Текст книги "Перемирие"

Автор книги: Лилия Баимбетова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Я утонула по щиколотку в мягком снегу. Ворон, нагнувшись, зачерпнул снега и сминал его в ладони.

– Что ты делаешь?

– Да так… – неопределенно сказал он, катая в руке снежок и еле заметно улыбаясь.

Я поняла, что он делает, но слишком поздно. Просто не ожидала от него такой подлости, хотя чего же еще ждать от Ворона. Но кто же знал, что он так быстро перенимает чужой опыт, мне бы и в голову не пришло кидаться снежками…

– Эй, нет, – сказала я, – Не в меня, слышишь? – он засмеялся, – Нет, не надо! – успела только крикнуть я.

Снежок попал мне в лицо. Он был твердый и мокрый, очень неприятный.

– Ах, ты!..

Я нагнулась, зачерпывая рукой холодный рассыпчатый снег.

– Не попадешь, – сказал Ворон.

– Посмотрим, – пробормотала я, – И вообще, сама знаю.

О, да, я промахнулась, зато он снова в меня попал.

– Что-то ты развеселился, – сказала я, – Знаешь, как ты себя ведешь?

– Как?

– Как самый распоследний харадай (звание рядового у Воронов)! – крикнула я, со смехом, кидая в него пригоршню снега, – Ты совсем с ума сошел, что ты делаешь?

Я прыгнула в сторону, с хохотом уворачиваясь от его объятий, но – увы и ах! – Ворон был слишком быстр для меня. Он поймал меня в объятия, обнял за плечи и прижал к себе. Я обхватила его под плащом за талию и уткнулась лицом в металлические кольца кольчуги. И закрыла глаза.

– Послушай, – промурлыкал над моей головой голос дарсая, – хочешь, я вымоюсь?

Я вздрогнула от неожиданности. В первый момент я не совсем поняла, о чем он.

– Ты шутишь? – протянула я, когда до меня дошло.

– Нет.

Я немного помолчала.

– Ты забудешь, – сказала я, наконец.

– Не забуду.

– Спорим?

Он только усмехнулся. Но продолжить этот разговор нам не дали, впрочем, я особенно и не жалела, разговор наш был не слишком содержателен. Почему-то всегда рядом с мужчиной, который меня привлекает, я утрачиваю способность здраво мыслить и вообще соображать. Как правило, я в таких случаях я несу всякую чушь, как курица-несушка, но в этот раз я свою чушь даже высидеть не успела.

– Простите, – раздался позади меня низкий женский голос.

Я оглянулась, разнимая руки и высвобождаясь из вороньих объятий. И замерла.

Она стояла возле невысокого раскидистого дерева с кривыми темными сучьями, закутанная в длинный шерстяной плащ, когда-то видимо красный, а сейчас выцветший пятнами. На фоне темной стены из грубого камня и заснеженного двора ее тонкая фигура в плаще с накинутым капюшоном казалась неожиданно яркой, как мазок алой краски на белой бумаге. Она словно возникла из небытия, только что ее не было, и вот она стоит и ждет чего-то – странная, словно в воздухе нарисованная фигура…

– Простите, – сказала она, – Ведь вы южане? Прошу вас. Это займет всего минуту.

Дарсай легонько сжал мое плечо. Я медлила. Тогда она откинула капюшон.

Мой капюшон еще раньше, во время наших дурацких игр, сполз с моей головы, являя серому дню лицо Лорель Дарринг, воплотившейся через шестьсот лет после смерти в той, которая даже не являлась ее прямым потомком.

Итак, она сняла капюшон. Я удивилась, она – нет. Ни мое лицо, ни мои волосы не показались ей знакомыми, и я понимала – почему. Это было столь же очевидно, сколь и невероятно, ибо что было такой, как она, делать на крайнем Севере, на самой границе человеческих земель с нильфскими. Южанка. Молодая девушка, может быть, даже моложе меня. Нежное, чайно-смуглое овальное лицо, красиво очерченные скулы, маленький подбородок, ямочки на щеках, большие карие глаза под пышной каштановой челкой. Волосы ее были подстрижены очень коротко, по-мужски. В левой ухе была изящная маленькая сережка с красным камешком.

