Текст книги "Перемирие"

Автор книги: Лилия Баимбетова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

Мы словно являемся катализатором друг для друга. Отсюда, наверное, и родилась эта вера в то, что мы являемся изначальными противниками, космическими противоположностями, призванными дополнять друг друга, такими же, как лед и пламя, земля и воздух, пустота космоса и твердь планет. Как символ тайцзи[5]5
  тайцзи (кит. Великий предел) – источник и причина всех вещей. В нем соединены два первичных космических начала – Ян и Инь.


[Закрыть] не может существовать без ян или инь (попробуй, убери что-нибудь, и что останется? – бессмыслица, не способная затронуть ум или сердце), так и космогония Границы основана на встрече двух противоположностей, единых по сути, – Ворона и Охотника.

Со стороны, возможно, покажется, что здесь нет места подобным фантазиям. Для кого-то что северная, что южная граница человеческих земель – все едино: мы по эту сторону, они – по ту, и пусть лучше они не появляются на нашей стороне. Все так. Вороньи банды переходят Черную речку, чтобы грабить и убивать, они воруют скот и угоняют женщин. Целый народ живет этим, они ведь не занимаются земледелием и ремеслами, это народ воинов. Или бандитов, это уж с какой стороны посмотреть. Ну, а Охотники, это хранители границы, они, в сущности, выполняют те же функции, что и Птичья оборона на севере. Но это всего лишь видимость; ни одного на всем протяжении Границы Охотника – ей-богу – не волнует человечество или даже те фермеры, которые жизнями расплачиваются за свой скот…

И вот они ехали сюда – частица юга и моей жизни. Как же я соскучилась по ним за эти три недели. Слышно было уже звяканье сбруи и звук движения нескольких лошадей по вязкой дорожной грязи. Они приближались, слышны стали далекие звуки тихого разговора на каргском. Наконец, они въехали во двор. Кейст, увидев их, улыбнулся уголком рта.

Рослые мрачные всадники на черных жеребцах ехали в ряд. Из-под надвинутых капюшонов сияли алые глаза – словно светились собственным светом в темноте ранней зимней ночи. Они въехали во двор как на параде.

– Если есть что-то незыблемое в этом мире, – пробормотал кейст, – то это их чертово высокомерие.

Я представила, сколько глаз следит сейчас за этим выездом из темных, казалось бы, пустых, окон, и едва подавила смешок. На северян они, наверное, произвели впечатление; тем более, если учесть, что здесь уже почти шесть веков не видели ни одного нелюдя. А Воронам не занимать величия, оно у них в крови. Эти всадники, словно возникшие из темноты, их необычайно гордая осанка…. И за сумерками не видно, насколько они измучены этой поездкой. И только вместе с отголосками их мыслей я чувствовала их страшную, не проходящую усталость.

– Дорога для них была тяжела, – сказал кейст все так же тихо, словно боялся, что они могут нас услышать.

Да-а… Плащи их промокли насквозь и были заляпаны грязью. Они были уже не так далеко, и даже в темноте видно было, что у двоих намокшие, отяжелевшие капюшоны сползли на плечи, открывая черные шлемы с полосой металла между огромных алых глаз. Мне казалось, что я, стоявшая только чуть больше получаса во дворе, уже промерзла до костей и даже глубже: была та самая мерзкая сырая погода, в которую замерзаешь хуже, чем при любом морозе, – а уж что чувствовали они, еще большие южане, чем я…

– Два веклинга, – еле слышно проговорил кейст, – хонг, рядом дарсай, второй справа.

– Я вижу, – сказала я одними губами.

– Что будешь делать?

– Пойду к ним. Нет, ты останься.

Я раздергивала мокрые завязки плаща, наконец, справилась с ними, сбросила плащ, чтобы виден был меч. Мои промокшие сапоги шлепали по лужам, и во все стороны разлетались брызги. Направление ветра изменилось, и снег летел мне в лицо. Я жмурилась, снег слепил мне глаза, и я почти не различала Воронов, только видела какие-то непонятные темные фигуры, но своим внутренним взором я видела их – на таком-то расстоянии – так же ясно, как при свете дня. Я даже чувствовала, как у младшего, хонга, дрожит рука в перчатке, державшая поводья. Когда между мной и всадниками оставалось шагов пятьдесят, и я, и они остановились.

