить» и «страна»!!!
А кто хочет узнать, что было дальше, приходите в следующий раз!
Актеры-рассказчики ушли со сцены. Заиграла музыка, на сцене забегали артисты, вся сцена пришла в движение. И вот уже это был не павильон Фэнбо, а императорский дворец.
На сцене в тронном зале император Гаоцзун сидит в задумчивости:
О небо, что мне делать? Я не могу. Я должен лучшего из лучших казнить... Остаться беззащитным. Отдать все земли. Где справедливость? Мой отец и мать, сестра – заложники. А брат, – возможно, он моей желает смерти, чтоб сесть на трон. Уж лучше б я не получал жестоких писем. Теперь меня винить все будут, когда над матерью и над сестрой насилие свершится... Что мне делать? Я в западне. Вот уж полдень. Откройте окна. Что там за шум?
Вбегает охранник из тюрьмы, падает ниц.
Что там за шум?
И почему без должного доклада?
О император, о наисветлейший, тела – нет!
Есть только туфли и его одежда!
А сын его и доблестный Чжан Сянь назад лишь стражу были казнены там, в павильоне Фэнбо.
Но я не давал приказа!!!
С печатью золотой Цинь Гуй явился ночью!
И – никто ослушаться его не смел.
Один лишь офицер приставил к его горлу нож и задушить его хотел.
Но тут же его схватили, и вслед за этими двумя казнили.
Изменник! Как?! Без моего приказа?!
Цинь Гуй идет по сцене, открывает украдкой пись мо:
Земли мои... земли...
Открывает письмо и с удивлением читает:
Нет головы – и нет земель.
Ты не исполнил договора... – Рвет письмо, убе гает со сцены.
Актер-рассказчик вышел на сцену:
Двенадцать лет минуло, как год один.
В даосском пантеоне прибавился святой,
легендой ставший еще при жизни, – Юэ Фэй. Но что я вижу там, в даосском храме?!
Цинь Гуй и его жена стоят на коленях в даосском храме с «богатыми» подношениями. Они толкаются и шепчутся непрестанно. Жена шепчет:
А кубок серебряный ты положил?
Да нет, он слишком дорогой, я положил туда железный...
Восемь даосских бессмертных наблюдают за ними как бы с небес. Они как всегда веселы и немного пьяны. Видя, как Цинь Гуй пришел со своей женой в даосский храм и торгуется, они покатываются от смеха. Один изображает святого и строго вопрошает. Другие бессмертные ему отвечают:
Кто там пришел?
Цинь Гуй с супругой.
А что хотят?
–Да то же, что и все, – бессмертия.
Да, в даосский храм все за бессмертием приходят.
И много принесли богам в подарок?
Железный кубок и пачку в храме купленных бумажных денег, да пребольшую...
Ну ладно, давай поговорим, кто будет к ним являться.
Люй Дун Бинь смеется:
Давайте я! Как раз я выгляжу сегодня сурово очень.
Громко икает под общий хохот. «Спускается» с небес и является перед Цинь Гуем и его женой в «суровом» виде. По дороге он задевает алтарь, разбивает вазу.
Любезные, я рад вас выслушать.
Чего хотите вы, зачем тревожите покой святой обители бессмертных?
Хотим бессмертия.
Бессмертия?
Но это дорогого стоит.
Да, подношений щедрый дар мы принесли – и деньги, и посуду.
На что посуда мне?
Хотел бы я земель немного...
Так, севернее Хуанхэ,
так, ли на тыщу, иль более[27].
Да, но это...
Торг не уместен здесь.
Зачем они вам будут,
когда ваш тлен украсят черви?
Муж и жена шепчутся, толкают друг друга, ругаются. Наконец Цинь Гуй отвечает:
Мы согласны...
–А дайте кубок посмотреть! – Берет, смотрит кубок, показывает зрителям, с деланной обидой:
Да он – железный! Где же серебро?
А деньги... – Берет деньги. – Они фальшивые! – Разбрасывает деньги по сцене. Грозно:
Вы что, хотели обмануть меня?