Карие глаза печально смотрели на нас, губы маленького, ярко накрашенного рта были плотно сжаты. Она ждала. Потом усталым движением слегка наклонила голосу и снова сказала своим низким хрипловатым голосом:

– Прошу вас…

Я коснулась руки дарсая, сжала его обтянутые кожаной перчаткой пальцы, выпустила его руку и пошла к девушке. Ворон остался на месте, и я была этому рада. На расстоянии, конечно, не видно, кто он такой, но вблизи того непобедимого факта, что он не человек, ведь не скроешь.

Я подошла и остановилась перед ней, засунув озябшие руки за пояс, стягивающий мою безрукавку.

– Меня зовут Озрика, – сказала она медленно, – Я хотела попросить вас…. Не могли бы вы передать письмо господину Марлу?

Какое лицо… Я смотрела на нее и поражалась. Ее ровная смуглая кожа словно светились изнутри. Глаза по величине были сходны с вороньими. Это лицо казалось вылепленным рукой скульптора, а не сотворенным природой, ибо природа сама по себе не пропорциональна. Какие благородные черты…

– Прошу вас, – повторила она, наклоняя голову и ударяя на слове «прошу».

Полы вылинявшего красного плаща разошлись, тонкая рука в ярко-алой вязаной перчатке, доходившей до локтя, протянула мне небольшой белый конверт. На пальце ее я заметила кольцо. Я взяла конверт и повертела его в руках, пристально глядя на нее. Сначала я решила, что это и есть пресловутая подружка Марла, но… Нежное пропорциональное лицо. Изящная кисть с тонкими, как у девочки, пальцами. Перчатки, связанные из шелковых нитей, цена которым по три бриллианта за моток. Такой плащ вполне могла бы носить крестьянка, но перчатки – нет. И кольцо. Это было не просто ювелирное украшение, которое мог бы подарить ей Марл. Старинное крупное кольцо из потемневшего золота, непохожее на нынешние изящные изделия, настоящая фамильная драгоценность. Цвета ее одеяний наводили на мысль – уж не Алая ли это властительница? Но – с темными волосами?

– Вы здешняя? – спросила я.

Она невесело рассмеялась и взъерошила свои короткие каштановые волосы.

– Нет. Разве вы не видите?

Я кивнула. Видеть-то я видела. Но ничего не понимала. Впрочем, так ли уж обязательно мне было это понимать? У меня и своих проблем было достаточно. А эта девушка, явная южанка и из благородной семьи, была не моей проблемой.

Позади послышались голоса, говорившие что-то неразборчивое. Я оглянулась. Из дверей караулки выходили стражники в зимних, на вате, куртках и останавливались под карнизом, прикуривая друг у друга. На нас они не смотрели.

– Мне пора, – быстро сказала Озрика приглушенным голосом, – Спасибо вам.

Она двумя руками одела снова на голову глубокий капюшон, совершенно скрывший ее лицо, завернулась в плащ и, кивнув мне, быстрыми шагами пошла куда-то вбок, за здание крепости. Я смотрела ей вслед. Рыхлый снег, казалось, нисколько не мешал ей, она шла так же твердо, как по паркетному полу. Ее походка чем-то напомнила мне походку Ольсы.

Когда она скрылась за углом, я повернулась и пошла к своему спутнику. Крепость пробуждалась. Ночная смена, четыре коренастых бородатых стражника, опираясь на пики, медленно поплелись к воротам, переговариваясь на ходу и сплевывая крошки табака в рыхлый снег. Высунувшись по пояс в приоткрытую дверь, молодой парень в одной рубашке что-то крикнул ночной смене и захлопнул дверь. За углом здания тоже слышны стали голоса.

– Пойдем? – сказала я, подойдя к Ворону.

– Пошли…

Путаясь в снегу, мы вернулись к центральному крыльцу, поднялись по скользким обледеневшим ступеням. С трудом я отворила тяжелую резную дверь (дарсай и не подумал помочь мне, у Воронов вообще вежливость по отношению к женщинам как-то не в ходу). В холле еще горели свечи, отражаясь в зеркалах и лепной позолоте. На лестнице сидела кошка и умывалась, облизывая лапы и морду.

– Кто она? – спросил вдруг дарсай.