Снег летел мне в лицо. Я смотрела на них, они – на меня, и алые глаза их так и светились в темноте. С одного края были два веклинга, старшие офицеры, один, чувствовалось, был гораздо старше другого. С другого края был хонг, средний офицер, самый молодой среди них. Между ним и веклингами был дарсай, командующий, стратег, равный мне по званию. Но не по возрасту, разумеется. У Воронов звание стратега присваивают только, когда офицеру исполниться сто лет, никак не раньше, у них вообще присвоение званий четко привязано к определенному возрасту, и моя стремительная карьера была бы среди них невозможна.

Я видела их всех, но смотрела я на одного, на дарсая. Мне казалось, что он ранен или болен, какая-то слабость и слишком уж большая усталость чувствовалась в нем, Ворон подобного уровня не должен был так измотаться просто в тяжелой дороге. И… я боялась его – с такими Воронами мне не часто приходилось сталкиваться.

Он перекинул ногу через седло и спрыгнул с коня. Скажите, пожалуйста, какая честь! – дарсай передо мной спешивается. И когда ноги его в разбитых сапогах коснулись земли, он слегка покачнулся. Совсем слегка, еле заметно и тут же восстановил равновесие. Если бы я отвела взгляд хоть на миг, я просто ничего бы не увидела, но я увидела, и мне стало неловко. Он немного постоял, держась руками за седло, потом быстро повернулся ко мне. Алые глаза взглянули на меня, и меня пробрала дрожь. Дарсай сделал движение и вдруг как-то сразу оказался рядом со мной, я даже не успела ничего заметить, так быстро он двигался. Черт! Слишком быстро.

Сейчас, когда мы оказались на расстоянии полуметра, я чувствовала исходившую от него вонь: запах давно немытого тела, пота, испражнений, боги знают, чего еще, – и только тогда я осознала окончательно, насколько же он стар. Чем старше становятся Вороны, тем меньше они обращают внимания на материальный мир и собственное тело. Я, ей-богу, не ожидала увидеть здесь такого старого Ворона, ведь ему было лет двести, никак не меньше. Он был больше похож на сонга, чем на дарсая, на духовидца, чем на активно действующего стратега.

Длилось молчание. Слышен был только почти неразличимый звук, с которым летел и падал снег, да изредка всхрапывали кони или звякала сбруя. Темная худая фигура Ворона возвышалась надо мной, уже почти не различимая в быстро сгущающейся тьме, только алые глаза светились своим чудным ясным светом. Наконец, он заговорил:

– Перемирие все еще действует, тцаль? – спросил он по-каргски. Меня странно и неприятно поразило то, что он заговорил на каргском: все Вороны прекрасно знают наш язык и часто даже между собой говорят на нем, иначе, положим, они не всегда понимали бы друг друга, у них много диалектов, совершенно не похожих друг на друга.

– Да, – сказала я охрипшим голосом, чувствуя себя уже совершенно замерзшей. Мне хотелось поскорее покончить со всем этим и пойти в теплое здание, и я надеялась, что он не слишком будет разводить церемонии…

– Мы вынуждены просить вашего гостеприимства, – все так же отрывисто проговорил Ворон.

– Оно будет вам оказано, дарсай.

Он сделал почти незаметное движение головой, и остальные трое тоже спешились.

– Я позабочусь о лошадях, – сказал кейст, неслышно подошедший сзади.

Я кивнула Воронам и с немалым облегчением повернулась и пошла к зданию. У нижних ступеней я нагнулась и подобрала свой промокший плащ, но не стала надевать его (смысла не было, он уже настолько промок, что его можно было выжимать), а только перекинула его через плечо и почти побежала по мокрым ступеням наверх.

Ольса все еще стояла на крыльце. Она была страшно бледна, полуоткрытые губы дрожали. Сжав руки на уровне груди, она стояла и неподвижным взглядом смотрела мне за спину, на Воронов, поднимавшихся вслед за мной. Я остановилась рядом с Ольсой и обернулась, дожидаясь их.

