Текст книги "Перемирие"

Автор книги: Лилия Баимбетова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

– А во второй раз?

– Во второй… Мы договорились с ними, и они позволили нам обыскать библиотеки храма. Книги там не было.

– Может быть, она хранилась в другом месте, – пробормотала я, – А может, они ее спрятали.

– А зачем? Эта книга для них ничего не значит. Если они забрали ее, то просто как трофей.

– И хранили ее семь столетий?

– Ну, будто ты не знаешь, как хранятся такие вещи. Бросили где-нибудь в библиотеке, ну, и лежала там все это время.

– Но вы ее не нашли?

– Нет.

Мы замолчали. По черному небу медленно летело черное облачко, заслоняя звезды. Дорога сузилась. Сбоку вырастали темные скалы, закрывающие небо. Слышны стали голоса верховых, ехавших впереди, и звяканье сбруи. Вдруг впереди раздался шум и множество голосов.

– Эй! Стой!

– Там, остановитесь!

– Тпру…. Стой, – говорили просыпающиеся возницы.

Кто-то, подошедший к телеге, остановил лошадей.

– Что там? – спросила я, поднимая голову.

– Телега перевернулась, – ответил мне хриплый крестьянский голос, – В темноте на камень наехали. Вишь, горы-то кругом. Дорога плохая.

Я снова легла. Человек, остановивший лошадей, не уходил. Послышались чиркающие звуки ударов кремня об огниво, впереди засветился маленький красный огонек, и запахло табачным дымом. Слышно было, как он похлопывает по боку лошадь, не желающую стоять смирно и переступающую с ноги на ногу.

– Да-а… – сказал он вдруг, непонятно, к кому обращаясь, – Да-а, война. Вот оно как…

Сладкий табачный запах плыл в сыром воздухе. Что-то странно приятное было в этом, что-то уютное.

– Эй, Рот! – крикнул кто-то, – Рот, иди сюда!

– Сейчас! – хрипло крикнул человек, стоявший возле нашей телеги.

Слышно было, как он удаляется, откашливаясь. Красный огонек уплывал куда-то в сторону и скоро скрылся в темноте.

– Drokoro? (Ты спишь?) – спросил дарсай.

– Нет.

Мы снова замолчали. Ворон повернулся на бок лицом ко мне и обнял меня, прижимая к себе. Теперь я видела его сиявшие в темноте глаза. Скоро они стали закрываться, дыхание его стало тише и ровнее.

– Чем она так важна, это книга? – не выдержала я, наконец.

Его глаза снова открылись. Он тихо вздохнул, устраиваясь поудобнее, потом заговорил.

– Если бы ты знала, – сказал он, – что где-то, в какой-то книге записано все будущее Охотников, разве бы ты не захотела получить ее?

– Пожалуй, – сказала я, – но…

– Мы мало уважаем и ценим этот мир, но живем-то мы здесь, – сказал дарсай, – И жизнь в этом мире для нашего народа всегда была нелегка, ты это знаешь. Часто случались времена, когда мы находились на грани полного исчезновения. И каждый из нас, кроме тех, кто зашел по пути Духа настолько далеко, что уже не способен обратить свои мысли к этому миру, каждый из нас выполняет свой долг перед народом, а потом уже занимается своей жизнью и совершенствованием своего духа. Ты все это знаешь, тцаль.

– Да, – сказала я, – Я это знаю.

– Мне эта книга безразлична, – продолжал он, – Я уже стар, и мне недолго осталось жить в этом мире. И меня, в сущности, не волнует судьба моих детей и внуков, пусть живут, как знают. И судьба народа меня тоже не волнует. Никто из нас не боится умирать: этот мир не самый приятный из миров. Но Совет сонгов для того и нужен, чтобы заботиться о судьбе народа в этом мире, ибо мы вынуждены рождаться и жить именно здесь. И им эта книга нужна. И поэтому я должен найти ее, понимаешь, тцаль?

– Да, – сказала я, – Я понимаю. Но что ты собираешься делать, объехать страну нильфов вдоль и поперек? Ты ведь не знаешь, где ее искать.

– Я знаю, – отозвался он, – Я знаю точно.