– Не знаю…. По-моему, я начинаю выступать в роли почтальона.

– В роли свахи, – усмехнулся дарсай мне в спину, – Это письмо, наверняка, любовное послание.

– Что ты знаешь о любовных посланиях? – пробормотала я почти про себя, но слух у него был хороший.

– Столько же, сколько и ты, я думаю, – промурлыкал его голос у меня за спиной.

– Ха. Как смешно.

Ворон догнал меня и, просунув руку мне под плащ, обнял меня за талию. Сильная была эта рука, и объятие ее было таково, что я просто таяла, как воск на жарком солнце.

– Увидят, пусти меня…

– Drado estreto (пусть видят), – отозвался он.

– Это тебе пусть, – пробормотала я, – Хотя, действительно, пусть…

На площадке третьего этажа мы остановились.

– Пойдешь завтракать? – спросила я, поворачиваясь к нему.

Он присел на перила, скинул капюшон и снял шлем. Надев шлем на колено, он провел обеими руками по растрепанным волосам. Что-то ужасно юное было в нем, что-то совсем мальчишеское; я смотрела на него, и губы мои складывались в невольную улыбку.

– Что ты спросила?

– Ты завтракать пойдешь? – повторила я, улыбаясь, но в улыбке моей появился легкий привкус горечи – я знала, что он скажет.

Он помотал головой – нет. Так я и знала, ей-богу. Вряд ли он много ест, он уже и не испытывает потребности в еде. Это на вид он был как мальчишка в тот миг, а на самом-то деле он был уже одной ногой в мирах духа. Далеко зашедшие по этому пути теряют интерес ко всем проявлениям физического мира, или, если говорить словами мудрецов, души, жаждущие свободы или освобожденные, не любят ничего мирского и не ищут чувственных удовольствий.

Его возраст…. О, его возраст, он мучил меня, это правда. Меня мучило даже не то, что он должен был умереть раньше меня, а само сознание его физической слабости, беззащитности тела, которое дух бросает на произвол судьбы.

– Что-то ты притихла, – сказал он, улыбаясь открытой мальчишеской улыбкой.

Я смотрела на эту улыбку и молчала. Иногда… иногда любовь доходит почти до физической боли; иногда любовь причиняет такую боль, что хочется плакать. Отчего? Я не знаю, знаю только, что это так.

– Куда ты пойдешь? – сказала я, чтобы что-то сказать, не молчать же перед ним, – К себе?

– Да, – сказал он, – Может быть, ты зайдешь потом? Я хочу знать, чем кончиться эта история с любовными посланиями. Зайдешь?

Я слегка улыбнулась.

– Может быть.

– Так зайдешь?

– Ладно.

Он соскочил с перил, держа шлем в руке. Я шагнула к нему, подняла руки ему на плечи, привстала на цыпочки и коснулась губами его сухих губ. Совсем слегка коснулась – что ему наши дурацкие поцелуи, а мне так хотелось его поцеловать, хоть вот так, чуть-чуть.

На этом мы и разошлись.

Любовь. Странное это слово, и много странного таится в его смысле, много необъяснимого. Любовь. Я не романтична, в сущности, я не понимаю, что романтичного может быть в том, что причиняет такую боль. Боль груба, и романтики в ней нет ни на грош… Любовь. Я шла по коридору и размышляла об этих людях, которые мучили здесь друг друга – из-за любви. Озрика, несомненно, была благородного рода, и породниться с ней вряд ли зазорно было для Эресундов. Уж дочь благородного семейства я как-нибудь смогу отличить от крестьянки. Так из-за чего все неприятности и скандалы?.. И еще, почти не осознавая этого, я думала – о себе, о далеких днях и далеких землях, где лес растет лишь на берегах рек, где травы вздымаются по пояс, где пахнет пылью и солнцем, где зимой лишь желтеет листва, и птиц становится больше, потому что они сбегают из холодных краев на юг, поближе к теплу. Как любит шестнадцатилетняя девочка – глядя снизу вверх на любимого, когда он для нее весь мир и даже больше, когда она не может понять его недостатки, увидеть его ошибки, когда она не может вести себя с ним на равных. Как это было давно, но это – было. Такая любовь – была. И только когда я сама заняла его место во главе отряда, я поняла, как часто он ошибался – и в жизни, и в любви. Но все же его место – в моем сердце. И пока сердце это не умолкнет, он будет там… Любовь. Любимая птица – ворон. Оттого, что созвучен он с названием тех, кто на собственном языке зовет себя Karge. Ворон мой – говорю я тихо. Ворон мой. Н-да. О любви можно говорить, но только когда она кончилась уже, можно говорить, вспоминая. Но невозможно говорить о любви в настоящем времени, ибо слов не находится. Так я думала, когда шла по коридору третьего этажа Ласточкиной крепости, словно не было у меня больше тем для размышлений.

