Текст книги "Перемирие"

Автор книги: Лилия Баимбетова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

И он метнулся во тьму и пропал. Я оглянулась вокруг – я даже ничего не слышала, ни шороха, ни звука. Вокруг снова воцарилась тьма. И вдруг во вспышке света он снова мелькнул передо мной, и в руках его был меч со старинным узким зазубренным лезвием. Я отпрянула, отклоняясь от удара, и почти бессознательно схватилась за меч. Я парировала один удар, другой, отступая по сырому песку. Бой этот происходил словно во сне. Я даже не понимала, что делаю, тело действовала за меня…

Отступая, я споткнулась – черт его знает, обо что. Я отшагнула, теряя равновесие, занд кинулся на меня, и машинально я ткнула мечом в него. И упала.

Он пошатнулся. Я лежала на песке и испуганно смотрела на него. Мой меч торчал из его груди. Крови не было. Занд схватился худыми пальцами за лезвие. Посмотрел на меня. Отступил на шаг. И повалился спиной в воду.

С глухим вскриком я вскочила и кинулась к нему. Он лежал на мелководье и был еще жив. Я опустилась рядом на колени. Мне казалось, мое сердце остановилось. Я не хотела его убивать. Не хотела. Я просто не осознавала, что делаю, до тех пор, пока не увидела свой меч в его груди. И мне казалось, мое сердце остановилось. Я стояла рядом с ним на коленях и не слышала биения своего сердца.

Он был еще жив и смотрел на меня – своими страшными подгнившими глазами. Иссохший палец с длинным желтоватым ногтем промокнул слезинку, побежавшую по моей щеке.

– Ты похожа на Лорель, – сказал он с чудовищной задумчивостью, – На мою Лорель…. На мою дорогую…. Не печалься обо мне…

И замолчал.

Я вся дрожала.

Его глаза оставались открытыми.

Выполнено задание. Выполнено. Вот и все. Но как же мне было его жалко!

Сотворенная им тьма рассеивалась, ночное зрение снова начинало действовать. Скоро я увидела другой берег – совсем недалеко от меня. Парни, столпившись на узенькой каменной площадке, смотрели на меня. Я стояла коленями в ледяной воде, с опущенной головой, и придерживала его голову на плаву. Нестриженые его волосы колыхались в воде, образуя ореол вокруг головы. Глаза были открыты, но уже остекленели и приняли бессмысленное выражение – как два шарика. Он умер. Впервые я жалела, что убила кого-то. А почему – я даже не знала. Я просто плакала, сидя над его телом. Моя рука, державшая его голову, совершенно заледенела. За эти несколько минут я успела полюбить его – той любовью, которой я никогда больше не испытаю. Никогда. На душе у меня было пусто и холодно.

Он умер. Занд с Перевала Снов умер. Я исполнила то, за чем пришла. И могла уйти отсюда. Что я и сделала.

Назад я доплыла быстро – взмах веслом, другой, третий. Челн рассекал черную воду, как горячий нож масло. Но этого времени хватило, чтобы слезы высохли на моих щеках. Челн врезался в берег. Кейст, нагнувшись, вытащил из воды веревку и придерживал за нее качающийся на воде челн, пока я выходила на берег. Потом он выпустил веревку, и челн, покачиваясь, отплыл от берега…

– А если кому-нибудь понадобиться? – спросила я.

– А вплавь…. Или слабо?

И вдруг я замерла, насторожилась. Кейст смотрел на меня серыми своими глазами, и лицо его было бледно и весело.

– Чувствуешь? – спросил он шепотом.

– Возле входа, – отозвалась я тоже шепотом.

– Идем к ним?

– Да, скорее.

– Кровожадность замучила? Убила одного, еще захотелось?

Раздался приглушенный смех.

– Чего смеетесь, упустить их хотите? – шепотом разозлилась я, – Пусть идут, что ли?

– Ладно-ладно, – сказал кейст, отмахиваясь от меня ладонью, – Давайте, пошли.

И с тихим перешептыванием они метнулись наверх.

Сама я медлила. Оглянулась. Поднесла руку к губам.

И побежала догонять свою команду, настраиваясь на предстоящую схватку.