Цинь Гуй и его жена, стоя на коленях, трясутся от страха.
Презренные,
да как посмели вы сюда прийти, где ОН (показывает на портрет Юэ Фэя) совсем недавно принят в пантеон?!
Цинь Гуй дрожащим голосом:
Все забирайте: земли, забирайте, все возьмите!
Бессмертный Люй Дун Бинь, деланно.
То-то ж... давно бы так.
Так что еще хотите вы?
Чтоб наши статуи стояли
непременно у озера, – пропел Цинь Гуй. Жена его тоже добавила:
И в полный рост!
Вот как?! – воскликнул Люй Дун Бинь. Потом подумал, усмехнулся: – Ладно!
Все это происходит под живую реакцию бессмертных и соответственно зрителей.
Бессмертный Люй Дун Бинь:
Так. Ну, хорошо, хорошо.
Ну, так ведь надо практиками заниматься. Давайте повторять за мной.
Вдох, выдох.
Люй Дун Бинь ловко делает упражнения ушу Цинь Гуй и его жена пытаются повторять за ним под общий смех. Из них посыпались припрятанные монеты, драгоценности. Люй Дун Бинь прыгает, они тоже пытаются прыгнуть, все звенит, падает. Цинь Гуй и его жена задыхаются, но повторяют. Когда Люй Дун Бинь достаточно поиздевался над ними, то опять принял позу повелителя и произнес: (Цинь Гуй и жена опять встали на колени.)
Ну ладно, будь по-вашему:
Вовеки ваши статуи,
и в полный рост, на берегу, у озера,
исполнены в металле останутся стоять.
Да будет так!
Так, как вы хотите!
Бессмертные удивляются, машут ему с небес:
Ты что, уж пьян совсем?
Однако Люй Дун Бинь хитро улыбается, отвечает им:
Да нет же, я все исполню точно.
Две статуи, и в полный рост.
И даже так вот, как они сейчас сидят...
Я очень честный, я же – не они![28]
Все меняется на сцене, приходит актер-рассказчик.
Но каждой ночью
сын и отец бредут по озеру.
Отец бессмертный приходит на могилу к сыну, и вдвоем они идут по лунному мосту на остров, на гору Гушань, гулять среди цветущих слив.
Они беседуют о сущем, о любви,
О тех, кого оставили в сем бренном мире...
Приемный сын Гаоцзуна (будущий император Сяоцзун) появляется на сцене:
Вот сколько лет уже прошло,
но слухи ходят, что Юэ Фэй живой является. Раз праха нет, так значит он – бессмертный.
В даосском пантеоне он бессмертным признан, и все убеждены, что жив он И сын его...
Быть может, чтобы смуты все пресечь и разговоры эти,
сжечь надо прах его, чтоб не воскрес.
Но если праха нет, то надо...
его придумать... и тогда... увидят все,
что нет его.
Огонь их тайну поглотит.
И будут знать все, что Юэ Фэя нет.
Но где же взять мне прах?
Придумать надо...
И храм построить, и мавзолей, чтоб по ночам не шлялись где попало...
Да будет так.
Ну, вот и все, закроем тему эту.
И завтра с почестями произведем сожжение останков.
И назовем героями героев.
Изменникам же по заслугам воздадим.
И после возвестим о смене власти.
Стар император, и ему пора подумать о покое
Входит постаревший Гаоцзун:
–Ах, солнцеподобный!
Ты с кем здесь говорил?
Так, сам с собою.
О чем же?
Да рассуждал о смутах в государстве.
Я думаю, настало время
назвать героем Юэ Фэя и почести ему воздать.
И в то же время Цинь Гуя,
как виновного, признать изменником.
Вот как? Ты хочешь сделать то, что я хотел, да так и не решился.
Мать и сестра мои,
и прах отца возвращены мне были вместе с миром.
Позорным миром.
–Да, позорным. Ну, что же, видно, мне на покой пора.
Берись за дело.
Гаоцзун, состарившись, стоит в даосском храме. Немного в отдалении восемь бессмертных.
О, император просит о бессмертии?