Комната Марла ни звуком не отозвалась на мой настойчивый стук. Было уже время завтрака, коридоры были пусты. Я пнула напоследок дверь и направилась в столовую. Я не совсем представляла себе, как буду передавать это дурацкое письмо при Ольсе и всех прочих представителях клана Эресундов.

Я открыла дверь и вышла на балкон. Против моих ожиданий завтракать еще не начинали, в комнате почти никого не было, только Ольга и Гельда шептались о чем-то в конце стола, да возле лестницы стояли Ольса и Марл. Все четверо были уже в трауре, хотя Лейла и не считалась официально членом семьи.

В черном Ольса выглядела как-то странно. Непривычно. На ней было платье из черного бархата, самого простого покроя, с прямой юбкой и с рукавами до локтя. Честно говоря, черное ей невероятно шло, Ольса от природы была бледна, и белоснежная ее кожа словно светилась на фоне черного бархата. Марл был выше ее, правда, не намного. Это был парень двадцати двух лет, широкоплечий и узкобедрый, с гибкой стройной фигурой, со смазливым лицом. Льняные вьющиеся волосы распадались на две стороны округлого лица с загорелыми щеками, небольшим носом и голубыми глазами. Далеко не урод, но, по мне, это была какая-то кукольная красота – как целлулоидный пупс. Пухлые губы, ясные голубые глаза, льняная челка. Мечта любой девчонки, но только пока ей не исполниться тринадцать. Потом мы все начинаем мечтать о более качественных экземплярах.

Я и видела-то его до этого раза два, не больше, но зато успела выслушать о нем немало сплетен, и уже составила о нем свое – не слишком лестное – мнение. Хотя, может, я была несправедлива.

Ведь я принадлежала к иному миру, так непохожему на этот, где правят женщины. Стереотипы мужского мира так же владели мной, как и любым южанином-мужчиной, хоть мне и неприятно было признавать это.

Да и выросла я в таких вольных условиях, что проблема Марла, вынужденного подчиняться своей сестре, казалась мне довольно глупой. Мне-то всегда казалось, что подчиняются другим только те люди, которым не хватает сил самим определять свою жизнь.

Понимание – такая непростая вещь, иной раз мне кажется, что проще долететь до звезд, чем людям разного воспитания понять друг друга. Н-да…

Я замелила шаг и остановилась у верхних ступеней. Они не обращали на меня внимания.

– Она прекрасная, благородная девушка, – говорила Ольса, зло щуря глаза, – А ты поступаешь с ней, как последний подонок, морочишь ей голову, а потом бежишь к своей шлюхе. Я требую, – говорила она все громче, звенящим голосом, – слышишь, я требую, чтобы ты прекратил это раз и навсегда.

– Да плевать мне на твои требования! – крикнул Марл ей в лицо (Ольга и Гельда оглянулись и на миг затихли, но тут же шушуканье их возобновилось), – А шлюха – это твоя Мила. Она вешается и на меня, и на Рида из Орла, и на лорда Габра.

– Я не намерена это выслушивать, – пробормотала Ольса.

Ольса взлетела по лестнице в единый миг. Даже не взглянув мне в лицо, она обошла меня и вышла, громко хлопнув дверью. В наступившей тишине слышен стал приглушенный шепот Гельды:

– Нет, теперь я, теперь я!

Марл постоял на одном месте, засунув руки в карманы брюк и угрюмо оглядываясь вокруг. Потом повернулся к столу, за которым толкались и тихо смеялись его младшие сестренки. Я стала спускаться, прыгая через две ступеньки.

