Текст книги "Перемирие"

Автор книги: Лилия Баимбетова

– Необходимо отправить обоз, – продолжал спокойно Геррети, словно не замечая всех этих взглядов, – здесь оставим отряд, который будет прикрывать отход…

Его перебил тоненький дрожащий голос.

– Серая госпожа, – Ольга смотрела на меня большими серыми глазами, – Что нам делать?

Гельда стояла позади своей сестры, прижавшись к стене, и тоже смотрела на меня. Ну, при чем здесь я? Да, когда-то и я тоже произносила древние слова, обязуясь хранить и защищать и умереть на пороге крепости, но не пустить врага в древние стены, но я не помнила тех клятв. И вот я смотрела в глаза одиннадцатилетнему ребенку, который, в отличие от меня, эти слова помнил и который у меня просил совета. В чем? Если следовать традиции, то обе они должны были умереть. Что я могла сказать, что я могла ответить этой девочке? Ты знаешь свою судьбу. Ты знаешь.

– Помогите нам. Я не смогу, – зашептала Гельда, обнимая сестру и опуская голову ей на плечо.

Все молчали и отводили в сторону глаза. Геррети, стоявший неподалеку от девочек, взглянул на меня, словно спрашивая, собираюсь ли я что-то сделать. Но я покачала головой: нет уж, хватит с меня, да они и не маленькие, способны уже сами решать. Никто не шевельнулся, не сделал ни единого движения. Девочки остались в одиночестве у своей стены, маленькие и растерянные. Потом я подумала, как странно, что именно орд-дан сделал что-то в этой ситуации. Странно, что это сделал человек, чужой на Севере и чуждый традициям Птичьей обороны. Но, в сущности, сделал он это не по доброте, а скорее из душевной черствости: ему легко было убить человека, даже человека одиннадцати лет. Оглядев всех и увидев, что никто не пошевелился, Геррети вытащил меч из ножен и шагнул вперед, протягивая девочкам оружие. Инга протестующе вскрикнула, но старуха, мать властителя Квеста, развернувшись, ударила ее по лицу сухоньким кулачком. Инга сразу же замолкла, испуганно схватившись за покрасневшую скулу.

Ольга, не сводя с Геррети огромных серых глаз, отстранилась от сестры и подошла к орд-дану, протягивая вперед руки. Длинные волнистые волосы спускались до пояса, насколько прядей было перекинуто на грудь. Одиннадцать лет – это уже немало, но какой она казалась маленькой, когда шла к орд-дану, протягивавшему ей оружие. В мягких домашних туфлях она ступала почти неслышно. Ольга взялась за лезвие обеими руками, словно не замечая, что режет пальцы об острую сталь, запрокинула голову (волосы ее всколыхнулись) и, вдруг поддавшись вперед, насадилась на острие. Кто-то охнул в толпе. Лицо Геррети было бесконечно спокойно, орд-даны, они всегда такие, кажется, ничто и никогда не может их взволновать. Он выпустил меч из рук. Ольга упала на колени, все еще держась за лезвие, голова ее все больше запрокидывалась назад. Наконец, она повалилась на бок. Гельда, всхлипывая, опустилась рядом на колени и склонилась над сестрой.

– Я не могу, – простонала она, поднимая голову и взглядывая на начальника стражи.

Слезы блестели на ее лице. Она умоляюще смотрела на Геррети. Он шагнул к девочкам и, нагнувшись, выдернул меч из тела Ольги. Гельда отодвинулась, пропуская его. Геррети повернулся к ней, Гельда снизу взглянула на него и склонила голову, собирая обеими руками распущенные волосы с шеи вперед. Она рыдала в голос, и все ее тело тряслось. Короткий взмах – льняноволосая голова отлетела в сторону и ударилась об пол. Последние наследницы семьи Эресундов были мертвы.

Геррети вытер меч об платье Гельды и выпрямился.

– Остаюсь я, Эсмунд, Драйг, Горсетти, Идер… – на секунду Геррети прервался, оглядывая всех.

– И мы, – раздался в тишине слабый старческий голос. Отец властителя Квеста.

Геррети, повернувшись всем телом, посмотрел в ту сторону. Его ярко-голубые глаза встретились с выцветшими глазами старика, и Геррети кивнул. Дряхлые старики, но он не мог запретить им остаться.