– Откуда? – сказала я.

Он не отвечал.

– Что ты молчишь?

– Знаешь, сколько я занимаюсь этими поисками? Больше ста пятидесяти лет, иным не дано даже прожить столько. По-твоему я не могу знать, где находиться предмет моих поисков?

Этот довод показался мне несколько спорным, но я промолчала. "Да, конечно, все мы живем предвидением, – думала я, глядя в черное небо, – но есть же разница между предсказанием будущего или чтением мыслей и определением местонахождения предмета, которого ты даже никогда не видел и который не могут найти семь столетий". Что-то очень странное было в его голосе, когда он сказал: "я знаю", – что-то неправильное. Он говорил так, словно сам куда-то положил эту чертову книгу. Не было, впрочем, ничего невозможного в его утверждении. Если ты ищешь что-то сто пятьдесят лет, то, в конце концов, ты действительно можешь знать, куда тебе идти дальше; и ведь он по сути своей давно уже был провидцем, ему это могло быть доступно. Но семь столетий Вороны ищут эту книгу; ее, наверное, искали и те, кто обладал большим даром предвидения, почему же ее до сих пор не нашли, если это возможно подобным образом?

Он усмехнулся, подслушав мои мысли. И то, что он сказал потом, было его маленькой местью за мое недоверие – я уверена в этом.

– Книга Занда, – сказал он, – хранится в некой Кукушкиной крепости…

При звуках его голоса, произнесшего эти слова, я обмерла. Я лежала и смотрела в звездное небо, уже ничего не понимая и не желая понимать. То, что он сказал, многое меняло, и для меня тоже, но я не могла тогда думать, все мои мыслительные способности замерли вместе со мной, и единственное, что я ощущала тогда, это обида на судьбу. Ну, вот, в Кукушкиной крепости. В Кукушкиной крепости!

– В конечном счете, – продолжал дарсай, – мы искали Эссу Дарринг. И я не сразу понял, что мы ищем – тебя.

Меня охватила внезапная, совершенно детская злость. Почему все словно сговорились напоминать мне о моем прошлом? При чем здесь я?! почему даже поиски этой дурацкой книги должны привести ко мне и к Кукушкиной крепости?

Мне не стоило возвращаться на Север. Мне не стоило возвращаться. Можно повторять это бесконечно, но от этого не становится легче. Да, не стоило. Но какой-то странный случай привел нас сюда: их, которые искали меня, и меня – предмет их поисков. Случай, а может судьба, но и она была бессильна против того, что произошло много лет назад.

Я молчала, глядя в черное бархатное небо.

– Это ведь тайная крепость, да? – сказал он негромко.

– Ты многое знаешь о Птичьей обороне.

– Я ищу эту книгу, тцаль. Ищу много лет. И знаю все, что мне нужно знать.

– Но кое-чего ты все же не знаешь. Ты не знаешь, иначе бы вы не искали Эссу Дарринг. Я не помню. Слышишь? Я не знаю, где находится крепость. Я просто не помню. Я не помню ничего, не помню, как жила там, не помню своих родных. Когда меня увозили оттуда, вместе с ключами от ворот крепости у меня забрали и мою память. Чтобы обезопасить Кукушкину крепость, которая не могла больше рассчитывать на мои обеты. Ты понимаешь?

Я замолчала и закрыла глаза. Ворон тоже молчал. Впереди слышны были голоса и непонятный шум.

– Сколько тебе было лет, когда тебя увезли?

– Около пяти.

– В твоей памяти сохранилось хоть что-нибудь?

Я молчала. Мне не хотелось говорить об этом ни с кем, до такое степени это было личное, потаенное, детское. Ведь никто никому не рассказывает о тех видениях, что посещают тебя на границе яви и сна, никто не рассказывает о своих смутных детских воспоминаниях. Все это слишком интимная область жизни, и никого не следует пускать туда. И я не сказала бы ни слова, но в голову мне пришла простенькая и невозможная мысль: а если он сможет вернуть мне память?