Вороны шли медленно, путаясь в мокрых длинных плащах. Дарсай довольно сильно хромал на правую ногу. Но, как ни медленно он двигался, остальные отстали от него…

Ольса отшатнулась, когда Вороны проходили мимо нее. Я отворила тяжелые дубовые двери, и оттуда пахнуло теплом и запахом жилого дома. Желтый прямоугольник лег на мокрые, черно блестевшие ступени лестницы и резные столбики перил. Мы с дарсаем вошли в ярко освещенный холл

Холл был пуст, только из боковой двери слышалось шушуканье, и в щель смотрели чьи-то блестящие, любопытные глаза. Весь этот огромный холл, с простыми деревянными стенами, с натертым, пахнущим мастикой паркетом пола, с большой мраморной лестницей казался воплощением уюта после уличного холода, темноты и сырости. Я обернулась к дарсаю. В приоткрытую дверь было видно, как остальные Вороны поднимаются по лестнице; Ольса все еще стояла на крыльце.

Только сейчас я рассмотрела дарсая по-настоящему. Он был очень высок, как и все Вороны: я едва доставала ему до плеча, – и очень сухощав. Мокрый капюшон лежал на его плечах, открывая черный плащ с полосой металла между алых глаз. Видны были только эти глаза, огромные, с радужкой во весь глаз, и узкие губы, пересеченные длинным тонким шрамом. На правой щеке виднелся еще один шрам, грубый и толстый, белевший на смуглой коже. Мокрый, вообще-то зеленый, а сейчас потемневший и заляпанный грязь плащ, свисал с его плеч. Одна пола, прилипшая к штанам, задралась, открывая весь в черной грязи сапог, разорванный по голенищу и обвязанный грязной тряпкой.

Ворон, в свою очередь, разглядывал меня – обычным для них высокомерным взглядом. Они всегда, в общем-то, так держатся: на редкость высокомерная раса, в этом кейст прав. Вот так подумаешь, удивительно, до чего они величавы, эти бандиты-кочевники, редко кто из родовитых князей выглядит так.

Мы были наедине, может быть, несколько мгновений, но за это время произошло то, от чего и случились все дальнейшие события. Вдруг я ощутила присутствие чужой воли в своем сознании. Я подняла на Ворона глаза: он совершенно откровенно усмехался мне в лицо. "Ах ты, сукин сын!" – подумала я. Ведь он мстит мне, знает, что не может от меня скрыть свою слабость (на таком-то расстоянии! – я за тридцать-сорок лиг улавливаю их намерения, а уж на таком расстоянии почувствую даже, если у него ухо зачешется), знает и мелко мстит мне. Ах, сукин сын! Он настолько был сильнее и старше меня, что все мои попытки освободиться от его ментального влияния обречены были на провал. И он, он… Он внушал мне совершенно определенные чувства, как выразилась бы Ольса, – влечение, тихое и спокойное, как вода в озере, на страсть у него фантазии бы не хватило, все-таки, сонг он там или дарсай, он и по вороньим меркам был уже очень стар. "Нашел, что придумать, – подумала я зло, – Пошел вон из моей головы, иначе я уж найду, чем этот контакт разорвать. Мой меч в твоей башке вполне подойдет"

Он чуть усмехнулся и отпустил меня. И тут уж я не выдержала. Мои действия были грубы и могли вызвать настоящую ссору и даже привести к разрыву Перемирия, но я не могла больше вытерпеть. Я должна была, наконец, узнать, сонг он или нет. Шагнув к нему, я быстро схватила его за руку и вывернула ее ладонью кверху. Я ожидала увидеть маленькую выжженную звездочку, но смуглая кожа не прикрытого короткой перчаткой запястья была чистой. Ничего.

И в этот момент вошли остальные Вороны, такие же мокрые, замызганные, в грязных плащах. За ними вошла Ольса, которая закрыла тяжелые двери и, сдернув с головы вязаную шапочку, стала энергично встряхивать ее. Я выпустила руку дарсая. Против моих ожиданий, моя выходка нисколько не разозлила его. У него только дернулся в усмешке изуродованный угол рта, и все. То ли он устал настолько, что поопасился ввязываться в открытую схватку, то ли это его просто… не оскорбило? Хотя обычно Вороны готовы оскорбиться по любому, даже самому незначительному поводу. Но моя дурацкая выходка ни к чему и не привела, я так ничего и не понимала: да, он был дарсай, а не сонг, по крайней мере, официально, но… какой, к черту, был из него дарсай?