– И я, – вдруг сказала я, почти против собственной воли: какое мне было дело до этой чертовой крепости? Но кровь – кровь, которая не вода, – говорила во мне в полный голос. Кровь хранителей Птичьей обороны, все поколения моих предков говорили мне: ты не сможешь уйти, ноги не понесут тебя отсюда, ты – плоть от нашей плоти, ты будешь защищать Птичью оборону до конца. Этакое мгновенное помешательство нашло на меня. Никогда потом я не могла понять, что же руководило мной тогда, но в тот момент я не могла не повиноваться этому неведомому голосу.

Я не думала, что это может случиться со мной. Я отрекалась от крови своей, от своей семьи – сколько раз? – никому не счесть. Я отрекалась и была уверена в своей правоте. "Я – не Дарринг", – говорила я. Но вдруг она проснулась во мне, неведомая личность, которую звали Эссой Дарринг, она проснулась и взяла власть в свои руки… Видно, я ошибалась, отрекаясь от этой семьи, видно, кровь, подсознание, черт знает что еще утверждало мою принадлежность к этой семье, видно, я связана была с Птичьей обороной чем-то большим, чем просто кровное родство. Я вдруг неожиданно осознала, что Птичья обороны всегда была чем-то большим, чем просто содружеством военных крепостей. Мне дали это понять.

Кто-то может не верить в видения, приписывая их лишь болезни разума. Но видения и видение – это мой хлеб, это то, чем я живу, чем дышу – тонкая грань между существующим и кажущимся. И я знаю теперь, что есть Птичья оборона, что она такое. Смутные намеки Ольсы на то, через что она прошло в детстве во время принесения обетов, обрели реальность, и я знаю теперь, что эти крепости имеют власть надо мной, ибо я видела…

Голова у меня слегка кружилась. Я не видела окружающих и видела другое. Из полутьмы вышли они и окружили меня. Они. Тени давно ушедших женщин.

Молодые и старые, красивые и не очень, в одеждах разных цветов. Одинаково светловолосые. Суть Птичьей обороны, сердце ее, тени ее. Я смотрела на них. И они смотрели на меня, приветствуя меня, свою потерянную и вновь обретенную сестру. Цвета Птичьей обороны – зеленый, синий, алый, коричневый. Серый. Я не видела ее, пока она не вышла из толпы, тоненькая, невысокая, в длинном платье из темно-серого блестящего шелка. Она подошла. Коснулась моей руки. Я ощутила это прикосновение – легкое, чуть влажное прикосновение призрака. Заглянула в прозрачно-серые глаза. И отшатнулась. Нет!

Да! – говорили они. Да! Сестра наша, ты одна из нас, от рождения и до смерти ты – одна из нас. Все, что было, не имеет смысла, только здесь твоя родина, Эсса Дарринг, только здесь жизнь твоя обретает подлинный смысл, ведь твоя кровь двадцать лет назад впиталась в каменный пол крепости, и отныне вы – одно. Да! – говорили они. Ты наша, ты одна из нас, и если враг у ворот, ты не можешь уйти. Проснись, Эсса, – говорили они. Проснись, девочка, крепость в опасности. Проснись.

Они окружали меня, и до самой смерти я не забуду этих лиц, что прошли передо мной – в череде столетий. Властительницы. Больше, чем призраки, больше, чем видения. И есть во мне что-то – от них. Сознание, наполненное тысячелетиями войны, сознание, в котором говорили голоса сотен Даррингов, и тихий голос Лорель не последним был в этом хоре. Не память, но вся суть моей прежней личности овладела мной. Было две меня – и та, вторая личность, отошла в сторону, ибо здесь ей нечего было делать, ибо Эсса Дарринг проснулась.

Проснись! – говорили они. Не память определяет тебя, ты не помнишь, но чувствуешь, что ты одна из нас, что Птичья оборона взывает к тебе. Ты не можешь уйти, ведь ты клялась… Девочка, проснись же! Девочка наша, страшно умирать, но страшнее пустить их сюда, ибо все, чем мы жили и во имя чего умирали, рухнет. Проснись, Эсса. Разве ты боишься смерти? Так долго ты была вдали от родных мест, но разве ты боишься или не понимаешь, в чем твой долг? Ты так долго жила вдали отсюда, но ты вернулась, сделай же то, что ты должна сделать.