Воронов было трое. Дарсай и два ириса. По крайней мере, сонгом старший из них быть не мог, сонгу ничего здесь делать. Это был, конечно, не торговый караван, но мало ли что может понадобиться Воронам на Перевале. Мы встретились с ними на первом этаже, там, где дневной свет мешался с сумраком пещеры. Сражаться они умели, что и говорить. Услышав наше приближение, они отступили к стене. Оборонялись аккуратно, без особой ярости, не атаковали, от стены старались не отходить. Но… у них не было шансов, и они это понимали, я думаю. Старший из них смог бы, конечно, прорваться к выходу: движения его были неуловимы и легки – так падает на землю лепесток розы, и казалось, что он может находиться в нескольких местах одновременно. Мне редко приходилось видеть такое мастерство боя.

Один ирис с разрубленным плечом пошатнулся, отступив на шаг от стены, и повалился лицом вниз. Другой умер через несколько минут – удар прямо в сердце. А дарсай держался.

Через двадцать минут я начала подозревать, что нам, вероятно, придется его отпустить – или задержаться здесь надолго.

И я не узнавала его до тех пор… пока вдруг не узнала. А ему было все равно. По крайней мере, мне так показалось в тот момент.

– Назад! – крикнула я хрипло своим.

Они отступили. А я смотрела в алые глаза Ворона, думая: "все равно ли тебе?". Я не видела в этих глазах ничего, кроме равнодушия. Может, это и к лучшему.

Я выронила меч, и он упал в грязь – почти беззвучно. Снизу вверх я смотрела в глаза Ворона – не отрываясь. Медленно я сняла шлем, бросила его под ноги и тряхнула головой. Закрученные узлом волосы свободно рассыпались по моим плечам. И защекотали мне шею.

– Окажи мне честь, – еле слышно сказала я. Легким движением я опустилась на колени и, склонив голову, убрала волосы с шеи.

И закрыла глаза, ожидая удара. Шли мгновения. В груди моей было пусто и холодно.

Его пальцы вдруг коснулись моего затылка. Он опустился на колени рядом со мной. Я почувствовала его дыхание у моей щеки.

– Я не могу, – прошептал он.

Моя голова опустилась ниже.

– Отойди, тцаль, иначе они убьют нас обоих.

Я смотрела на глинистое месиво, в котором я стояла коленями. У стены видны были чахлые бледные ростки какой-то пещерной травы – тоненькие-тоненькие стебелечки бежевого оттенка. Боялась ли я смерти? Боялась ли я хоть когда-нибудь смерти? Я не помню. Жизнь Охотника так непрочна, в ней нет места постоянным привязанностям, имуществу – всему, что заставляет цепляться за это земное существование. Как сказал поэт:

 
В мире жизнь человека
Не имеет корней глубоких.
Упорхнет она, словно
Над дорогой легкая пыль.
И развеется всюду,
Вслед за ветром, кружась, умчит.[34]34
  Тао Юаньмин


[Закрыть]
 

Я поднялась на ноги, на миг коснувшись щеки Ворона. Он стоял на коленях, с опущенной головой, и шлем его валялся в грязи. В волосах его прибавилась седины – или мне показалось? Я повернулась к своим ребятам.

– Сначала меня, – сказала я, – Я не хочу видеть, как он умирает.

И наступило молчание.

Сумрак мешался со светом, может быть, потому я не могла понять выражения их лиц. Они молчали, и я молчала тоже. Я ждала и разглядывала их лица: решаться ли они? Не так легко убить человека, Ворона гораздо легче, а уж поднять руку на собственного командира…. Вообще, убивать не так легко, как считают авторы летописей. Убивать легко врагов или тех, кого ненавидишь ты лично, но чтобы убить просто человека, постороннего человека, часто нужно переступить через себя…

Они смотрели на меня. А я смотрела на них. Наконец, кейст убрал меч в ножны, снял шлем и провел рукой по взмокшим коротким волосам. Лицо его было бледно и напряженно. Он облизал губы и тихо и серьезно заговорил, оглядываясь на остальных, словно проверяя, согласны ли они с ним.

– После Перемирия, – сказал он, – у каждого из нас остались друзья по ту сторону Черной речки. Не знаю, что бы стал делать я, если бы встретился с одним из них. Мне не нужна твоя голова, тцаль. И его тоже. И я думаю, все со мной согласны.