Смешно сказать, но я, в сущности, ничего не знаю о природе Воронов и об основах их силы, так же, как и своей, – они ведь сродни. Я не знаю, отчего Вороны таковы, не знаю, что влечет их на пути Духа, не знаю, отчего Охотники тоже идут этим путем. Но сонги могут так много, они играют с сознанием, как с воздушным шариком. Кто знает, может быть… Может быть… Боже мой, как я хотела все вспомнить! Почему – я не знаю, ведь те годы были лишними в моей жизни.

Когда-то я часами сидела, глядя в темноту своего прошлого, и надеялась увидеть хоть что-то, а находила лишь пустоту. Это было так страшно, так безумно и безнадежно, что мне и сейчас становится плохо, стоит лишь вспомнить те дни. И сейчас, когда передо мной мелькнула надежда, желание помнить и иметь жизнь без пробелов, как у всех, снова воскресло. Все мое детство прошло в мечтаниях о том, как я вернусь домой. Я так страстно хотела вернуться туда – в тот дом, который я даже не помнила. Как сказал поэт:

 
Мне снова прийти бы
Ко входу в родимый дом.
Я хочу возвратиться,
И нет предо мной дорог.[14]14
  Бо Цзюйи


[Закрыть]
 

И сейчас, хотя я давно уже выросла, я вдруг снова со страстной тоской захотела вернуться туда. Я захотела, наконец, воочию увидеть эти древние, никогда не виденные мной стены, встретиться со своей крепостью – и уйти оттуда навсегда, но на этот раз по собственной воле. И я заговорила.

– В детстве мне часто снился один и тот же сон. Мне снилось, что я лежу в кровати и смотрю в приоткрытую дверь. За ней каменная лестница, ведущая вниз…и видны еще высокие окна над лестницей. Я жду, когда мне разрешат встать…

И пока я говорила, я словно увидела все это снова – эту картину, то ли сохранившуюся из моей потерянной жизни, то ли созданную моим детским воображением. Я снова увидела большую полутемную комнату без окон, с гобеленами на стенах. Увидела светлую щель приоткрытой двери, гранитную лестницу за ней, и пылинки, плясавшие в солнечных лучах. Горы за окнами и корявое деревце, прилепившееся на уступе. Всего лишь сон, и было ли это когда-нибудь реальностью?

Дарсай зашевелился и сел, опираясь одной рукой на узлы и корзины.

– Что ты? – спросила я.

Его шершавые пальцы коснулись моего лба, погладили волосы, убрали спутанные, выбившиеся из косы пряди. Он сказал что-то по-каргски, но я не разобрала слов. Я была как во сне, глаза мои слипались. Сознание мое поплыло в сером тумане – все дальше, дальше и дальше.

…Всходило солнце. В белесом небе пламенел алый диск, облака над ним окрасились розовым. Вокруг были горы, темные, обрывистые скалы без всяких признаков растительности. На западе еще таяли бледные звезды. Было очень холодно, воздух был прозрачный и ломкий, как стекло. Мое дыхание превращалось в пар, и маленькие белые облачка рассеивались в морозном воздухе. Моя голова покоилась на коленях дарсая. Он сидел, свесив ноги с телеги и облокотившись на груду вещей, глаза его были закрыты. Вид у него был совсем измученный, смуглая кожа приобрела сероватый оттенок. Меня кольнуло раскаяние.

Я приподняла голову. Ворон вздрогнул и открыл глаза.

– Ты слишком слаб для таких экспериментов, – сказала я.

Он улыбнулся одним уголком рта, но улыбка вышла невеселой. Я сделала движение, чтобы встать, но он удержал меня.

– Лежи-лежи, – сказал он, – Лежи.

Я подчинилась и снова легла. Ворон смотрел куда-то поверх моей головы и рассеяно гладил мои волосы. Наконец, он перевел взгляд на мое лицо.

– Кто именно лишил тебя памяти, ты знаешь?

– Моя бабушка, Лоретта Дарринг. По крайней мере, так мне сказали те, кто увозил меня оттуда. Я жила с бабушкой…

– Это странно, – сказал он, – но здесь применялась наша методика. Я знаю, о чем ты думаешь и на что надеешься, но твою память невозможно восстановить. Ее просто нет.

Мои маленькие детские мечты разлетелись вдребезги.