– Эй, Марл!

Он оглянулся. Расстроенное и обозленное его лицо изменилось (о, великая школа светской жизни, ты любого способна воспитать!), приняло обычное спокойное выражение, пухлые губы небольшого рта сложились в вежливую улыбку. И протягивая ему конверт, я подумала: и что, интересно, Озрика нашла в нем? Он, конечно, ничего, но она выглядит в тысячу раз благороднее этого красавца.

Марл молча взял конверт, надорвал его. Оттуда выпала небольшая розоватая карточка, на которой было написано несколько слов – четким аккуратным подчерком с наклоном влево.

– Откуда это у вас?

– Одна девушка…

– Озрика? Где она?! – крикнул Марл.

– Она ушла.

Марл уже не слушал меня. Засовывая конверт за пазуху, он бросился наверх по лестнице.

– Не стоит благодарности, – пробормотала я ему вслед.

В этот момент и верхние, и нижние двери отворились, наверху, на балконе, заговорили, и послышался топот множества ног. Снизу слуги внесли подносы и стопки тарелок.

Глава 6 О любви (продолжение)

И Марл, и Ольса отсутствовали за завтраком, видимо, решали свои личные проблемы. Из Воронов не было никого; уж какие проблемы решали они, я не знаю, но это интересовало меня гораздо больше, чем внутрисемейные разборки Эресундов. За столом вместо Ольсы председательствовала ее бабка, излучавшая царственное недовольство по поводу пустых мест за столом, и под ее ледяным взглядом не только близнецы, но и все остальные вели себя тихо, молчали и прилежно ели.

После завтрака я направилась в покои Воронов. Толкнула приоткрытую дверь. В сероватом холодном свете комната казалась совершенно безжизненной, роскошно серебристо-золотая мебель выглядела как набор случайных вещей. Бывают такие дни зимой, когда все вокруг становится слишком холодным и тусклым.

В комнате никого не было. Я обошла диван и открыла дверь в спальню. Там тоже было пусто. Никого не было и в других спальнях. Открывая и закрывая двери, в конце концов, я отыскала дверь в ванную.

Передо мной была довольно большая комната, обшитая досками из светлого дерева. Солнце, выглянувшее поверх края серых туч, залило вдруг всю комнату желтым светом. У дальней стены стояла высокая деревянная скамья. Лежали грудой тазы, стояли две бочки с холодной водой и металлический резервуар на небольшой печке – с горячей. Печная труба была выведена в окно. На скамье бесформенной грудой лежала одежда, на полу валялись грязные сапоги, кольчуга, тускло блестевшая в солнечных лучах, и черные ножны. В большой жестяной ванне посреди комнаты лежал тот, кого я искала.

Я подошла ближе. Гибкое смуглое тело покоилось в теплой прозрачной воде. Колени были слегка согнуты, черноволосая голова покоилась на бортике ванны, глаза были закрыты. Он просто спал. В ванне.

Это было как во сне. Ни звука не слышно было вокруг, анфилада пустых комнат отделяла нас от остальной крепости. Серая пелена, затянувшая небо, отодвинулась к северу, над ее краем сияло наполовину выглянувшее солнце, и свет его слепил глаза.

А он спал. Тонкое его, смуглое лицо было так безмятежно. Что-то очень странное, совершенно нереальное было в этой картине.

Я стояла над ними и разглядывала его тело: голый, он выглядел не таким худым, как в одежде. Через живот и правое бедро тянулся совсем свежий шов, грубо зашитый шерстяной ниткой. Хорошо еще, что заражение крови ему не страшно. Я смотрела на него и тихо улыбалась. Это гибкое, сильное, жилистое тело было совсем молодым, словно оно прожило только двадцать, а не без малого двести лет. В намокших, слипшихся прядками волосах седина была почти незаметна. О-хо-хо… Я присела на край ванны, заглянула в лицо Ворона и, протянув руки, осторожно провела пальцем по его полуоткрытым губам.

Ресницы его дрогнули. Один алый глаз приоткрылся и взглянул на меня.

– Привет, – сказала я негромко.