Выглядели Вороны совсем неважно, особенно младший, хонг. Он дрожал всем телом и судорожными движениями старался еще больше закутаться в совершенно мокрый, облепивший его плащ. На пол с плаща его текла вода, но Ворон словно не понимал этого, как и того, что зашел уже в теплое помещение. Один из веклингов тронул его за плечо и что-то очень тихо и ласково сказал ему. Другой веклинг, в еще надвинутом капюшоне, из-под которого весело блестели алые глаза, оглядывался вокруг: ему все смешно казалось здесь.

Между тем, видимо, увидав рядом с нелюдями властительницу крепости (Ольса все стояла возле дверей, прислонившись к ним спиной, и машинально разглаживала намокший мех на рукаве шубки) и оттого перестав бояться, в боковую дверь протиснулось несколько молоденьких девчонок в зеленых платьях. Они остановились у стены и шушукались там; в приоткрытую дверь выглядывали еще чьи-то лица, уже не такие юные.

– Батюшки мои, глаза-то красные, – послышался из-за двери женский голос, возня, чей-то смех и еле слышно, шепотом читаемая молитва.

– Принесло проклятых, – проворчал кто-то мужским голосом.

– Нелюди, как есть нелюди!.. Нет, ты только глянь… – переговаривались слуги за дверью.

– Esto, пойдем, – сказала я дарсаю тихо и, повернувшись, медленно пошла к лестнице.

Вороны двинулись за мной, шумя сапогами. Один из веклингов поддерживал совершенно измученного хонга за талию.

Воронам предоставили комнаты на третьем, основном этаже крепости… Дарсай шел рядом со мной, точнее, я шла рядом с ним, приноравливаясь к его медленному тяжелому шагу. На лестничном пролете между вторым и третьим этажами он вдруг оступился и упал бы, если бы я не схватила его за руку. Он с трудом переступил на больную ногу и вдруг бешенными алыми глазами быстро, по-кошачьи, глянул на меня и выдернул свою руку из моей руки, прошипев что-то по-каргски. Я не разобрала ни слова из того, что он сказал (я, кстати сказать, вообще плохо их понимала, мы с ними были явно не с одного участка Границы), но – ей-богу – он готов был схватиться за меч. Меня это страшно поразило: среди Воронов подобная вспыльчивость не редкость, но ведь я уже дотрагивалась до него – и ничего. Еще немного, и мы убили бы друг друга на этой лестнице, но дарсай вдруг расслабился и, опустив голову, медленно пошел дальше.

Дрожащей рукой я провела по мокрым от снега волосам и тоже продолжила подъем. Ноги у меня подгибались: я ясно понимала, что только что была на грани смерти и только едва-едва не перешагнула эту грань. Если бы я шевельнулась, если бы… мы оба были бы уже мертвы в эту минуту: я-то уж наверняка, но льщу себе надеждой, что он тоже вряд ли сумел бы избежать моего меча.

Остальной путь прошел без происшествий. Никто не встретился нам на лестнице. На площадке третьего этажа в огромном, богато изукрашенном зеркале странно отразились высокие фигуры Воронов в грязных мокрых плащах. И тогда я совершенно неожиданно подумала, как все-таки успокоился этот «благословенный» Север и как все-таки устарело это название – Птичья оборона – и все, что было с ним связано: часовые на стенах и возле ворот, патрули в горах. Все это было уже никому не нужно и делалось только из преклонения перед тысячелетней традицией. Это была не военная крепость, а самый обычный феодальный замок, и Ольса была не чета властительницам древности, встававшим с оружием в руках на порогах своих крепостей. Все это было уже в прошлом.