Глава 10 В горах

Обоз медленно двигался среди скал – несколько телег, два десятка верховых. Мы ехали словно в ущелье – по обе стороны дороги вздымались темные уступы, перемежаемые каменистыми осыпями. Только на самом верху неширокой полосой видно было зимнее белесоватое небо. Медленно-медленно летели по нему серые облака. Иногда быстро мелькали черные птичьи силуэты. Подморозило. Над лицами людей поднималось превращенное в пар дыхание, при каждом сказанном слове вырывались белые облачка и таяли в морозном воздухе. Снега здесь не было, только по обочинам дороги и в углублениях между плитами скопились сухие белые снежинки. Ветер иногда подхватывал их, кружил над темной поверхностью дороги и снова опускал.

Тихо и странно было вокруг. Ущелье изломано вело куда-то на север; оно было так извилисто, что явно служило когда-то руслом горной реки, и лишь потом здесь проложили дорогу. Дорога, правда, и сама уж была древней, почти и не похожей на дорогу. Каменные плиты давно растрескались и крошились по краям; ветер и вода так же неустанно трудились над ними, как и над окружающими скалами. Иногда встречались и крупные трещины, в которых застревали телеги; тогда приходилось разгружать их и поднимать раненных, и тогда только удавалось приподнять телегу и вызволить колесо. По обочинам дороги кое-где росли маленькие красноватые кусты; такие же кусты виднелись иногда и на слонах, в трещинах между камней и на уступах. В одном месте нам встретился маленький водопадик – струйка холодной воды, падающая с уступа в маленькой грязное озеро, похожее на лужу.

Обоз двигался медленно. Не слышно было ничего, только скрип колес, да топот множества копыт. Разговоры не взлетали над этим негромким шумом. Иногда слышался резкий крик птицы, и снова все смолкало, только – скрип-скрип и цок-цок, отраженное от стен ущелья и превращенное эхом в малопонятный звук движения. Люди были невеселы.

Я сидела на краю телеги, свесив ноги в пыльных сапогах, и бинтовала руку крупному светловолосому парню. Он поранился, когда вытаскивал застрявшую телегу. Кроме нас, на телеге полно было народа. На краю сидела маленькая худенькая девушка с покрасневшим носом и куталась в старенькую поношенную шубку. Выбившиеся из косы светлые пряди свисали ей налицо, ветер трепал их, а девушка сидела и безразлично смотрела прямо перед собой, иногда только встряхивая головой, когда волосы лезли ей в глаза. За ней сидел толстый мальчишка в крестьянском полушубке и строгал палочку перочинным ножом, поворачивая ее в покрасневших озябших руках. Старик, сидевший рядом, что-то говорил ему, и мальчишка, хмуря белесые брови, нехотя отвечал. Сидели еще люди: какие-то женщины в зеленых платках, маленькая девочка спала, подложив под голову мешок.

Я медленно наматывала бинт на толстую белую руку. Парень испуганно следил за моими действиями, словно не понимая, как это с ним могло случиться. Он был совсем еще молодой, лет двадцати, не больше, в лохматом полушубке, скинутом с одного плеча, в рубахе из домотканого полотна, шерстяных штанах и стоптанных сапогах. Лицо у него было круглое, совсем мальчишеское, с пухлыми щеками и маленьким вздернутым носом. Светлые, спереди приглаженные волосы сзади торчали вихрами.

– Вот ведь, – сказал он вдруг, – а то я испугался. Надо же – всю руку до локтя распороло. Кровища так и хлестала, – говорил он мне, словно я не видела этого и словно не я зашила ему руку, – Я вообще крови боюсь. Ладно, вот меня в крепость взяли, а то, дома когда жил, надо свинью резать, так отец говорит мне: «иди». А я не могу. Один раз как полоснул, кровь хлынула, так из меня и дух вон. Отец уж и бил меня, и ругал. Я и мяса не ем, как подумаю, что чью-то убиенную душу ем, так кусок в горло не идет. Дома надо мной все смеялись, а я не могу. Хоть и животное, а все же чувствует, вот и получается, ты ее убил – за просто так, да еще и сожрал потом, как нильф какой-то. Вот мы нильфов клянем за то, что они трупы едят, а сами что делаем? Разве не то же?