Изуродованные губы растянулись в немного смущенной улыбке. Он смотрел на меня безмятежными, сонными, ничего не понимающими глазами. Обняв его одной рукой, я помогла ему сесть. Черноволосая мокрая голова прислонилась к моему плечу. Лоб его, касавшийся моей шеи, и его плечи были неожиданно горячими. Тихое дыхание щекотало мне шею.

– Ты, что, собирался вымыться и заснул?

Он только слабо усмехнулся в ответ. В сущности, меня это не удивляло. Он был ранен и серьезно ранен, а никогда нельзя точно угадать, как отреагирует организм Ворона на тяжелое ранение. Реакция бывает порой самая парадоксальная, я всегда думала, это как-то связано с их способностью к регенерации. Он и впрямь может засыпать из-за большой кровопотери.

Я окунула руку в теплую воду и провела пальцем по его обнаженному бедру. Кожа была горячей, очень горячей, даже в воде это чувствовалось.

– Хочешь, я тебе помогу? – шепотом сказала я, – Ведь ты же, ей-богу, не будешь сам мыться. Ты специально это все подстроил…

– Не специально, – пробормотал он, прижимаясь лбом к моей шее, – Но все равно помоги.

Я нашла в воде мочалку и стала ее намыливать. И смотрела, как взмыливается белая пена, и как переливается она в солнечных лучах маслянистым блеском. Я стала тереть мочалкой его спину, плечи, покрытые старыми шрамами. Спина у него была худая, под смуглой кожей выпирали косточки позвоночника. Волосы на виске, видном мне, были уже сплошь седыми.

Странный был этот миг, растянувшийся в солнечном свете. Он тянулся и тянулся, как тянется, бывает, жаркий летний полдень – медленно-медленно, как ползет улитка по листу – словно в бесконечность. Ворон так напоминал мне ребенка в этот миг, я чувствовала себя так, как если бы держала в своих объятиях малыша, доверчиво спящего, прислонившись к моему плечу. Тело его дышало жаром, как дышит теплом тело спящего ребенка, и сколько в нем было этой странной, безмятежной доверчивости, словно мы не были изначальными врагами, космическими противоположностями, как ночь и день, как свет и тень, – Ворон и Охотник, словно не стояла между нами Граница.

Я даже не заметила, как он снова заснул. Я смотрела на его лицо, такое спокойное, жесткость черт словно смягчилась в этом успокоении. О, солнце мое…. В воде играли солнечные блики, плавали клочья белой пены. Его тело, смуглое, сильное, жилистое, было прямо передо мной – все целиком. И да – он был красив, сейчас, когда видно было не только его изуродованное лицо, а все его сухопарое сильное тело, он действительно был красив. По-настоящему красив…

Мне не хотелось его будить, хотя я понимала, что засыпает он не от усталости. Он полулежал в ванне, откинув голову на мое плечо, слегка согнув ноги в коленях. Мочалка медленно тонула в мыльной воде. Солнце светило в лицо Ворону, освещая тонкие морщинки возле глаз, резкие складки у рта, белесоватые швы шрамов. Пушистые ресницы были плотно сомкнуты.

Я нагнулась и коснулась кончиком носа его щеки.

– Просыпайся, – сказала я тихо, – Просыпайся.

Ворон открыл глаза, и я пропала в их сонной алой глубине. Еле заметная улыбка раздвинула его тонкие изуродованные губы.

– Если ты хочешь спать, – сказала я шепотом, – может, лучше пойдешь в спальню?

Его улыбка спала шире.

– Вылезай…

Он оперся обеими руками о края ванны и с шумом встал из воды. Я принесла простыню и завернула его в нее, когда он перешагнул на пол. Тонкая белая ткань прилипла к его плечам и спине. Он сел на скамью у стены и закрыл глаза. Я опустилась на пол рядом и коснулась его колена, облепленного намокшей тканью. Лицо его ничего не выражало – совсем. Как быстро он утомляется. Да-а…

– Как ты себя чувствуешь? – спросила я.

– А что? – отозвался он, не открывая глаз.

– Нет, серьезно…

– Нормально, – сказал он вяло, – Если серьезно, нормально. Бывало и хуже.

– Вид у тебя совсем больной, – тихо сказала я.

Он так и сидел с закрытыми глазами, завернутый в намокшую, облепившую его простыню, и лицо его было так бледно и безжизненно, что простыня эта казалась саваном.