Это было мое личное открытие, и оно страшно взволновало меня; мне было уже не до Воронов. Что бы я ни говорила, но Север и Птичья оборона очень много значили для меня – по одной только, совершенно простой причине: ведь это и было мое прошлое, то самое мое прошлое, которого я не помнила и которое мечтала когда-то вспомнить, на котором все так сошлось для меня. Но на самом деле я ничего ведь не знала о Севере, я только наслушалась рассказов и обманулась всей этой внешней воинственностью, а за ней скрывалось одно лишь сытое благополучие…

Я проводила Воронов до дверей, но не стала заходить. Они немного задержались в коридоре, откровенно разглядывая меня. С натянутой улыбкой я стояла под их пристальными взглядами и молчала. Я прекрасно знала, что они думали обо мне: слишком молода для тцаля и, наверняка, неопытна.

Дарсай зашел в комнату первым: все, что его интересовало, он явно во мне уже увидел.

Глава 3 Вороны (продолжение)

Возвращаясь к себе, в проходе между двумя коридорами третьего этажа я наткнулась на Ольсу, сидевшую на широком каменном подоконнике. Она уже сняла шубку и сапожки и переоделась в свое свободное легкое платье, в котором ходила только в спальне и в своих комнатах. Она сидела, завернувшись в пушистую белую шаль и положив ногу на ногу. Из-под юбки выглядывала маленькая нога в изящной белой туфельке на каблуке с железной набойкой. Это были ее «домашние» туфли, в которых она ходила исключительно в здании крепости и иногда во дворе.

Я замедлила шаг, подходя к ней. Ольса печально смотрела на то, как я выжимаю волосы, насквозь вымокшие за время моего пребывания во дворе. В полутемном коридоре, в белом, с распущенными волосами, она казалась каким-то видением. Обычно бледная, она раскраснелась, на щеках горел румянец. Прислонившись льняноволосой головой к гранитному проему окна, она смотрела на меня печальными серыми глазами, до шеи закутанная в шаль, и легонько, словно бы бессознательно покачивала ногой.

– Они чудовищны, – вдруг сказала Ольса своим резким голосом.

– Что?..

– Они чудовищны! – крикнула она, не меняя ни своей позы, ни выражения своего лица, даже не шевельнувшись.

– Ольса, ты что?! Услышат!

– Я не могу! Я не могу! Я не выдержу! – выкрикнула она еще страшнее, все с тем же застывшим, растерянным выражением лица, – Как я могла! Впустить их – в крепость!

– Ольса! – громко сказала я.

– Ты! Ты! Ты! Ты – Дарринг! Как ты могла привести их сюда! – выкрикивала она все глуше, и глаза ее наполнялись слезами.

И тут я разозлилась.

– Прекрати! – сказала я, – Это не нильфы, Ольса, с ума ты, что ли, сошла?

Одна слеза скатилась по пылающей румянцем щеке. Ольса вдруг всхлипнула.

– Они хуже! – крикнула она мне в лицо, – Они хуже! Хуже! Они чудовища!

Она разняла руки и, уткнувшись лицом в ладони, разрыдалась. Плечи ее содрогались, длинные кудри свесились вниз. Звук рыданий далеко разнесся по пустому коридору.

– Ольса, ты, что, совсем свихнулась?! – сказала я, – Хочешь, чтобы тебя тут увидели?

И тут мне пришло в голову то, о чем я заранее и не подумала, а надо было. Видно, кто-то из Воронов оскорбил ее каким-нибудь грязным предложением, они на это вполне способны. Вороны очень падки на женскую красоту, особенно выделяют они блондинок, и при этом они не считают женщин за существ, равных себе, и непривычную женщину могут очень сильно оскорбить. Сделать это мог любой из них, одного-то, правда, можно было исключить: дарсай был занят тем, что оскорблял меня.

– Ольса, тебе кто-то из них что-то сказал?

– Не-ет.

– Дотронулся, что ли?

– Нет, – сказала она, поднимая заплаканное лицо, – но как смотрел на меня! Он же глазами меня раздевал! Всю оглядел, как оценивал!

– Боги! – сказала я с немалым облегчением, – А здешние князья себя лучше, что ли, ведут? Ты красивая женщина, Ольса, ты должна бы к этому привыкнуть.

– Но нелюдь! – крикнула она, – Как он смел!

