Текст книги "Перемирие"

Автор книги: Лилия Баимбетова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

Поднявшись на четвертый этаж, мы свернули в полутемный каменный коридор, и острые каблуки Ольсы зацокали по каменному полу. Впереди прошла девушка в светлом переднике с тазом в руках, она поклонилась нам издали и исчезла за поворотом. Наконец, Ольса остановилась и отворила тяжелую дубовую дверь. В коридор хлынул поток света, и пылинки заплясали в солнечных лучах.

Мы вошли в большую светлую комнату, по виду детскую: на полу, покрытом пушистым сине-зеленым ковром, разбросаны были игрушки. Вдоль стены стояли четыре маленькие кроватки, покрытые кружевными покрывалами, на крайней кто-то спал. На стенах, обитых зеленым шелком, висели картины в деревянных рамах: яркие солнечные пейзажи, много света, много воздуха и зелени. Перед окном стоял небольшой письменный стол, и за ним на специальном стуле с высоко расположенным сиденьем сидела пухленькая светловолосая малышка лет трех, пожалуй, и самозабвенно болтала кисточкой в банке с водой. Звон по комнате стоял такой, словно она из-за всех сил размешивала чай. Перед ней на столе стояли фарфоровые баночки с краской и разложены были листы бумаги, поближе – чистые, подальше, на краю стола – уже законченные произведения. Весьма, кстати сказать, художественная мазня, всякие разноцветные кружочки и полосочки, в городах теперь ценят такую живопись, подобную той, какой занялся Ореда Безумный на закате своей жизни.

На диване у стены сидела молодая светловолосая женщина в сиреневом платье с пышной многослойной юбкой и низко вырезанным лифом. На коленях она держала девочку лет пяти в светленьком кружевном платьице; другая девочка тех же лет сидела рядом.

Они обернули к нам испуганные лица. Женщина сняла с колен ребенка и встала.

Она была невысокая, почти одного со мной роста, и вряд ли старше меня. Таких женщин обычно ценят крестьяне, а вовсе не знать, хотя она была довольно красива. Невысокая, полная, с пышной грудью и полными сильными руками. Лицо Ольсы при виде этой женщины выразило неприязнь, и я ее прекрасно понимала, будь я на ее месте, мне тоже было бы неприятно, если мой отец женился бы на этакой кадушке после смерти своей изящной жены, Зеленой властительницы. Но у этой женщины было очаровательное лицо, правда, немного смешное, но внушающее несомненную симпатию. Тонкий, что называется орлиный нос между пухлыми щеками и огромные, словно бы удивленные голубые глаза делали ее до странности похожей на сову, и это было очень мило. Вообще, эта женщина была такого домашнего уютного вида, что, несомненно, имела успех у мужчин, им во все времена нравились такие слабенькие клушки, хранительницы домашнего очага, производительницы детей и вкусной пищи. После жизни с властительницей отцу Ольсы, наверное, захотелось чего-то принципиально иного.

В этом милом совином лице было сейчас выражение испуга и виноватости; она смотрела на Ольсу и ждала чего-то.

– Я привела ее, Инга, – сказала Ольса своим резким голосом, – Не беспокойся.

Это словно послужило для Инги сигналом, ее огромные глаза наполнились слезами, она закрыла лицо руками и разрыдалась. Ее полные обнаженные плечи затряслись. Ольса поджала губы.

Я молчала, не понимая, что происходит. Ольса потянула меня за руку к маленькой кроватке, стоявшей в углу. Я подчинилась и пошла за ней. Мы подошли и остановились возле изящной детской кроватки из светлого дерева.

Так, среди подушек, обшитых эльским кружевом, укрытая пуховым одеялом, лежала девочка лет десяти. Она разметалась во сне и тяжело дышала, льняные кудри намокли от пота. Ее тонкое личико было покрыто темными пятнами, губы почернели и распухли.

У меня перехватило дыхание.

– Что с ней?

Женщина завыла в голос.

– Инга, иди к себе, пожалуйста, – резко сказала Ольса, – И уведи детей.

Круглые голубые глаза зло глянули на Ольсу, но Инга смолчала. Она подхватила на руки маленькую художницу (та что-то протестующе запищала), тихо велела остальным девочками идти за ней, и вся процессия, сопровождаемая нашими взглядами, скрылась за тихо закрывшейся дверью. Меня это удивило, я думала, она ее захлопнет.

– Так что происходит, Ольса?

Ольса вздохнула. Лицо ее, утратившее оживление злости, стало опять растерянным.

– Она заболела вчера, – сказала Ольса тихо, – вечером стала задыхаться, жаловалась на боль в груди. Инга дала ей настойку ивового корня, и вроде бы боли стихли. А сегодня она вся пошла пятнами и… не приходит в себя.

Она замолчала и неожиданно всхлипнула.

– Ольса!