– Со мной все в порядке, – сказал он.

Я нагнулась и коснулась губами его колена, потом прижалась к нему лбом.

– Зря ты уезжал, – сказала я, – послал бы лучше кого-нибудь из своих, имеешь в подчинении двух веклингов и не пользуешься. Такие ранения бесследно не проходят. Даже для таких, как ты. И тебе надо хоть немного о себе позаботиться.

Он усмехнулся, губы его скривились. О, боги, какой смысл ему был заботиться – и о чем? – о собственном теле, которое давно уже было ему обузой. Но как было больно мне – от этого, от этой усмешки, оттого, что ему все равно. Да, он не хочет о себе заботиться, это очевидно, это естественно, но как же больно мне было от этого! И что я могла? Повернуть время вспять, изменить его природу? Нет. Но если я хоть немного дорога ему…. За неполных три дня – ха-ха!

– Я тебя заставлю, – сказала я, прижимаясь лбом к его колену.

– Да?!

Я подняла голову и заглянула снизу в его усталое бледное лицо. Оно было неподвижно, только губы кривились в неприятной усмешке.

– Заставлю, – повторила я, – Иначе мы поссоримся, а ты и за сто лет не найдешь больше человека, согласного терпеть твои выкрутасы, ясно?

Ворон открыл глаза, полные алого высокомерия.

– Ты думаешь, – сказал он своим мурлыкающим голосом, – мне нужно твое присутствие?

– Так, что, мне уйти?

Я поднялась на ноги и остановилась перед ним со слабенькой улыбкой на губах. Наши взгляды скрестились.

– Я могу, – сказал он, – заставить тебя делать все, что захочу.

– Попробуй.

Дарсай несколько секунд смотрел на меня с неподвижным усталым и недовольным лицом; глаза его казались слишком яркими в солнечных лучах. Потом он вдруг опустил глаза – на миг – и снова взглянул на меня.

– Мне извиниться? – сказал он с иронией в голосе.

– Не надо, – отозвалась я быстро и серьезно.

Я присела перед ним и взялась рукой за его колено.

– Но, послушай меня, – сказала я, заглядывая ему в лицо, – тебе надо отлежаться. Два дня в постели пойдут тебе на пользу, поверь мне.

Он молчал и смотрел на меня усталыми глазами.

– Как хочешь, – сказал он, наконец, – Как хочешь.

Я отвела его в спальню. Сменила постельное белье, заставила Ворона лечь на чистые простыни, укрыла его двумя одеялами. Повозившись с тугими рамами, я открыла окно, и в комнату, полную застоявшейся вони, хлынул морозный свежий воздух. Падали редкие снежинки, небо с этой стороны крепости было светло-молочного цвета, и только сбоку, из-за восточной башни, сияло солнце. Слышны стали разговоры часовых на башнях, колодезный скрип и какие-то совсем уж неразличимые, непонятные звуки, которыми всегда полон живой мир.

Я задержалась немного у окна. Мне виден был закуток заснеженного двора, полоса древней полуразрушенной стены, за ней нынешняя крепостная стена и восточная башня в углу, сложенная из грубого коричневато-красного камня, с красной конусообразной черепичной крышей, под которой располагалась площадка для часовых. Там было трое, один высокий и худой, в зеленой ватной куртке, ходил взад и вперед по деревянному настилу. Двое других, присев на корточки возле столба, поддерживающего крышу, прикуривали от бумажного жгута. И рядом с крепостью, и у самого горизонта были горы: кое-где скалистые обрывы со сколами бело-серых и красноватых пород, с небольшими жестколистными вечнозелеными кустами, прилепившимися между камней; кое-где поросшие темным еловым лесом или черными, с облетевшей листвой, мрачными деревьями, пологие склоны; а у самого горизонта – сине-белые громады, то ли горы, то ли тучи, не разберешь. Я задержалась у окна и несколько мгновений смотрела на них – на горы, к которым я никак не могла привыкнуть, потому что они всегда значили для меня не просто часть окружающего мира, а нечто большее. Как сказал поэт:

 
С утра до поздна
Взгляд с гор не свожу и с вод.
В горах и на водах
Все то же, что было встарь.[8]8
  Тао Юаньмин


[Закрыть]
 

Вот именно. Я успела сменить одну судьбу на другую, а горы все те же. Они тревожили меня. Где-то там, за Мглистым, совсем недалеко отсюда, среди нагромождения скал и речных долин скрывалась Кукушкина крепость, моя крепость. Она не напоминала о себе, когда я была на расстоянии трехсот лиг, но здесь – так близко! – я почти физически ощущала ее существование, словно моя по праву рождения и данных обетов крепость взывала ко мне. Совсем немного постояла я у окна, слушая ее зов, а потом вернулась к кровати.