Нестройный хор голосов раздался в его поддержку. Все убрали оружие и разбрелись, направляясь к выходу. Дарсай поднялся с колен и, остановившись рядом со мной, коснулся моей руки. Я сжала его пальцы.

– Твои друзья очень… великодушны.

– Не язви, – пробормотала я, испытывая немалое облегчение. А я-то успела себя похоронить. Честно говоря, я не ожидала такого от кейста, он оказался гораздо… чище, чем я. Я на его месте убила бы и Ворона, и Охотника-предателя, даже не раздумывая особенно. Но моя душевная чистота далека от идеала.

…Метрах в пятидесяти от входа на Перевал Снов, на песчаном берегу мы сидели рядом и смотрели на мелкие волны неширокой реки. За нами поднимались ивовые заросли, впереди, за рекой, склоны, поросшие лесом, перемежались известняковыми уступами. На востоке собирались тучи, солнце уже скрылось за облаками. Ветер налетал порывами. Мои ребята сидели поодаль и тихо переговаривались, один из мердов бинтовал пораненную ногу, кейст лежал на песке и жевал травинку.

– Он напророчил тебе беды? – спросил дарсай.

– Не мне. Моим потомкам.

– Все равно плохо.

– Я не хотела его убивать.

– Может, он хотел умереть от твоей руки? Он, наверняка, знал, кто ты, и зачем тебя послали.

– Ты знал его?

– Да.

– А про него?

– О чем ты?

– Он… – я замолчала на минуту, собираясь с духом, – Он сказал, что я похожа на Лорель Дарринг. Он сказал так, будто знал ее…

– Он жил очень долго.

– Неужели он действительно знал ее? – сказала я почти про себя, хотя и не сомневалась в том, что это действительно так. "Она была нежной. И слабой…". Боги, за шесть веков до моего рождения один Ворон уже любил женщину из рода Даррингов. До чего это все нелепо. Шесть веков. Та, на которую я так похожа. И Ворон, ставший зандом. Какой идиотизм.

Мы замолчали надолго. Прямо в зените было голубое небо с прозрачными разводами белых облаков, а вокруг клубились серые тучи, и только изредка мелькали ослепительно белые клубы или в разрывах выглядывало голубое небо.

Ветер был холодный, лес вдалеке шумел под его порывами, а здесь, вблизи, громче всего был шум густой болотной травы. Все остальные травы, хоть и не пожелтели и не высохли, а все же утратили свою летнюю яркость, и только эти болотные заросли, высокие и сочные, блистали яркой светлой зеленью. Под ветром заросли эти шумели громче далеких деревьев, и каждый раз, когда налетал ветер, я поднимала голову: звук был такой, будто кто-то шел по траве.

Все клонилось под ветром. Повытоптанный, потерявший свою гордую высоту, примятый спорыш кланялся и трепетал. Шелестели купы болотной травы. Шумели на ветру широкие листья калины, ветви которой слишком жесткие, ветру их не склонить. Колыхались гибкие ветви черемухи. Шум переходил – то в отдалении, трепетанием множества листьев, то вблизи, где он распадался на отдельные голоса. Иногда шум затихал, и только глазом было видно отдельное колыхание – то лебеда, возвышающаяся над примятым спорышем, то дальние верхушки деревьев. А то просто перед лицом проносилось холодное дыхание. Шумит и шумит, неумолчный. Шумит и шумит.

– Что ты собираешься теперь делать? – спросил Ворон.

Я молчала.

– Я хочу, чтобы ты пошла со мной. Ты слышишь?

– Я не могу.

Он вздохнул – тихо, почти неслышно. Погляди мое плечо. Мне было зябко на холодном ветру, а, может, ветер здесь был и ни при чем.

– Я не уйду без тебя.

– Я…. Послушай, через месяц я буду в Кукушкиной крепости. Ты помнишь, где она?

Он взял меня за подбородок.

– Что ты собираешься делать?

– Пойти на Совет хэррингов, – сказала я, – И сообщить им о моей отставке.

Он усмехнулся, встал.

Ветер всшелестнул кусты. Ворон оглянулся, метнулся в сторону и исчез в зарослях.

Немного погодя кейст поднялся с песка, и лениво потягиваясь и отряхая рубашку от песка, подошел ко мне и сел рядом, скрестив ноги. Изжеванная травинка все еще торчала из его рта.