– Ну, и что, что нелюдь? Подожди, увидишь их без шлемов и без плащей, сама глазами раздевать начнешь, не посмотришь, что нелюдь.

– Что ты такое говоришь? – вдруг тихо и строго сказала совершено шокированная Ольса, – Ведь это уже не похабство, это уже не знаю даже что. Ведь это все равно, что со зверем, все равно, что зверя к себе примерять. Зверь, может, и красив, но разве пойдешь ты с ним…

– Они не звери, Ольса! – сказала я, но, честно говоря, я была порядком растеряна.

– Они не люди, – тихо и строго продолжала Ольса, – значит звери, другого нет, Эсса.

Потрясающее умозаключение, ей-богу! Я даже ничего не сказала в ответ, я просто не знала, что сказать. Я не была еще знакома с этим северным снобизмом, это была наша первая, так сказать, встреча, и сейчас я просто пребывала в растерянности. Я повидала в своей жизни немало нелюдей, но первый раз я видела человека, считавшего нелюдей животными. Нелюди, конечно, разные бывают, бывают и совсем уж непохожие на людей, но сказать такое про Воронов – это уж совершенная нелепица. Ведь они… они красивы, среди людей редко встретишь мужчин такой красоты. Но я подумала, что она это не всерьез, не могла же она всерьез говорить такие вещи! Ах, я просто не понимала еще, до какой степени этот вопрос серьезен для северян. И Ольса, наверное, увидела, что я не понимаю, и переменила тему.

– Ты совсем промокла, – сказала Ольса почти спокойно, – Пойдем со мной, тебе надо переодеться. Ты так простудишься.

Она вытерла шалью лицо и медленно слезла с подоконника, расправила широкую юбку и остановилась, выжидающе глядя на меня. Что-то детское было в ее вопросительном взгляде, так ребенок исподлобья смотрит на взрослого, ожидая его решения.

– Пойдем, ладно?

– Ладно, – сказала я обречено, – пойдем.

И мы пошли. Следуя за Ольсой по полутемным коридорам, я пребывала в совершенном смятении. Ольса шла так же, как ходила обычно, широким решительным шагом, цокая своими каблучками по каменному полу (мы были в той половине крепости, которая высечена была в скале). Я еле поспевала за ней, и мысли мои разбредались: я думала то о Воронах, то о том, что сказала Ольса о нелюдях, то о том, кто из Воронов разглядывал Ольсу. Впрочем, я уверена была, что все они на нее смотрели, просто она только один взгляд и заметила. И еще я думала о дарсае. Где-то позади всех моих мыслей он присутствовал постоянно; я только о нем и думала, честно говоря, я…. Да, это он и сделал с моим сознанием, этого он и добивался, мелкий гад, но мне приятно было думать о нем и о том, что я увижу его завтра. И если бы нам пришлось драться, я за счастье бы сочла встретиться с ним в бою. Я об этом и думала, затаенно улыбаясь: это лучшая мечта любого Охотника – встретиться в бою с дарсаем такого возраста.

– Долго они здесь пробудут? – спросила вдруг Ольса, не оборачиваясь.

– До весны, – сказала я легко, – Или до конца Перемирия, если оно закончиться раньше.

– До весны?! – воскликнула она, на миг останавливаясь.

– Когда установиться снежный покров, они не смогут уехать, – сказала я, – Они южане, Ольса, для них и сейчас здесь слишком холодно.

Ольса как-то судорожно вздохнула, но я не видела ее лица. Справившись с собой, она пошла дальше.

Ее комнаты располагались на том же этаже. Ольса отворила тяжелую дубовую дверь, и мы вошли в огромную бело-золотую гостиную. Всюду горели свечи. Комната была так велика, что в ней можно было бы танцевать. Стояли диваны и кресла, обитые белым бархатом. На полу были постланы два больших белых ковра, и оставалось еще много непокрытого паркета, и он блестел в свете свечей. Вдоль стен стояли стеллажи с учетными книгами. На письменном столе лежали бумаги и свернутые рулонами карты. Сбоку на столе стояли две фарфоровые вазы с сиренью и позолоченный подсвечник с уже наполовину сгоревшими свечами. Тяжелые золотые портьеры были задернуты, отделяя эту комнату от ночной непогоды, царившей за окном, – здесь был только ярко освещенный, бело-золотой, самодовольный какой-то уют.