Ворон лежал с закрытыми глазами, и смуглое его лицо на фоне красных подушек казалось совсем бледным. Я села рядом, поправила завернувшийся край одеяла.

– Ты спишь? – тихо спросила я.

– Нет.

– Тебе не холодно?

Дарсай открыл глаза.

– Нет, – сказал он, – Посиди со мной немного.

Я улыбалась, глядя в его лицо, тонкое, смуглое, совсем замученное. Я улыбалась, и улыбка эта стыла на моих губах. Боги, я так остро чувствовала, что он рядом со мной, мне хотелось плакать от этого. Это было так… невообразимо, это было невозможно и так – теряемо. Так легко было утратить его, это состояние. Вот я встану и все кончиться.

– Может быть, ты поешь? – сказала я, – Тебе надо хоть иногда есть…

– Ну, если ты хочешь, – сказал он с легкой иронией.

В соседней комнате открылась дверь, послышались шаги несколько человек и приглушенные голоса. Говорили по-каргски: резкие, твердые звуки этого языка трудно с чем-то спутать.

– Я скоро вернусь, – сказала я, поднимаясь.

Ворон кивнул и закрыл глаза. И неожиданно для самой себя я вернулась к кровати и, нагнувшись над Вороном, коснулась на миг губами его горячего влажного виска. Торопливыми шагами, не оглядываясь больше на кровать (если бы я оглянулась, то не смогла бы, пожалуй, уйти), я вышла из спальни, аккуратно притворив за собой дверь.

Вороны собрались в гостиной. На полу были расстелены три полотняных свитка. Несколько таких же свитков валялись возле пустой кожаной сумки.

Хонг сидел на полу. Младший из веклингов стоял рядом на коленах и что-то говорил ему, стягивая через голову кожаную рубаху. При моем появлении он замолчал. Сняв рубаху, он скомкал ее, бросил на диван и, поднявшись гибким кошачьим движением, ушел в ванную. Хонг подмигнул мне.

Старший веклинг сидел на подоконнике. Солнечный свет неожиданно отразился в его глазах: прелестный цвет, глубокий и прозрачный – как фонарики из цветного стекла. Он соскочил с подоконника и подошел ко мне, закрывая собой комнату и свитки, расстеленные на полу. Его рука обвила мою талию.

– Пойдем. Пойдем, поговорим немного, тцаль.

И он увлек меня к двери в коридор.

Но, мельком взглянув на эти сверхсекретные свитки, я все же увидела многое, гораздо больше, чем хотели они показать: узкий блестящий серый шелк, и письмена на нем были не нарисованы, а вышиты. Немалая пища для размышлений, да вся беда в том, что поразмыслить об этом я так и не удосужилась. Вообще, странная это была история, каждый раз, вспоминая эту свою миссию, я поражаюсь тому, как странно я вела себя – точнее, не я вела, а меня кто-то вел, а я шла, послушная, как испуганный ребенок, которого ведут за руку во тьме.

– Куда ты идешь? – спросил веклинг уже в коридоре, прислоняясь к закрытой двери, – К себе?

Лицо его было совершенно невозмутимо.

– На кухню, – сказала я.

– Зачем?

– Хочу, чтобы дарсай поел немного.

– И он согласился?

Он стоял до этого неподвижно, но тут шевельнулся, сделал движение плечами. Его красивое лицо утратило невозмутимость, оно дрогнуло, удивленно вздернулись брови.

– Да.

Мы медленно пошли по коридору. Веклинг, заложив большие пальцы за кожаный пояс, опустив голову, медленно вышагивал, глядя на свои сапоги.