Они смотрели на меня. Серые глаза, голубые, зеленые. Они смотрели на меня, уже умершие, но никогда не умиравшие по-настоящему. Кто они? – призраки, зов моей судьбы? Проснись, ибо, если ты уйдешь, все кончиться. Ты никогда не обретешь себя, ты потеряешь себя навсегда…

Тоненькая девочка, голубоглазая, совсем еще дитя, не старше тех, что умерли здесь не так давно. Светлые волосы уложены в сложную старинную прическу. Мирза Эрхарт. Девочка, которую нильфы запытали насмерть – тысячелетие назад. Что ты делаешь здесь? Крепость Стрижа, первая в линии Птичьей обороны, и моя крепость – за ней.

Одри Борн, высокая крепкая женщина средних лет, последняя властительница крепости Филина. Перерезавшая себе вены, когда стало очевидно, что она не сможет удержать крепость. И убившая обеих своих дочерей.

Лисия Марстен, погибшая в бою. Сестра ее, Алона, возглавившая крепость после смерти сестры и умершая от потери крови на поле боя.

Изабелла Торнберг. Властительница Чайки. Многие убивали себя, зная, что не смогут удержать крепость, но единственная – взорвала крепость, чтобы та не досталась врагу. Неожиданно темноволосая семнадцатилетняя девушка в ярко-синем платье. Очаровательная юная женщина, возлюбленная того самого бандита, возглавлявшего гарнизон Филина. Я посмотрела в ее чудные синие глаза и ясно, как наяву, увидела лестницу, заваленную трупами, и грязное полумертвое существо без обеих ног, бывшее когда-то женщиной. Платье, разорванное и кое-как еще державшееся на бедрах. Белоснежная кожа маленьких грудей. Как на последних минутах своей жизни она доползла до подвала, где хранились бочки с порохом. Как, зажимая кремень в зубах, она высекала искру. Не была ли она уже безумна в эти минуты?

Не были ли они все в какой-то мере безумны? Не заразили ли они меня своим безумием? Или оно было у меня в крови? Или я всегда была сумасшедшей и лишь сейчас осознала это? Но я не могла – уйти…

Кейст положил руку мне на плечо и крепко сжал. Адраи обернулись и смотрели на меня одинаковыми черными блестящими глазами. Один из них, стоявший посередине, хотел что-то сказать. Его смуглое худое лицо напряглось, губы шевельнулись, но он смолчал, опустил глаза.

– Ты уверена? – спросил Геррети, взглядывая на меня как на сумасшедшую.

Я только посмотрела на него: как мне было объяснить свое безумие? У меня на душе было так тягостно. Но лицо Геррети вдруг изменилось, выразило какое-то почтение, с которым он обращался обычно к членам правящей семьи. Он слегка поклонился мне и отвернулся к своим подчиненным, продолжая отдавать указания.

Все заговорили и зашумели. Я надеялась, что мое сумасшествие больше никого не трогает, и я могу сходить с ума, как мне вздумается, но я ошиблась. Отвернувшись от Геррети, я вдруг наткнулась на холодные алые взгляды, устремленные на меня из полутьмы. Дарсай, подняв голову, что-то негромко сказал хонгу. Молодой Ворон наклонился к дарсаю, тот положил одну руку ему на плечо и, держась другой за стену, с помощью хонга поднялся на ноги. Он, похоже, собирался подойти ко мне, и, чтобы избавить его от этого, я сама пошла к ним. Лицо его ничего не выражало, и взгляд был холоден и спокоен, только рот кривился – словно от сильной боли. Он молчал, и я молчала тоже.

– Ты пойдешь с нами, – сказал он, наконец, тихим отстраненным голосом.

По моей щеке скатилась одинокая слезинка.

– Ты. Пойдешь. С нами.

Его мягкий голос разрывал мой мозг. Как странно, что Вороны на нашем языке всегда говорят с этими мягкими мурлыкающими интонациями, хотя их собственный язык очень резкий по звучанию – как карканье ворон.

Я взглянула в его глаза и потонула в их алой глубине. Мое сознание плыло, разваливаясь на части, разрушаемое принуждением извне. Перед моими глазами мелькнул каменный потолок. Потом все заволокла тьма, и я потеряла сознание.