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Оттис, госпожа.

– Кем ты служишь в крепости?

– Конюхом. Я вообще скотину всякую люблю. Они как люди, разве что не говорят. Раньше я пастухом был. Придешь, знаете, на поле, со всеми коровками поговоришь…. Как их можно убивать? – воскликнул он вдруг, – Это то же самое, как своего пса, с которым ты и на охоту, и в доме, вдруг зарезать и съесть! Почему же тогда не есть соседей или родню?

– Сколько тебе лет, Оттис?

– Восемнадцать, госпожа, – сказал он, видимо смущенный тем, что высказывал передо мной свои мысли, – Меня за это поповской душой прозвали. Вы, наверное, думаете, что я дурачок…

– Нет, – сказала я, – парень ты умный. Даже слишком умный, пожалуй, – я оторвала бинт, – Ты еще не женат?

– Я только собирался жениться, – сказал он, – уже собрал деньги для подарка невесте…. Как вы думаете, деревни, наверное, не пострадали?

Он растерянно смотрел на меня светлыми северными глазами.

– Ведь нет же?

– Пожалуй, что так, – сказала я, но думала я совсем другое, – Твоя невеста живет в деревне?

– Да, в Выселках.

– Ты тоже оттуда родом?

– Нет, я из Поречено, это на другом берегу реки.

– Ясно, – сказала я рассеяно, обрывая висящие кончики бинта.

– А знаете, госпожа, – сказал Оттис, – моего младшего брата забрали Охотники.

– Да что ты? – сказала я, – И давно?

– Да лет пять уже.

– Понятно. Ну, что ж, рука твоя в порядке, – сказала я, спрыгивая с телеги, – Я пойду.

– Расскажите мне про Границу

Я споткнулась, выровняла шаг и оглянулась на него.

– Что же, – сказала я, – Расскажу, ладно.

Но его вопрос поставил меня в тупик. Я шагала рядом с медленно едущей телегой и молчала. Граница… Космический рубеж, отделяющий одну реальность от другой, человеческий мир от нечеловеческого. Но для меня, в сущности, она не была рубежом, это была та нить, на которую была нанизана моя жизнь, то русло, по которому она текла. Представьте себе, например, обычную полевую дорогу, две полосы обнажившейся земли среди луговых трав. Любая граница – полей ли, имений или даже целых государств – может проходить по ней, но если ты стоишь на дороге, для тебя это не граница, отделяющая одно от другого, а дорога, по которой проходит твой путь. Но думая о Границе и о том, что рассказать этому мальчику, я увидела своим внутренним взором лишь быструю речку, несущую свои мутные воды среди глинистых берегов.

Я шагала, опустив голову и глядя на свои сапоги. Я думала о Границе, и меня вдруг охватила тоска по моему миру, по неярким степям, по мутным рекам с берегами, поросшими кудрявым кустарником, по теплу и свету, заливающему мир от горизонта до горизонта. И я не находила слов, чтобы описать все это, передать другому человеку свое представление о реальности…

– Граница – это, в сущности, Черная речка, – сказала я, наконец, – На том ее берегу начинаются уже земли Воронов. Речка эта маленькая, мелкая, в любом месте можно перейти вброд. На нашей стороне есть множество хуторов и замков, и очень близко от Черной речки, всего в двух-трех лигах, а на вороньей стороне поселений нет. Они, вообще-то, не живут на одном месте, только женщин и детей держат в деревнях – дальше на юге, где пески и жарче, чем в степях…

– Они живут, как горсты? Кочуют табором? – вставил Оттис.

– Н-нет. Они, вообще-то, все вместе не живут, перемещаются по двое, по трое, как и мы. У нас говорят – отряд, но в отряде может быть сто человек, бывает и больше, и вместе они никогда не собираются. Мы всегда действуем тройками или пятерками, и Вороны тоже. Они постоянно в действии, понимаешь? Они нападают на торговые караваны и на хутора, они угоняют скот и сжигают дома. Но иначе им нечего было бы есть. Они живут грабежом, сами ничего не производят, а оружие и все остальное меняют у истереев на скот или на украденные товары…

– Я слышал, они угоняют женщин, – сказал Оттис.