– Это он и есть? – спросил кейст.

– Да.

– Силен, – пробормотал он, выплевывая травинку, – Да и ты хороша, – добавил он, вставая, – Шею мне подставить! Надо же! Далеко пойдешь, тцаль. Неужели ты даже не боялась?

– Нет.

– Ну-ну! далеко пойдешь, я же говорю.

Глава 17 Возможности

Мне снился сон. Златовласая женщина в просторном сером платье сидела за письменным столом и просматривала бумаги. Горели свечи в начищенных до блеска бронзовых подсвечниках.

Сны – очень странная, зыбкая материя. Я, видно, начала просыпаться, коль так отчетливо запомнила этот момент. Во мне осталось лишь смутное ощещение, что многое мне снилось и до этого. Я знала, что златовласая женщина обеспокоена и сердита, что она пытается выговорить свое раздражение, а собеседник ее отшучивается.

Тот, с кем она говорила, расхаживал по комнате. И простенькое платье женщины, и его одеяние – широкая серая рубаха и такие же штаны – явно свидетельствовали о том, что действие происходило во внутренних покоях. Мне пришлось наблюдать за семейной сценой.

И я знала – ведь во снах всегда все знаешь – за чьей.

Лорель и ее Ворон.

А ведь если подумать, они странной были парой. Не оттого, что он был нелюдем, а она человеком. Нет, просто они заведомо были очень разными. Врачевательница, она ориентирована была на внешний мир. У человека жн, управляющего целой крепостью, тем более не остается потребности даже думать о нематериальном. И как же она жила с Вороном?

Как он жил с ней?

Провидец, он наверняка читал ее, словно раскрытую книгу, – и что он видел?

Или просто любви все равно? Ведь он любил ее. Боги, она умерла столетия назад, и все это время он помнил ее – и умер с ее именем. И он поддержавал ее, пока она была жива, поддерживал во всем, хотя вряд ли его самого хоть немного волновали проблемы Птичьей обороны.

Свет в комнате погас, Лорель исчезла.

Ворон отошел к окну. Я видела, как отражается в стекле его покрытое болезнеными пятнами лицо.

А потом вдруг оказалось, что он глядит мне прямо в глаза.

– Нехорошо подсматривать, Эсса.

"Я ведь не специально". – подумала я в доверчивом изумлении.

– Нехорошо подсматривать за чужими грезами.

Я просыпалась. Я слышала уже всхрапывание лошадей, журчание ручья, шелест ветра в ночной листве. Еще миг, и мое мучительное видение исчезло бы без следа.

Но Ворон протянул руку и коснулся моей щеки.

И оно было так реально – это прикосновение!

– Не плачь, Эсса….

Я удивилась и поняла, что действительно плачу, я чувствовала, как прохладные капли катятся из глаз. Я спала, но плакала – наяву.

– Нет причин для слез, – сказал мне глубокий его голос, – Я знаю, о чем ты горюешь. Ты боишься, что судьба поймала тебя. Не возражай мне. Поверь, судьбе не получить таких, как мы. Моя Лорель была пленницей судьбы, это правда. Но ты, Эсса, судьбе никогда не достанешься, пусть даже выглядеть все будет именно так. Ты вернешься в свою крепость. Ты возглавишь Птичью оборону и спасешь северные земли, как это сделала она. Для Лорель в этом и заключался смысл жизни, а для тебя, Эсса?

Он будто ждал ответа, и я подумала: "Нет. Моя жизнь всегда будет в другом".

– Судьбе не поймать нас. Ни Вороны, и Охотники не в ее власти. Она порой радуется, думает, что заставила нас жить по ее указке. Но все это лишь внешнее. В душе мы свободны.

А сам – касался меня, прижимался лицом к моему лицу, мял плечи мои словно из металла выкованными пальцами….

Боги, боги! Что со мною? Его голос, его кожа, сухая и теплая, его мягкие, словно пух, волосы – а ведь обычно волосы у каргов жесткие. Все это было слишком реально, чтобы оказаться обычным сном.

Чью же грезу я вижу – занда или свою? Он ли тоскует о своей Лорель, или это я тоскую – неизвестно о чем?