Глава 9 Воспоминания

Я очнулась в темноте. Черно-бархатное, глубокое, звездное небо покачивалась надо мной в такт неспешным толчкам телеги, на которой я лежала. Иногда каменный уступ заслонял звездную россыпь. Небо было огромно и страшно близко, оно окружало меня со всех сторон.

 
На горной вершине
Ночую в покинутом храме.
К мерцающим звездам
Могу прикоснуться рукой.
Боюсь разговаривать громко:
Земными словами
Я жителей неба
Не смею тревожить покой,[11]11
  Ли Бо


[Закрыть] —
вспомнилось мне.
 

Пахло сеном, душистый сухой запах щекотал мне нос. Слышен был только тихий топот множества лошадей, да где-то раздавался приглушенный каргский говор. Я лежала без движения, чувствуя себя так, как иногда, проснувшись среди ночи от глубокого сна, чувствуешь, что ты не в силах пошевелиться, словно, хотя мысль проснулась и бодрствует, тело еще спит. Я лежала без движения и смотрела в бархатную черноту – отдохновение для усталых глаз. Голова моя болела – не сильно, так, слегка. Я чувствовала себя странно опустошенной.

А черное-черное небо с мириадами ярких звезд покачивалось надо мной, и я смотрела на него, и мысли мои разбредались. Сейчас все, кто остался в крепости, были, наверняка, уже мертвы. И часть меня все еще рвалась туда и хотела умереть там, в крепости, и спастись от позора. Смешно, как живуча память сердца в отличие от памяти разума. Ведь я ни слова не помнила из тех клятв, что произносила когда-то ребенком, но сердце мое рвалось и билось, помня о духе и смысле тех слов.

Но неужели я видела начало новой северной войны? Шесть веков никто не слышал о нильфах, и вот они появились снова. Как их было много! Как сказал поэт:

 
Выглянув с башенной вышки, вижу:
Конница варваров у самых стен.
Столько их, сколько пылинок в вихре!
Насмерть стою, – но решит судьба.
Дума о тяготах вечной войны.
Утром и вечером я на вышке.
Вражеской флейты впиваю печаль.[12]12
  Чжан Сюнь


[Закрыть]«Да, – думала я, глядя в черное звездное небо, – война вечна. И стоило на юге случиться Перемирию, как меня занесло на Север, к самому началу новой войны. Смешно, ей-богу».
 

Приятно чувство – снова быть самой собой. Телега ехала – медленно-медленно, слышно было, как тихо поскрипывает колесо. Я чувствовала Воронов – всех четверых, дарсай был один, остальные трое болтали, и их смутная беззвучная беседа накладывалась на все то, что я видела и слышала своим физическим зрением и слухом, и придавала окружающей меня действительности совершенно особый оттенок. Как хорошо, что они здесь, как хорошо, что я их чувствую, в этом чувстве была привычность и законченность, наполненность бытия. Словно после долгого тяжелого дня лег в кровать, и только смутные звуки мира долетают до тебя, не тревожа и не мешая. Лежишь, охваченный приятной усталостью, и мысли текут лениво – сквозь тебя, не задерживаясь в голове. Как хорошо…

Сквозь окружавший меня сухой пряный запах сена пробивался другой – мокрый и холодный – запах снега. Ясные звезды сияли надо мной в черной непроницаемой высоте. Я услышала приближающиеся ко мне тихие шаги. Старший веклинг, почти не видимый в темноте, подошел ко мне и поправил плащ, которым я была укрыта. Я подняла голову.

– А, очнулась. Подвинься, будь добра.

Я пододвинулась, и он сел на край телеги. Мне казалось, что он улыбается, но было так темно, что я не видела точно.

– Ты лежи. Ты нас очень напугала.

– А что? – спросила я, послушно опуская голову в душистое сено.

Я чувствовала себя так, словно еще не проснулась. Я все видела и слышала, но словно не понимала смысла происходящего. Но мне приятно было, что подошел ко мне именно он. Он мне нравился.

– Ты двое суток не приходила в себя, – мягко сказал он в темноте.

– Ну, да. Странно, что он мне мозги не выжег. Проще было меня по голову стукнуть.