Все еще взволнованная, Ольса прошлась по комнате, нервно сжимая руки, переставила одну возу с письменного стола на маленький книжный шкафчик, потом, видимо, опомнилась, остановилась и посмотрела на меня блестящими глазами.

– Ты посиди, – сказала она, указывая на большое низкое белейшее кресло (страшно было даже подумать о том, чтобы сесть на эту белизну), – Сейчас я тебе что-нибудь найду.

Она зашла в соседнюю, темную комнату, и, оставив дверь приоткрытой, опустилась на колени рядом с большим сундуком. Откинув крышку, она перегнулась и стала копаться в сундуке, что-то бормоча вполголоса. "Не то, – приговаривала она, – не то, да где же?" Я оглядывалась вокруг: видимо, в этой комнате Ольса устроила себе рабочий кабинет, такая здесь была странная, смешная обстановка, гостиная, не гостиная, не поймешь. Оглядываясь, я развязала кожаный шнурок, которым была перевязана моя намокшая коса, и стала расплетать волосы.

Со словами "не упрямься, это же настоящая северодвинская шерсть, ты сразу же согреешься" Ольса вошла в комнату, протягивая мне белое шерстяное платье с отделкой из белого меха. Я расплела косу и покорно стала переодеваться. Ольса сбегала еще раз в соседнюю комнату и принесла мне маленькие пушистые белые то ли тапочки, то ли туфли.

Сначала я злилась на себя за то, что согласилась пойти к ней и устроить весь этот цирк с переодеванием, но сейчас, раздеваясь и взглядывая на платье, лежавшее на спинке кресла, я вдруг испытала совершенно детское, веселое чувство. Мне было интересно, как я буду выглядеть в нем: ни разу в жизни я еще не надевала платья! Я просунула мокрую голову в вырез, выправила из-под ворота волосы, одернула на себе платье и огляделась в поисках зеркала – оно висело напротив меня, между двумя стеллажами, большое, в мой рост, в массивной позолоченной раме.

Ольса сидела в том самом кресле, в которое предлагала сесть мне. Я подошла к зеркалу. Бледненькое привидение с распущенными по плечам, потемневшими от влаги волосами, выглянуло оттуда и с любопытством уставилось на меня. Я остановилась, охваченная странным чувством. Это была не я. Это не могла быть я. Невысокая тоненькая девочка в слишком свободном и длинном для нее белом платье стояла там и смотрела на меня большими прозрачными глазами. Закудрявившиеся от влаги, золотистые колечки обрамляли тонкое невыразительное бледное лицо, какое-то и правда призрачное, словно с того света заглянувшее в это зеркало. Мне, в общем-то, не часто приходилось видеть себя в зеркале, и сейчас я была страшно удивлена своим видом: неужели это я? Эта бледненькая странная девушка, на вид совершенно изнеженная, словно в шелках и мехах выросшая – это я?

Я погладила отложной меховой воротник, манжеты из того же меха согревали озябшие руки: ах, какая прелесть был этот мех, шелковистый, длинный, абсолютно белый, без единого признака желтизны.

– Это зандский соболь, – сказала Ольса сзади.

– Красивое платье.

– Да, мне его шили к шестнадцатилетию, – сказала она довольно, – Так я ни разу и не надела его с тех пор, слишком уж быстро выросла из него. Так обидно было, оно мне ужасно нравилось.

"Приятно, наверное, носить такие вещи", – думала я между тем, поглаживая шелковистый мех. И ведь я могла бы носить такие наряды и жить точно такой же жизнью, это неминуемо должно было случиться со мной и случилось бы, если бы не случай. Или Судьба? Та самая Судьба с большой буквы?