Странное, исподволь подтачивающее душу чувство – так вода точит прибрежные скалы – мучило меня. Мне чудилось: я обрела то, что искала всю жизнь, и тотчас потеряла. А ведь я и не понимала до сих пор, что чего-то мне не хватает.

Оказалось, не хватает. Чего – возможности на кого-то опереться? Осознания, что мой избранник несоизмеримо выше меня во всем? Его превосходства?

А мне-то всегда казалось, что я хочу быть с партнером на равных. "Плохо казалось", – как говорил мой покойный муж. Плохо себя знаю, а ведь странствие по дорогам духа начинается с лабиринта собственной души. Звучит красиво, а на деле – тяжело и больно распутывать клубок собственного «я».

Одно хорошо – моих плохоньких возможностей хватает все же на такие грезы.

И греза моя размышляет о судьбе.

"А ведь Вороны до сих ищут твое пророчество, стремясь подчиниться судьбе".

– Не мое.

Что?

– Не мое пророчество.

Я растерялась. Что же они ищут? Ведь ищут же!

– Себя. Себя, Эсса. Все мы ищем только одного…. Что до пророчества, то я никогда не был любителем записывать свои бредовые видения. Даже моей жизни не хватило бы на то, чтобы записать всю эту чушь.

Я услышала, как он смеется – издалека, словно сквозь вату.

– Однажды ко мне пришел молодой Ворон, – продолжал он, – Ему долго снился один и тот же сон. Он видел приоткрытую дверь, освещенную солнцем лестницу и высокие окна, за которыми были горы без конца и края. Он пришел ко мне и спросил, есть ли мир, состоящий из одних только гор?…

По мою душу пришла очередная тайна. Ее прикосновение было словно цветочный лепесток – прохладное, нежное, бархатистое. Я давно этой тайны домогалась, а теперь она вдруг стала мне безразлична.

Впрочем, этот лепесток уже упал в мои ладони, значит, будет время рассмотреть его и даже аромат различить.

Сейчас ни одна тайна в мире не интересовала меня, вот что.

– Он искал твою крепость, Эсса. Эти сны слишком разжигали его любопытство.

Любопытство! Я стиснула зубы. А впрочем – Вороны из одного только любопытства и состоят.

Да и Охотники…. А я сама?

– Его поиски, твои поиски – это было всего лишь возможностью….

"Возможностью – чего?".

– Написать книгу Занда.

"Нет!" – подумала я в веселом изумлении. Нет! Только не это!

И тут я услышала женский голос, звавший какого-то Ильда.

Ворон обернулся, будто это имя могло принадлежать ему. И пошел прочь от окна…

От меня.

Я проснулась со слезами на глазах. Все вокруг спали. Тихая была ночь, безлунная. Я встала, осторожно пробралась между спящими и, спустившись с осыпающегося глинистого обрыва, вышла к ручью. Там, под защитой прибрежных кустов, я разревелась. Его руки, его лицо, его дыхание!

Этого больше нет, это все осталось только наваждением!

Журчала вода по кмням. Ветер путался в темной, почти невидимой листве.

Мы часто повторяем, что смерти нет. И лишь тогда я поняла, как дело обстоит в действительности. Не раньше, когда я потеряла своего тцаля, а именно тогда я поняла, что смерть есть. Она есть для тех, кто остается жить.

Умерший продолжает идти своей дорогой, для него смерть – это всего лишь продолжение пути. А вот оставшиеся теряют его навсегда. Вот что такое смерть – на самом-то деле.

Умерших не вернуть, не дотронуться до истаявшего в прах тела, не вдохнуть дыхания из мертвых уст. На смерти все кончается.

А нам… что делать нам?

Я плакала и зажимала рот руками.

Ужасно глупо, но я не могла унять рыданий. Без горечи, без жалобы, абсолютно на пустом месте я плакала и не могла успокоиться.

Впрочем, каждый из умерших имеет право быть оплаканным. Тем более тот, кого Лорель Дарринг звала Ильдом.

Ах, это имя!

Оно в один миг выдало мне самую главную тайну их семейной жизни: Лорель не знала, кто он такой. Он солгал ей. Она считала его человеком.

Конечно, ей в любом случае пришлось его как-то называть, ведь они жили среди людей. Но «Ильд» – для северян такое же бессмысленное сочетание звуков, как и мое «Эсса» для южан. Эсса, Ольса, Ольга – это все чисто северное, южнее графства Орд такую белиберду за имена не считают.