– Пожалуй, – хмыкнул веклинг в ответ.

– Как он?

– Лежит.

Я закрыла на миг глаза, снова открыла. Звездное небо было надо мной, и только смутная тень чернела сбоку – старший веклинг.

– Что с ним? То есть…

– Он потерял много крови. Он спит без конца.

– Хоть посыпается?

– Да, периодически. С ним все в порядке, не волнуйся.

"Не волнуйся", – внутренне усмехнулась я, но молчала. Ворон нашел мою руку, взял в свои ладони и легонько сжал.

– Послушай, – сказал он, – ты знаешь, если бы была хоть какая-то угроза, я первый бы сходил с ума от беспокойства. Ты ведь это знаешь, kadre espero, не так ли?

Я молчала, но он был прав. Да, я знала, что есть что-то между ними, что-то за пределами видимого, какая-то незаметная тайна. Их сходство, странная печаль, с которой веклинг говорил о его возрасте…

– Угрозы для его жизни нет, сама понимаешь. Он может вынести и не такое, – Ворон осторожно погладил мою руку, – Не волнуйся.

– Уже не волнуюсь, – пробормотала я.

Веклинг замолчал, но все еще держал мою руку и поглаживал ее. И прикосновение его пальцев в мягкой старенькой перчатке было приятно мне. Я лежала и смотрела на звезды. Никогда, кажется, я не видела таких ярких сияющих звезд, как в ту ночь. Наверное, только в горах бывает такое небо и такие звезды. И эти были прямо над моей головой – во всю ширь небес.

– Где мы сейчас?

– Где-то в горах, – сказал он, – Я не знаю точно…. Да и какая разница?

– И как у нас дела?

– Что ты имеешь в виду? Нет ли погони? Уже нет. Но я не удивлюсь, если мы снова на них наткнемся…

– Я тоже, – пробормотала я.

– Что?

– Я тоже не удивлюсь, говорю.

– Ты знаешь что-то о них, тцаль?

– Не-а…

Я услышала его тихий короткий смех.

– А такая уверенность, – сказал веклинг.

– Как мои?

– Ничего. Мальчишку убили еще в крепости…

– Я заметила, – вставила я.

– … С остальными все в порядке. Что им сделается. Как ты себя чувствуешь?

– Ничего… – сказала я, прислушиваясь к своим ощущениям, – Могло быть и хуже. Но, конечно, ничего умнее он придумать не мог, чем шарахнуть меня с такой силой. Нет, чтобы разобраться. На меня, небось, масса энергии ушла, я же не в том возрасте, чтобы меня можно было принудить подобным образом. Скажи спасибо, что я вообще проснулась после этого.

– Да ладно. Проснулась же.

– Все равно, – продолжала я жаловаться, – Через два дня проснулась. Сделали бы из меня идиотку…

– Шш, – сказал веклинг со странным весельем в голосе, – Ты и так… Ладно, не буду ругаться. Но ты сама-то что устроила?

– А что?

– То вот. Останется она. Скажи спасибо, что он тебя так уложил, а то я бы тебе точно башку проломил со злости. Что на тебя нашло, интересно знать?

– Что-то ты разговорился, – сказала я почти таким голосом, как надо, и выдернула свою руку из его рук, – Тебе не кажется?

– О, – сказал веклинг, – Точно проснулась. А то я все думал, когда ты вспомнишь про свое звание…

Я не выдержала и засмеялась. Но делать этого явно не стоило, потому что голова моя сразу же заболела сильнее. Несколько секунд я лежала тихо, прислушиваясь к бедной своей головушке. Боль то затихала, то нарастала снова, не слишком сильная, но надоедливая. Я тихонько качалась на этом ощущении, словно на волнах – туда-сюда, туда-сюда. Ничего страшного, но иногда приятно бывает почувствовать себя больным – когда не надо никуда торопиться. Веклинг снова взялся меня за руку и стал гладить мои пальцы – как кошку, ей-богу.

– Мне показалось, да и он потом обмолвился, – начал веклинг негромко, – что у тебя было что-то вроде галлюцинаций, там, в крепости, в этом коридоре…

– И что? – равнодушно сказала я.

– Было?

– Угу.

– И что это было?