Тем временем Гаоцзун взывает к Юэ Фэю:
Ты видишь, Юэ Фэй?
Твой император,
тебя казнивший, сына твоего, пришел к тебе и просит о бессмертии. Бессмертные шепчутся между собой:
Забавно, однако.
Вот она, ирония небесного пути!
Но подождите, что он скажет.
Император Гаоцзун становится на колени перед портретом Юэ Фэя:
Прости.
Надеюсь на прощенье.
Я – не святой. Я – смертен.
Я оставляю все и ухожу.
Так много дел еще.
И Академия художеств.
Я в руки кисть давно уже не брал, чтобы воспеть цветы, туманы, горы.
Что же? Молчишь? Молчи.
Но нету мне покоя...
Знай только, завтра тебя простят и будут почитать среди героев.
Представление закончилось. Но зрители еще долго не расходились. Они рассуждали о том положении, в котором находилась страна после измены Цинь Гуя.
Никем не замеченные отец и сын в молчании возвращались домой.
Конфуций говорил:
Так близки друг другу по природе, так далеки по опыту.
Учение о страсти
Б
ойся встретить Звезду персикового цвета...» Даже просветленные монахи грезят о ней во сне, не в силах заснуть, бросают свою обитель, уходят в мир, лишаясь крова и поддержки, без малейшей надежды встретить ее во Вселенной или хотя бы увидеть ее еще раз...
Но если ты думаешь, что у звезды иная, счастливая судьба, то ты ошибаешься. Каково ей, звезде, сиять во всей Вселенной одной, где до ближайшей звезды миллионы ли. У нее есть лишь одно утешение, что какой-нибудь небожитель однажды, устав от дороги, посетит ее обитель. Когда же Звезда персикового цвета сочетается со Звездой странствующей лошади, то путь позади нее устлан цветами и разбитыми сердцами.
Но и ее сердце не знает покоя, покрытое ранами.
Только вселенское мгновение дано нам однажды, чтобы решить свою судьбу. Но, самонадеянные и глупые, мы все откладываем на потом, на завтра, на час, на минуту. А мгновение – оно уже прошло.
И миллионы лет должны пройти, чтобы звезды вновь оказались благосклонны к нам. И вся наша жизнь – это лишь грезы о потерянном рае.
Но рай вот он – открой свое сердце, сними свои одежды, кто б ты ни был, монах или воин, стань нагим и беззащитным перед своим счастьем. Так просто... Вот только как узнать его, это мгновение.
Как оказаться к нему готовым, как распознать в череде событий то самое, космическое мгновение? Ведь только раз возможна встреча со странствующей лошадью, которая сочетается со звездой персикового цвета.
Бойся встретить звезду персикового цвета.
Кто она, Звезда персикового цвета?
Однажды встретив ее в своей жизни, мужчина никогда не может забыть ее. С кем бы потом он ни встречался, она всегда будет светить ему.
И, стоя у роковой черты, они не плакали, они благодарили небо за каждое мгновение, подаренное им, чтобы быть вместе. Они были счастливы и они улыбались. Плакала лишь сама богиня Гу– аньинь, не в силах сдержать слезы. Тогда она остановила это мгновение за какую-то долю мельчайшую секунды до роковой развязки. Нарушив все правила и все приличия, она проникла в царство Инь, похитила тайные книги и переписала судьбу этих двух дерзких влюбленных, посмевших быть счастливыми на земле, открытых, как ладони Будды, сумевших распознать свое космическое мгновение и не упустить его.
Для смелых, отчаянных и честных, и чистых в своей любви открыт весь мир.
Она долго пробиралась сквозь джунгли с дикими зверями и ядовитыми змеями к горному храму. Она не знала потайных троп. Она не знала, там ли он. Но когда она засыпала от усталости, она видела огромный космос, в котором он улыбался ей, и она верила, что едва увидев ее, он улыбнется ей и протянет ей руки, и обнимет ее нежно-нежно. И дикие звери блаженно засыпали около нее, и ядовитые змеи не видели в ней опасности. Мир и любовь окружали ее, распространяясь вокруг на многие ли.