– Ох, ты не понимаешь! Это же то же самое, что и у других детей, там, в деревнях, и они все умерли, и так страшно…. Но… но… Они были еще младенцами – понимаешь? – а Лейле уже восемь, и я подумала, может быть…. Может, ты сможешь что-нибудь сделать?

– Тех детей осматривали врачеватели?

Ольса кивнула, не переставая всхлипывать.

– И что?

– Я не знаю, Эсса! – вскрикнула она в отчаянии, – Никто не понимает, что происходит! Это дыхание Времени – вот что они говорят! Дыхание Времени коснулось детей, и поэтому они умирают. И это предвестие больших бедствий.

– Перестань плакать, – буркнула я, – Ты видела, как это происходит у других детей?

– Лучше бы я не видела, – тихо сказала Ольса, – это очень страшно, и они так кричат… О-ох…

– Перестань плакать, я сказала. Слезами ты Лейле не поможешь.

– Ты не понимаешь, – говорила Ольса, вытирая лицо, – Это ужасная смерть, хуже просто нет…. Самая страшная…

– И врачеватели ничего не смогли сделать?

Она покачала головой.

– Ольса, милая, ведь я тоже не смогу.

– Я прошу тебя, – прошептала она, глядя на меня полными слез глазами.

– Я даже не знаю, что это такое, Ольса. Единственная, что я могу предложить, – нужно убить ее, чтобы она не мучилась. Раз уж это такая страшная смерть.

– Боги! – воскликнула Ольса.

– Ты хочешь, чтобы она умерла в мучениях? – резко сказала я, уже начиная раздражаться.

– А если… если она выживет? И как я объясню Инге? Она и так ненавидит меня.

– О чем только говоришь? Ты должна думать о Лейле, не о себе, не о Инге. Только ты можешь принять решение.

– Боги, как же я могу, Эсса?! Я не могу, я же…. У нее есть мать. И мой отец, он…

– О, господи, Ольса! – уже в совершенном раздражении крикнула я, – Ты – властительница Ласточкиной крепости! Не Инга, и не твой отец, а ты!

– Но, может быть, она поправиться?

Я промолчала.

Ольса вытерла слезы и мало-помалу успокоилась.

– Подождем, – сказала она, – Это серьезный шаг. Если станет совсем плохо, то да. Но… Эсса, ведь никто не согласиться это сделать.

– Я надеюсь, ты не просишь меня об этом?

Ольса слегка растерялась.

– Эсса, я…

– Не зови меня так, я сказала! И не сваливай на меня свои проблемы! Ты взрослая, Ольса, и именно ты отвечаешь за эту крепость! Не втягивай меня в свои дела, ясно?

– Боги, но к кому мне обратиться?!

– Послушай, – сказала я, увидев, что она опять собирается плакать. Я так же устала от нее и от ее слез, что уже на все была готова, – я введу ей обезболивающее и посижу с ней. Если станет хуже, я сделаю ей тройную дозу снотворного. Она умрет безболезненно.

Так я оказалась ответственной за жизнь маленькой Лейлы, но нельзя сказать, чтобы это очень уж обременило мою совесть. Кто-то из хэррингов однажды сказал, я эти слова очень хорошо запомнила: "Добродетель и порок, жизнь и смерть, удовольствие и страдание. Они задевают только тех людей, которые думают, что их душа – это то же самое, что и тело". С этой точки зрения убийство значит не больше и не меньше, чем рождение, все та же операция над связью души и тела, только наоборот. Мне приходилось слышать проповедников, говоривших о недопустимости убийства, но, по мне, тогда нужно говорить и о недопустимости смерти. Меня всегда поражают такие люди, можно подумать, они надеются жить вечно. Они говорят еще о любви к своим врагам, и я люблю своих врагов всем сердцем, ибо они – жизнь моя, жизнь не та, что здесь, а везде и всегда. Эти проповедники всегда приезжают на ярмарки на старых телегах и читают свои проповеди, подоткнув рясу за пояс и взгромоздившись на свою телегу. Мне кажется, это наше личное южное явление, на Севере таких нет, здесь вообще больше порядка. Говорят, что среди этих проповедников чаще всего встречаются беглые каторжники, ищущие свободы в вольных южных степях. Они всегда очень худые, оборванные и часто слегка сумасшедшие, они выкрикивают свои проповеди, глядя на проходящих мимо озабоченных крестьян и визгливых торговцев. Они отрицают войну и поносят тех, кто сделал войну своим ремеслом. Правда, стоит рядом появиться Охотникам, они тут же замолкают. Охотников уважают и они. А орд-данов проклинают прямо в лицо, но это бывает небезопасно, выпускники военной академии в Орд-дэ скоры на расправу.

Сходив за сумкой с медикаментами, я пододвинула кресло к кроватке Лейлы и провела в нем весь день. К обеду погода испортилась, ветром принесло снеговые серые тучи, все от горизонта до горизонта заволокло серой пеленой. От окна дуло, и очень скоро я замерзла.

Лейла тяжело дышала во сне, и я постоянно сбивалась на мысли о смерти.