– Тебе-то какая разница? – сказала я, – Мои галлюцинации, хочу – галлюцинирую, хочу – нет.

Он усмехнулся.

– И часто у тебя бывает?

– Нет, – пробормотала я, – Но надо же когда-то начинать, – я помолчала, – И что, все уже осведомлены об этом?

– Не думаю.

– А что ты видел?

– Я… – он задумался, потом выпустил мою руку, – Мне… показалось, что я увидел женщину. Такую же, как ты…. И если бы я не видел того портрета, но я его видел…. В общем, похоже, это был призрак, и мне показалось, что там был не один призрак…

– А что сказал дарсай?

– Что это должно было случиться рано или поздно.

– Что случиться?

– Откуда мне знать? Это твоя жизнь, тцаль, не моя. У него спроси, если хочешь. Он-то знает, наверное… Он много что знает, как я посмотрю, – прибавил веклинг задумчиво, – И о тебе он много знает…

Мы замолчали. Где-то далеко слышны стали голоса, но слов я не разобрала. Вокруг была ночь, невероятная, черная, прозрачная. Веклинг молчал, и я была точно уверена, что он улыбается. Я просто чувствовала эту улыбку – тихую, еле заметную. Я видела – его тихие, неспешные мысли, которые текли, разбегаясь и сходясь, словно струи воды в реке. Но о чем он думал, я понять не могла.

– Пойду я, поболтаю с ним, – сказала я, делая движение, чтобы сесть.

– Тебе лучше пока не вставать, – негромко сказал Ворон.

– Кто из нас врачеватель – ты или я? Помоги лучше.

Опираясь на его руку, я села и спустила ноги с телеги. Голова у меня слегка кружилась, я помедлила, потом, держась за рукав Ворона, встала ногами в рыхлый снег. Я сразу поняла, что лучше бы мне было оставаться на телеге. Земля словно куда-то уплывала под моими ногами. Веклинг придержал меня за локоть. Я взглянула на него снизу – алые глаза усмехались.

– Где он?

– Вон там, что ты, не чувствуешь?

– У меня голова кружиться, – сказала я, – Но вовсе незачем меня так к себе прижимать. Отпусти меня.

Веклинг засмеялся и выпустил мою руку.

Неуверенно ступая, я медленно пошла – шаг за шагом, тихо-тихо. Голова моя и вправду кружилась, и мне это не очень нравилось. Не хватало еще упасть…

Он лежал с краю телеги, нагруженной какими-то узлами. Никого больше на телеге не было, не было даже возницы, и лошади шли сами по себе, тихо пофыркивая в темноте. Я пошла рядом с телегой, держась рукой за мокрый борт. Скользнув рукой дальше, я наткнулась пальцами на холодное лезвие обнаженного меча.

– Как твои дела, тцаль? – раздался вдруг мягкий мурлыкающий голос.

В темноте передо мной зажглись два алых огня. Я невольно улыбнулась.

– Уже лучше, – сказала я, – А как твои дела?

– Нормально… – его рука взяла меня за запястье, – Садись-ка.

Я присела на край телеги, повинуясь его движению. Моя ладонь словно невзначай коснулась его щеки. Щека была горячей и чуть влажной. Я улыбалась сама себе, покачиваясь в такт неспешным толчкам телеги. Я так ясно чувствовала его близость, так отчетливо. Я слышала его дыхание, чувствовала, как вздымается и опадает его грудь. Чувствовала боль, которую он испытывал. Дарсай лежал только в грязной своей рубахе и штанах, босой, но, похоже, холода он не чувствовал – его лихорадило. Мы молчали, потом он вдруг сказал:

– Ты извини меня, ладно? Я не рассчитал силу удара.

У меня вырвался короткий смешок.

Он не рассчитал силу удара. Он мог убить меня так, и он это прекрасно знал, и все равно сделал. Для него проще было лишний раз проявить свою власть, чем попытаться уговорить меня. Вороны. Легче объяснить строение Вселенной, чем суть их поступков. Да-а.