Я посмотрела на него. Его круглое мальчишеское лицо выражало живейший интерес. Девушка, сидевшая за ним, тоже прислушивалась к нашему разговору, хоть и не поворачивалась в нашу сторону.

– Да, – сказала я, – молодых, сильных девушек, способных родить. Ходят слухи, что среди Воронов нет женщин.

– Это правда? – спросил изумленный тонкий голос.

Худенькая девушка с покрасневшим носом смотрела на меня. И Оттис тоже удивлялся.

– Вряд ли, – сказала я, – мне кажется, так не бывает. Хотя они, вообще, странная раса.

– Они похожи на людей, – пробормотал Оттис, несомненно, вспоминая в тот момент нильфов, которые на людей уж точно не были похожи. Я с усмешкой подумала об этом, и вдруг в памяти моей всплыли слова дарсая. "Они похожи на вас, как никто из нелюдей", – так сказал он, и я вспомнила это, и мне на секунду стало страшно.

– Да, – согласилась я, – на людей они похожи. Но только внешне, Оттис.

Резкий порыв ветра заставил меня замолчать, он был настолько силен, что я задохнулась. Я отвернулась от ветра, вытирая выступившие слезы. Разговор прервался.

Вокруг нас было все то же мрачное ущелье. На телеге впереди нас сидела Инга в зеленой шубке и зеленом блестящем платке, и дети ее сидели там же. Изредка до нас доносились детские голоса и тихий голос Инги, напевавшей какую-то песенку.

– А Охотники? – спросил вдруг Оттис, заглядывая мне в лицо.

– В каком смысле? – вяло спросила я.

– Как они живут?

– Ну, – сказала я, поддевая мелкие камушки носком сапога, – до шестнадцати лет дети живут в детских казармах. Учатся владеть оружием, ездить верхом, ну, и все такое. Когда Охотнику исполняется шестнадцать, ему присваивается звание мерда, низшее звание рядового. В сущности, весь наш жизненный уклад скопирован у Воронов – много-много веков назад. Все то же самое. Как у нас мердом становятся в шестнадцать лет, так и у Воронов звание харадая присваивается в шестнадцать. И у нас, и у них есть три звания рядового: у нас – мерд, адрай, торренс, у Воронов – харадай, харад, хард. Единственное – это то, что у Воронов присвоение любого звания четко привязано к возрасту. У нас не так. Ну, еще у них три звания офицера (ирис, хонг, веклинг), а у нас только одно – кейст, но они и живут гораздо дольше людей. В три – в четыре раза дольше. Но если у Воронов очередное звание связано с возрастанием уровня духа, то у нас не только с этим. Что такое Охотники, что делает человека Охотником – способность ощущать приближение Воронов, способность читать их намерения. Детей с такой способностью рождается немного, Оттис, – я посмотрела на него, потерявшего так младшего брата, я, дитя, отобранное некогда у родных и превращенное в Охотника, – поэтому любого такого ребенка, которого обнаружили, забирают обязательно. Граница нуждается в защите, Оттис, хотя Вороны – далеко не нильфы, они никогда по-настоящему не угрожали безопасности человечества…. С годами эта способность чувствовать Воронов совершенствуется, совершенствуется и дар предвидения. Так и случается, что Охотники, люди, рожденные людьми, идут по тому же пути, что и Вороны, по пути духа, как его Вороны называют. Я не знаю, как это происходит у Воронов, Оттис, но у нас, когда твой дар предвидения возрастает настолько, что ты можешь предсказывать передвижения Воронов на достаточно большой территории, ты становишься тцалем, стратегом, призванным определять стратегию передвижений одного какого-то отряда. С возрастом эта способность растет – растет и охват времени и пространства. Так этот дар – дар предвидения приводит нас туда, куда идут Вороны, в совершенно иные, странные миры, где нет материи, а есть только дух. Те из Охотников, кто может уходить в те миры, становятся хэррингами, провидцами. У Воронов визиты в те миры начинаются раньше, еще в возрасте стратега, но у них тоже есть провидцы, они называются сонгами. Так Вороны приходят к тому, с чего начинаем мы. Мы сначала учимся предсказывать будущее, а они – уходить в миры духа. Совершенствуясь в своем знании, мы ступаем на пути духа и приходим в те миры. Вороны же, совершенствуя свой дух, со временем обретают дар предвидения. Провидцы, что наши, что вороньи, в схватках не участвуют. Советы провидцев контролируют стратегов. И только, в сущности…

– Все это так странно и удивительно, – тонким голосом сказала девушка, – Вы живете как в сказке, госпожа моя.