А вот Ильд – это горстское имя, даже в Южном Уделе оно почти не встречается. Если бы они искали ему имя только для того, чтобы успокоить окружающих, выбрали бы что-то более обыденное. Да из-за одного только имени в нем могли подозревать нильфьего шпиона!

Наверное, оно просто спросила, как его зовут. Что ему было сказать, что он знал о Севере – да и вообще о людях? Он ляпнул первое, что пришло ему в голову. С горстами-то он худо-бедно сталкивался, как и любой из Воронов.

Утрело. Темнота теряла свою серьезность, становилась прозрачной. Сделались видны уже кусты на том берегу ручья.

Я, наконец, успокоилась. Поплескала в лицо ледяной водой. Чувствовала я себя полностью опустошенной.

Впрочем, так всегда бывает после долгих слез. Поплакала я от души, что и говорить.

Из-за кустов вывалился кейст. Сырая галька зашуршала под его ногами.

– Ты чего здесь сидишь?

– Не спалось.

Я поднялась, отряхнула колени.

Над водой стелилась прозрачная, едва заметная дымка утреннего тумана. Птицы не пели. На востоке появилась робкая полоска рассвета.

Кейст пристально смотрел на меня.

Я отвела взгляд, сунула руки в карманы и пошла прочь. Долго бродила по мокрым от росы зарослям, пока окончательно не пришла в себя.

И когда я вернулась к своим ребятам, душа моя пребывала в равновесии.

В нешироком коридоре царили полумрак и прохлада. Высоко-высоко был расписной потолок, и узор его был почти не различим в сумраке. По одной стене тянулись полукруглые двери из черного морского дуба, в другой стене были окна, высокие и узкие, выложенные цветным стеклом. Солнце играло в стекле, становясь то золотым, то алым, а то и вовсе синим; цветные тени ложились в коридоре, не разгоняя сумрак. Прислонившись к простенку между окнами, я стояла, обхватив себя руками, и смотрела по сторонам, ожидая, когда меня позовут. Я, в общем-то, ни о чем не думала. Мною владело странное опустошение. Эта глава моей жизни закончилась – навсегда. И наверное, мне следовало ее оплакивать – или хотя бы преисполниться сожалений. Но сожаления как-то не шли в мою бедную пустую головушку.

Слишком много событий свалилось на меня, привыкшую к однообразному существованию Охотника. А бороться с обстоятельствами я не умела, в моем расписании жизненных уроков такой дисциплины вообще никогда не было. И что же мне оставалось делать? Руки отустить и позволить обстоятельствам волочь меня туда, куда им вздумается. Впрочем, в этом от века и состояла особая охотничья-воронья мудрость.

Так что выходило, что как меня учили, так я и поступала. Только вот легче от этого не становилось почему-то. Наша корпоративная мудрость давалась мне с трудом.

Не по себе мне становилось оттого, что я чувствовала себя – ведомой.

Было прохладно. И страшно тихо. Ни единого звука не доносилось сюда со двора. В этих замках всегда так. Словно в могиле. Кажется, что ты уже похоронен – в шелковых одеждах, с венчиком, с перстнями, с массивными золотыми браслетами на ногах. Ужасное ощущение, сладкое, будто тягучий мед, того и гляди, задохнешься в этой сладости. Как же люди живут здесь, диву даешься. Трудно нам, степным птичкам, понять жителей феодальных замков, ох, как трудно.

Полукруглые тяжелые двери в конце коридора выглядели так, словно они никогда не откроются. В зале, который скрывался за этими дверьми, я была последний раз пять лет назад, когда получала звание тцаля. И в этом коридоре последний раз я была тоже пять лет назад, хотя вообще-то в замке лорда Итена я появлялась не так уж редко…. Мне было немного грустно. И холодно. Я была в кожаных черных брюках, в кожаной безрукавке длиной едва до талии, в высоких сапогах. Сапоги мои были начищены до блеска. Сейчас на них ложилась синяя тень. Самой себе я казалась холодной как лед, злой словно острый клинок, а, наверное, на самом деле вид у меня был тоскливый. Так исподтишка навалились на меня воспоминания, всякие разные. Когда-то в этом замке жил мой любимый, а потом – перестал. Когда-то в этом замке кто-то решил, что я должна заменить моего любимого – другого. Какая все же жизнь глупая – нагромождение бессмысленных случайностей. Какая глупая, страшная, бессмысленная штука жизнь.