Невысокие, едва ли в рост человека, каменные уступы тянулись по обе стороны дороги, а над ними было огромное бархатно-черное небо с мириадами сияющих звезд. У меня никогда больше в жизни не было такого момента, когда я так остро чувствовала величие этого физического мира, так мало уважаемого на Границе. Я так ясно ощущала, что это огромное черное небо не просто свод над моей головой, а бездна, полная огромных солнц и планет. Как огромен и велик этот мир! Как он огромен и велик, стоит ли искать другие миры, даже не познав этот? Эта мысль мелькнула и пропала. Познание физического мира – для других, не для меня, судьба выбрала за меня, и у меня здесь не было права голоса…

Дарсай усмехнулся в темноте – наверное, моим мыслям. Он протянул руку и провел пальцем по моим губам. Палец был шершавый и мозолистый. Я удивилась тому, что он был без перчаток. Кажется, я впервые почувствовала прикосновение – его рук. Я закрыла глаза. Налетел ветер, прошелся по моим волосам, поцеловал щеки обжигающе холодным поцелуем и растворился среди скал.

 
И ветер чистейший
Вознес крыла облаков,[13]13
  Тао Юаньмин


[Закрыть] —
 

подумалось мне.

Я поймала руку дарсая и сжала ее в своих ладонях. Рука у него была горячая. Я погладила пальцем его запястье, потом поднесла его руку к губам и коснулась губами его раскрытой ладони.

– Знаешь, наконец, мне надо спросить у тебя…

– Что?

О чем? Я хотела бы спросить его о многом и не в последнюю очередь – о том, что он видел тогда, когда я потихоньку сходила с ума в крепости. Но спросила не об этом.

– Зачем вы сюда приехали?

– Какая разница?

– Да как тебе сказать. Может быть, и никакой, да только такое у меня было задание…. Ну, ты понимаешь меня?

– Вполне. Так ты хочешь знать, зачем мы сюда приехали?

– Вот именно.

– Ты бы легла, тцаль. Ты очень бледная.

Я невольно улыбнулась. Ночное зрение у Воронов превосходное, я, например, почти не видела его в темноте.

– Не хочешь говорить?

– Ложись, тцаль.

Он потянул меня к себе, и я подчинилась. Он подвинулся, и я легка рядом с ним, вместившись на освободившееся место. Он обнял меня, и я, повернувшись, уткнулась в его плечо. И притихла.

Я так давно не была в чьих-то объятиях. Мне была уже безразлична цель их визита на Север, мне важно было только то, что я – рядом с ним, так близко к нему. Я прижималась лбом к его плечу. В маленьком пространстве воздух стал жарким и влажным. Я тихо дышала и смотрела открытыми глазами в темноту, которая была темнее даже ночного неба. Я чувствовала, как мои ресницы задевают его рубашку.

Дарсай рассеяно гладил мое плечо.

– Что ты молчишь? Заснула?

– Нет.

– Так рассказывать?

– Да, – сказала я, – расскажи.

Я ждала, но он молчал. Я чувствовала, как медленно и почти машинально он гладит мое плечо, и постепенно проваливалась в это ощущение, как в омут. Меня это словно гипнотизировало.

– Мы ищем пророчество Занда, – сказал он, наконец, – Ты слышала когда-нибудь о занде?

– Нет.

– Это следующее звание после сонга…

– Но я не…

Я приподняла было голову, но он, положив руку мне на затылок, снова опустил мою голову себе на плечо.

– Шш… – сказал он, – Ты хочешь, чтобы я рассказал, или нет?

– Хочу.

– Ну, и не перебивай меня.

Я приглушенно засмеялась, прижимаясь лицом к его рубашке. Он дал мне отсмеяться и только потом заговорил:

– Да, – сказал он, – это бывает редко. По-моему, это случалось всего шесть или семь раз. Не все сонги становятся зандами, далеко не все. Первый занд появился около семисот лет назад. Он был провидцем. Настоящим, не таким, как мы. Нас больше привлекают миры духа, чем этот мир, мы мало интересуемся его будущим, только в той степени, в какой нас это непосредственно затрагивает. Так уж мы устроены. А он провидел будущее по-настоящему, на столетия вперед. Мы ищем его книгу.

– На Севере?

– Ты перестанешь меня перебивать, или нет?

– Все, все, перестала.