– А вы? – сказала я, – За всю свою жизнь я не видела столько деревьев, когда я приехала сюда, мне казалось, что я попала в сказочную страну. Да и сейчас кажется.

– На юге не растут деревья? – спросила она с детским любопытством.

– Растут, но мало, – сказала я, – По берегам рек растут и иногда просто так, но редко. На юге – степи. Ты знаешь, что такое степь?

– Ну… – сказала девушка.

– Это ровное такое пространство и трава. Знаешь, до самого горизонта.

– Одна трава? – смешно ужаснулась она.

Мы еще немного поговорили и посмеялись, потом проснулась маленькая русоволосая девочка в красной вязаной шапочке, спавшая на мешках, и расплакалась, громко требуя то ли игрушку, то ли еще что-то. Худенькая девушка оказалась ее сестрой. Она взяла девочку на руки и стала что-то говорить ей, одергивая на ней задравшееся платьице и застегивая шубку. Оттис, наклонившись, что-то спросил у возницы, тронув того за плечо. Замедлив шаг, я отстала от телеги и заоглядывалась вокруг.

За нами ехали еще телеги и трое всадников. Они переговаривались, наклоняясь друг к другу. Остановившись, я дождалась, когда со мной поравняется телега, на которой лежал дарсай. Две толстые вялые лошадки тащили эту телегу, возница так и не появился. Я пошла рядом – неспешным шагом.

Дарсай лежал все так же, примостившись с краю, на боку, положив черноволосую голову на согнутую руку. Рядом с ним лежал меч в черных ножнах. Дарсай равнодушными сонными глазами смотрел прямо перед собой. Увидев меня, он улыбнулся – почти одними губами, но позы не переменил и заговаривать со мной явно не собирался. Похоже было, что он засыпает. Быстрым и осторожным движением я дотронулась до его лба (кожа была чуть теплой) и отдернула руку.

Скоро глаза его закрылись. Я шла рядом с медленно едущей телегой, поддевая носком сапога мелкие камешки и слушая стук, с которым они, падая, ударялись о каменную поверхность дороги. Мне было грустно – как почти всегда бывало рядом с ним (как хорошо я понимала ту странную печаль, с которой веклинг всегда говорил о нем!). Он спал, короткая черная прядка прилипла сбоку ко лбу, губы были приоткрыты. Лицо его, темное, худое, стало спокойным и равнодушным, как всегда выглядит лицо спящего. Я шла, изредка бросая на него взгляды, и почти ни о чем не думала. Только о нем. О нем одном.

Откуда она бралась, эта странная печаль, которую я слышала и в голосе старшего веклинга – как эхо? Что было ее причиной? Его старость. С точки зрения обычного человека он был не так уж и стар, что такое сто девяносто лет, если в среднем Вороны живут до трехсот, а то и дольше. Но… это будет не жизнь. Не та жизнь, которую знаю я или старший веклинг; рядом с дарсаем, что я, что веклинг семидесяти лет от роду – все едино. Он мог пережить меня лет на сто, но… скоро, очень скоро он покинет меня. Скоро этот мир станет ему безразличен. Скоро я стану ему безразлична. Очень скоро я потеряю его.

"И может, это случиться скорее, чем ты думаешь. Сколько еще продлиться Перемирие? – думала я, – Вечно оно не может длиться, и как я поступлю тогда? Что я буду делать, когда все вернется на круги своя и мы с ним окажемся на разных берегах Черной речки? Как объяснить кому-то, что я полюбила Ворона, просто полюбила – своего изначального врага? И как с этим жить?"