Я закрыла глаза. Прислонилась к холодному камню затылком. Какая глупая жизнь. Какая глупая Эсса. Какая глупая я. Вот так и кончают с собой – не от боли или тоски, от непроходимой глупости существования. Я словно пешка в чьей-то дурацкой игре – спасите меня. Я словно пешка. Какая ты глупая сегодня, Эсса. Какая ты сегодня бестолковая. Какая я – сегодня?

Слабый звук раздался в комнате дальше по коридору. Я насторожилась, словно кролик, прислушалась. Было тихо. Снова раздался слабый шорох, что-то шелестнуло и стихло. Оторвавшись от стены, я пересекла коридор. Толкнула небольшую темную дверь. Она была не заперта, но почти не сдвинулась от моего легонького толчка. Дверной ручкой служила позолоченная львиная голова. Я надавила на морду и с усилием отворила дверь. Она была тяжелая, словно надгробный камень.

Здесь, по-видимому, была малая библиотека замка. Я никогда ее не видела. Обширная комната, правда, и в половину не такая, как большая библиотека; та действительно поражала воображение, впрочем, и в этой комнате при желании можно было устраивать балы человек этак на сто-двести. По стенам тянулись книжные полки – до самого потолка, и две стремянки, одна маленькая, другая побольше, стояли в углу; непохоже было, чтобы ими часто здесь пользовались. Окно было занавешано коричневыми бархатными портьерами, продетыми в золоченые кольца. Пол был застлан необъятным зеленоватым ковром, бескрайним, словно море.

Высокий худой мужчина в черном камзоле с серебряной оторочкой и в черных кожаных брюках стоял спиной к двери, перебирая книги. Ноги у него были как палки, обтягивающие брюки не красили его. Впрочем, он всегда так одевался. В растрепанных рыжих волосах видна была седина – лорд Итен начал седеть очень рано, лет с двадцати.

Он обернулся, когда дверь открылась, мельком взглянул на меня, снова отвернулся, поставил книгу на полку и взял следующую. Последний раз я видела Итена в тот день, когда вернулась с Севера и привезла известие о ее гибели. Тогда лорд Южного Удела, самый влиятельный и богатый из южных лордов, выслушал меня спокойно, почти равнодушно, но мало было равнодушия в этой молчаливой фигуре, застывшей у книжных полок. Я вошла и, притворив за собой дверь, прислонилась к стене. А ведь он ее любил. Это был не политический брак, это я еще там поняла…. Вообще-то он сентиментален. Портрет покойной матери, которую он почти и не знал, он носит в медальоне на груди. О, он умеет быть жестким и жестоким, но он сентиментален. И, наверное, он горюет по своей невесте, по крайней мере, его спина, обернутая ко мне, говорила мне именно об этом. Я сочувственно улыбалась, слушая шелест страниц. Конечно, я была последней в списке людей, к которым он обратился бы за поддержкой, но я знала ее, и я привезла ему известие о ее гибели, я видела, как она умирает…

– Я все говорю себе, что я еще молод, что еще успею, – сказал он. Голос у него был резкий. Таким голосом хорошо отдавать приказания или кричать в гневе. Мне отчего-то вспомнилась Ольса. Я взглянула на него, Итен закрыл книгу, но все еще держал ее в руках, – Я еще молод, успею, создам семью…. Да и невыгодный это был брак, – он обернулся, подошел к столу и, положив книгу, быстро взглянул на меня, – Я ведь и об этом должен думать…. Невыгодней был брак, – повторил он немного погодя, – Невыгодный.

– Переживешь, – тихо сказала я.

Итен моргнул. Проведя рукой по растрепанным рыжим волосам, он отошел к окну и, отодвинув рукой бархатную портьеру, выглянул наружу.

– Да. Так и будет, конечно. Переживу, – он повернулся и присел на подоконник, – Нельзя нам любить, вот в чем дело, – сказал он, – У нее крепость, у меня целый удел, какая уж тут любовь.

– Не жалей, что потерял, радуйся, что любил.