– В то время на юг приезжало нильфское посольство. Они хотели, знаешь ли, заключить с нами союз…

Я слегка ужаснулась, услышав эти слова. Мы только сейчас стали опасаться этого – и то не всерьез, только оттого, что эта четверка так откровенно, не таясь, ехала на Север. Мы только сейчас подумали о возможности этого, а это было возможно уже семьсот лет назад – союз нечеловеческих народов. Значит, он мог состояться уже тогда, значит, уже тогда человечество висело на волоске, и никто не знал об этом.

– …их было много, очень много. Это было больше похоже на войско, чем на сопровождение послов. Они хотели военного союза. Но что они могли предложить нам? Золото, новые земли, рабов. К чему нам было все это?.. – он немного помолчал, потом продолжал, – Они ненавидят людей, но они очень на людей похожи. Они строят дома, такие же, как вы. У них есть города и деревни. Есть князья, знать, ремесленники, крестьяне. Они заключают брачные союзы и скрепляют их гербовыми печатями на специальных документах. Они так похожи на вас, как никто из нелюдей…

Я подняла голову и, приподнявшись на локтях, заглянула в его смутно белевшее в темноте лицо.

– Откуда ты знаешь?

– Я бывал там, – просто сказал он.

– Что?!

– Я бывал там.

Я перевела дыхание и снова легла, повернулась на спину, втискиваясь между Вороном и бортом телеги. Звезды сияли надо мной, а я лежала и смотрела на них широко открытыми глазами, пытаясь справиться с биением сердца. Как он мог бывать там, как это вообще было возможно?

– Они не смогли договориться с сонгами. И после отказа напали. Занд погиб в той битве, и его книга исчезла. Была похищена нильфами, так мы считаем. Вороны всегда искали ее, но нам очень трудно тайно путешествовать по вашим землям…

– И впервые появилась возможность путешествовать легально.

– Вот именно.

– Ты, правда, бывал там?

– Два раза. Давно, правда.

– Не могу поверить, – почти про себя прошептала я.

– Почему?

– Какие они?

– Такие же, как вы.

– Мне они показались животными…

Он усмехнулся:

– Твоей подружке-властительнице мы тоже показались животными, разве не так?

– Да, – немного удивленно сказала я.

– Кажущееся на то и кажущееся, потому что оно отлично от сущности.

– Так ты бывал на Севере и до этого? – продолжала спрашивать я, – И давно?

– Лет тридцать назад. Или сорок, я не помню точно, – сказал он, – Это последний раз, а первый – когда еще был хардом (звание старшего рядового у Воронов).

– Ты сказал, они ненавидят людей?

– Да. Они…. Как бы тебе объяснить?.. Когда я был там первый раз, мы считали, что книга находится в их столице, в главном храме. Мы… Нас было пятеро. Они убили всех, кроме меня. Из-за того, что мы похожи на вас. Я тогда был совсем мальчишкой, мне лет двадцать, наверное, было. Может, и меньше. Мы не добрались ни до столицы, ни до храма, на нас напали на перевале. И бой был недолгим, поверь мне, хотя трое из нас были веклингами. Но одного они решили оставить в живых, чтобы принести его в жертву в главном храме своей страны. Их столица находится на самом севере, на берегу океана. Меня провезли через всю их страну. В клетке, – он усмехнулся, – так я и достиг цели нашего путешествия. И, знаешь, я думаю, никто из нас не смог бы попасть в этот храм иначе, чем в цепях и с ошейником на шее…. И там я увидел статую их бога, убивающего людей. Знаешь, о чем они молятся, тцаль? Они говорят: "Боже, убей сегодня еще одного человека".

– Почему?

– Они считают, что у них было все, и божья благодать была с ними. Они считают, что раньше люди были такими, как они, или они были такими, как люди. Что это был один народ. И однажды этот народ разделился, и одна часть, та, которая стала людьми, прокляла другую часть и прогнала далеко на север. И проклятие это было таково, что те, кто принадлежал к проклятой половине, стали похожи на животных.

– Странная история.

– Но так могло быть, согласись.

– Разве что очень давно. Человечество существует сорок тысяч лет, как у нильфов может сохраниться предание такой древности?

– Мне-то откуда знать?

– Как тебе удалось бежать оттуда?

– Они меня отпустили. Просто отпустили. Поняли, что я не человек. Мы шли туда зимой, а когда меня выпустили, было лето – на мое счастье. Иначе бы я просто не добрался бы и до границ их страны, замерз бы по дороге.