И вдруг меня как обожгло. Взгляд мой обежал ущелье – все было то же самое, те же красновато-коричневые скалы, те же маленькие колючие кусты, те же крестьянские телеги, те же хмурые люди. То же самое белесое небо в щели между скал. Оно холодило меня, гасило огонь, горевший во мне, – холодная бездна над моей головой. Но я задыхалась от волнения, внезапно обнаружив истину, которая все это время находилась у меня перед глазами. "Вот ради чего заключалось Перемирие! – думала я, смотря вокруг уже совершенно другими глазами (теперь я видела другую, скрытую сторону свершаемых событий), – Ради их поездки на Север, ради пророчества Занда! Значит, это не частая экспедиция. Она затевалась не только с разрешения Совета сонгов, но и при его непосредственном участии. Впрочем…"

Я бросила быстрый взгляд на спящего дарсая, опасаясь, что мое волнение разбудит его. Он спал – усталым сном раненого, но до пробуждения ему недалеко было. И пошла прочь, стараясь не думать больше об этом, забыть – не ради него, ради себя и собственного спокойствия. Но все это было так очевидно, так бросалось в глаза, что, не будь я так – что? влюблена? – я поняла бы это раньше. Ведь он, наверняка, вхож в Совет. И не могли его задержать в звании дарсая насильно, так не бывает, нет, это делалось с его согласия. И если он был согласен на это…. Если Ворон, которому почти сто девяносто лет, соглашается жить в реальном мире, и не просто жить, а активно действовать, то…. О, боги, что это, по-вашему, может значить? Он агент, такой же, как и я.

Я шла, пиная камешки. Ветер доносил до меня обрывки разговора стражников, ехавших впереди меня. Странное подозрение охватило меня, тихое и печальное подозрение, таящееся от самого себя. Быть может, веклинг прав, и все, что было между нами, – лишь притворство? Ведь дарсай действительно играл с моим сознанием, и я – я сама! – пошла ему навстречу. А ему нужен был лишь ключ к воротам Кукушкиной крепости, а ключом была я…

Будь он моложе, эти подозрения были бы просто нелепы. Ведь я тоже не простушка какая-нибудь; все это время я была уверена, что знаю каждое изменение его чувств и настроений. Да, я знала. Но…. Сто восемьдесят девять лет. Так ли уж трудно имитировать боль сердца, смутную тоску и влечение тому, кто уже видел закаты в иных мирах?

О, боги, могло ли это быть правдой? Я шла, бездумно переставляя ноги, машинально запахивая плащ, когда дул ветер, и от этого ветра выступали слезы на моих глазах. Вот одна из них скользнула вниз и покатилась вниз, за ней – другая. Я плакала, не стесняясь, никто не смотрел на меня. На сердце у меня было пусто и холодно – я уже верила, я полностью поверила в реальность своих домыслов. Винила ли я себя за собственную глупость? Нет. Винила ли я его? Еще меньше, чем себя. Глупенькая девочка, непонятно как ставшая тцалем, – как было не обмануть ее? Да, все так, все так, и стоит ли плакать мне. А может, все дело было лишь в ветре…

Но я тоже могу играть в эти игры, не так ли? У меня есть гордость, в конце концов. Я не смогла бы, конечно, по-настоящему обмануть его, годы у меня были еще не те, но мне и не нужно было лгать. Я любила его. Может быть, иначе, чем обычно любят, но любила. И в этом была моя сила в нашем поединке воль. Я могла прикрываться своей любовью как щитом, и Ворон не почувствовал бы моих подозрений, не понял бы, что я слежу за ним – не как влюбленная, а как агент хэрринга.

Я почти не замечала происходящего вокруг. Я все видела и слышала, но не осознавала виденное и слышанное. Я видела, как каменная осыпь впереди ожила, как, все убыстряя свой бег, скатываются камни на дорогу, как останавливаются телеги, слышала испуганные возгласы людей. Но на самом деле очнуться от задумчивости меня заставил всплеск активности Воронов, который я тотчас уловила. Трое из них были впереди меня, один – сзади. Я почувствовала внезапно возросшую агрессивность в их настроении, как бывает в начале схватки. Я очнулась и, наконец, увидела – по-настоящему.