Итен невесело усмехнулся в ответ.

– Ты-то радуешься? – спросил он, хотя я не поняла, что он имеет в виду.

– А я и не жалею, – сказала я в ответ, хотя я и сама не знала, что имею в виду, – Я, понимаешь ли, скоро уеду.

– Да, я слышал о твоем прошении. Только, куда бы ты ни собралась, долго ты там не выдержишь. Я довольно уж насмотрелся на Охотников, никто из вас не сможет жить иной жизнью.

Я пожала плечами и нараспев проговорила:

 
Кружатся вихри у границ, —
Кто стерпит их порыв?
Пустой простор в чужом краю, —
Где есть еще такой?
Клубятся тучи целый день,
Злой ветер тело жжет,
И слышится холодный звук
Котлов в ночной тиши.
Мечи сверкают с двух сторон,
Смешавшись, кровь течет.
А в смертный час кому нужны
Награды и почет!..[35]35
  Гао Ши


[Закрыть]
 

– И что? – спросил Итен.

– Страшная вещь – границы, – прозвучал за моей спиной высокий старческий голос, – Там всегда что-то происходит. Они затягивают как в омут. Только Охотнику все равно, где жить, досточтимый лорд. Перед смертью неважно будет, где ты жил, важно только, как ты жил.

Тонкая, похожая на птичью лапку рука легла на мое плечо.

– Всего доброго, досточтимый лорд. Идем, дорогая моя, тебя ждут.

Мы вышли в коридор, и хэрринг сказал, все еще держась за мое плечо:

– Ты читаешь слишком много стихов.

Медленно мы пошли по коридору. Хэрринг был лишь чуть выше меня – такое маленькое-маленькое привидение среди мрачных каменных стен. Этот замок был самое то место для привидений, и с этой точки зрения Итен был, конечно, прав, позволив проводить здесь заседания Совета хэррингов. Десяток-другой наших привидений вполне оживили его замок…

Я искоса поглядывала на хэрринга.

– Что они решили? – спросила я, наконец. Мы остановились у самых дверей в зал заседаний, и хэрринг повернулся ко мне.

– Они хотят прежде поговорить с тобой, – сказал он.

– А ты?

Огромное опухшее веко приподнялось, открывая выцветший голубой глаз.

– Кровь – не вода. Тем более такая кровь.

А когда я дернула на себя тяжелую дверь, он сказал мне в спину:

– Но ведь ты рассказала мне не все, дорогая моя, далеко не все.

С улыбкой я вошла и, пройдя несколько шагов, остановилась. Пришло время, и я снова смотрела на зал Совета, в котором я была последний раз после смерти своего мужа. Это была большая комната с высоким купольным потолком, расписанным под голубое небо с мелкими барашками облаков. Стены обшиты были светлым деревом, окна были высокие, от потолка до самого пола, и висели на окнах золотистые занавеси. Посреди комнаты на небольшом возвышении стоял полукруглый полированный стол, за которым сидело сборище призраков – или стая больших белых птиц. Хэрринги. Копны белоснежных одежд, выбеленные временем седины, полупрозрачные лица. Каждый из них выглядел так, что казалось – дунь, и он развеется как туман.

Они разглядывали меня насмешливыми старческими глазами и молчали. В комнате висела тишина, ломкая и тягостная.

– Захотелось мирной жизни, тцаль? – сказал, наконец, один из них, – Рожать сопляков и мужу портянки стирать?

Я посмотрела в окно. Ветви клена метались на ветру. Желтые, красные, бурые листья срывались с ветвей и взлетали – прямо в небо. Они носились в воздухе, как стайка вспугнутых воробьев. И мне тоже хотелось куда-нибудь улететь. Как сказал поэт:

 
Пробужденный сознаньем,
Не вернуться я не могу.
Все настигнуты птицы,
И становится лишним лук.[36]36
  Тао Юаньмин


[Закрыть]
 

– Так в чем же дело, тцаль?

Я молчала, и это молчание ничуть не тяготило меня. Я прекрасно понимала, что это все не всерьез. Они просто развлекаются за мой счет, и имеют, конечно, на это право. Хэрринг, сидевший справа, в самом крайнем кресле, пил из высокого стакана прозрачную жидкость, и я была уверена, что это не вода, а кое-что покрепче.