Серая властительница, Лоретта Дарринг, поехала с визитом к лорду Марлону, властителю Южного Удела. Почему она взяла с собой внучку? Может быть, она просто не хотела расставаться с девочкой, особенно после нелепой гибели дочери и зятя? Да только Южный Удел – это уже Граница, и замок лорда Марлона расположен совсем близко от казарм Охотников. А во дворе казармы, на перевернутой бочке сидел пленный Ворон, ирис, младший офицер, худой, грязный, уже совершенно безучастный ко всему. Правая рука у него была отрублена по локоть, и культя была замотана грязной окровавленной тряпкой. Ворон сидел, сгорбившись, опустив растрепанную голову, и устало смотрел на свои пыльные сапоги. Маленькая внучка Лоретты Дарринг оглянулась на пленника, и что-то в ее лице, в ее глазах – не любопытство, не испуг, а словно бы узнавание – заставило одного из Охотников обратить на нее внимание. Это был хэрринг западного участка.

Он рассказывал мне эту историю, наверное, тысячу раз: гордился мной как своим личным достижением. Тогда редкие стычки на Границе начинали перерастать в настоящую войну, каждый Охотник был на счету, и пятилетний ребенок, который через десять-двенадцать лет стал бы рядовым, обладал для Охотников особой ценностью. За таким ребенком Охотники могли поехать даже на Север, к тому же по дате рождения девочки было ясно, что из нее выйдет не просто Охотник, но espero. По законам Охотники могли получить любого ребенка, и хотя нелегко было забрать внучку Серой властительницы, последнюю из знаменитого рода Даррингов, она все-таки досталась Охотникам. И превратилась в меня.

– Ты приехала поэтому? – спросила вдруг Ольса.

– Прости? – удивленно сказала я, но не обернулась.

– Ты приехала с пятеркой Охотников, – говорила Ольса своим резким голосом, – но здесь не Граница, и ты приехала не затем, чтобы навестить свою родину. Ты так и взвиваешься, стоит только напомнить о твоем происхождении. Так зачем ты здесь? И вдруг, откуда не возьмись, являются Вороны. Мне только одно приходит в голову: ты из-за них приехала. Разве не так?

– Как я, по-твоему, могла узнать, что они здесь появятся? – пробормотала я, не зная, как от нее отвязаться.

– Откуда я знаю? – сказала Ольса резко, – Но я не хочу, чтобы они были здесь! Я не…

В голосе снова послышались истерические нотки.

– А знаешь, – сказала я, оборачиваясь к ней, – знаешь, мне наплевать на твои желания. Я – тцаль Охотников, и хочешь ты того или нет, ты будешь мне подчиняться. Ты обязана подчиняться мне, и ты это прекрасно знаешь, хотя и не понимаешь по-настоящему.

– Я не обязана подчиняться даже князю Андраилу…

– Да какое мне дело до князя Андраила? Ты понимаешь хоть, что говоришь?.. Нет, ты не понимаешь. Ведь то, чем вы были шесть веков назад, это сейчас мы. Мы сейчас храним человеческую расу от вторжения нелюдей. И я, тцаль Охотников, тот самый человек, которому обязаны подчиняться все, кто встретиться мне на пути. Обязаны, слышишь? Потому что, не будь Охотников, завтра ты могла бы оказаться в загоне для женщин в вороньей деревне. А они с женщинами обращаются неважно, они держат их, как скот, и пользуются ими.

Ольса вздрогнула и слегка побледнела.

– Нет, я ничего, – сказала она вдруг, жалко улыбнувшись, – я ничего, я не против власти Охотников. Просто я… понимаешь, ведь я клялась не допустить, чтобы порог крепости переступили нелюди. И ты клялась в том же, – прибавила она.

– Нильфы, Ольса. Ты клялась не допустить в крепость нильфов.

– Нет, – сказала она. Уверенность возвращалась к ней, – ты этих слов не помнишь, а там говориться именно «нелюдей», не «нильфов», а «нелюдей». И вот они в крепости…. Вот в чем весь ужас. Эсса. И ведь ты тоже давала эти клятвы, ты не помнишь этого, но ты ведь знаешь, что клялась, и знаешь, в чем клялась. Как ты могла после этого впустить их сюда? И меня заставить это сделать? Знаешь, что с нами должны после этого сделать? Властительницы, не выполнившие своего предназначения! Знаешь или нет? Какие же мы дуры с тобой.