Никто не заходил в детскую; за стеной иногда слышны были шаги и голоса, говорившие что-то неразборчивое, но вот они проходили, и снова наступала тишина. К вечеру разыгралась метель. Снежные хлопья метались в темноте за окном. Как сказал поэт:

 
Холодный, холодный
К вечеру года ветер.
И сыплется, сыплется
Круглые сутки снег.[7]7
  Тао Юаньмин


[Закрыть]
 

В комнате было темно, только от снега за окном струился тусклый беловатый свет. Я сидела в кресле, забившись в самый угол, и смотрела куда-то поверх кроватки.

– Что с девочкой? – раздался за моей спиной знакомый мурлыкающий голос.

А я даже не слышала, как открылась дверь. Я оглянулась. Старший веклинг стоял возле полуоткрытой двери (из коридора падала узкая полоска света), прислонившись к косяку, и сиял на меня алыми глазами.

– Дарсай вернулся? – спросила я.

В луче света видно было, как он усмехнулся в ответ на мой вопрос.

– Что ты молчишь?

– Да, он вернулся.

– С ним все в порядке?

Веклинг подошел и склонился над кроваткой.

– Да, с ним все в порядке, – сказал он, наконец.

– Что-то ты немногословен, – заметила я, набирая в шприц настойку аконита.

– Так что с этим ребенком?

– Она умирает, – сказала я, – И очень скоро умрет.

– Вот оно – подлинное равнодушие, – усмехнулся веклинг, выпрямившись, – А вот дарсай тебя очень беспокоит, да?

– На улице мороз.

– С ним все в порядке.

– Он спит?

– Да. А ты хотела к нему зайти? Лучше не тревожить его сегодня, тцаль, он совсем вымотался.

– Я так и поняла, – пробормотала я, протирая руку девочки ваткой, смоченной в спирте. Резкий запах распространился по комнате, и веклинг слегка поморщился.

– А ты действительно думаешь, что я пытаюсь не пустить тебя к нему? – вдруг сказал веклинг, – Зайди, если хочешь, он тебе обрадуется. Ты его явно привлекаешь.

– Не мели чепуху, – сказала я, вонзив иглу в тоненькую ручку Лейлы, – Он забыл о существовании женщин еще до моего рождения.

Я собрала свои вещи – шприц, склянки – в сумку и увлекла веклинга за собой к дверям.

Так я убила маленькую девочку.

Глава 5 О любви

Я почти ничего не делала за этот день (совершенное убийство не в счет, ведь сделать это было легко, гораздо легче, чем обычно, не пришлось даже браться за меч), но когда я брела по освещенным коридорам к себе в комнату, я чувствовала себя совершенно разбитой. В детской было холодно, в коридорах тоже было холодно, изо всех щелей дул ветер. Было еще не слишком поздно, но из-за того, что темнело рано, казалось, будто уже глубокая ночь, и ощущения у меня были соответствующие. Теперь я понимаю, почему некоторые животные на севере с наступлением зимы впадают в спячку. Я тоже с удовольствием бы туда впала и не выпадала бы до самой весны.

Отчаянно зевая, я спустилась по центральной лестнице; в паутину боковых лестниц и проходов я не рисковала забредать, мне казалось, даже если бы я жила в этой крепости всю жизнь, я все равно бы их не запомнила. На третьем этаже я прошла мимо открытой двери, из которой лился в коридор желтый свет. В большой комнате несколько девушек в зеленых платьях мыли пол.

– Смотри, смотри, – донесся до меня быстрый шепот, – Это она и есть.

– Как похожа!

– А ты ее еще не видела? – спросила еще одна, уже не понижая голос.

Я прошла мимо двери и остановилась, выжидая, что будет дальше.

– Нет, – сказала вторая, – я всю неделю в кладовой просидела, на сортировке. А какая она маленькая.

– Все Дарринги такие, – авторитетно заявила другая, – Они все были хрупкие, как птички, в чем только душа держится.

Я подняла брови, прислушиваясь к этому высказыванию. О, боги, каждому есть дело до меня и моих предков, даже прислуга сплетничает обо мне – до чего я дожила, с ума сойти! Не желая больше выслушивать о себе подобные откровения, я пошла дальше. Голоса затихли вдали. Больше со мной ничего не случилось, и я благополучно добралась до своей комнаты.

Я толкнула дверь и остановилась на пороге. В комнате было темно и тихо, но эта темнота передо мной – она не была просто темнотой пустой комнаты, она жила и дышала, в комнате кто-то был. И я знала – кто. Ошибиться в этом случае было невозможно.

Я остановилась в дверях, и в груди моей было пусто и холодно, и стука сердца не было слышно, и на губах блуждала легкая улыбка. Мне было немного смешно. Я зажмурилась на миг, вздохнула – медленно-медленно, длинный глоток ночного воздуха. Сосредоточилась. И открыла глаза.

Темнота стала прозрачной, словно кисея мелкого серого дождя, повисшего над промокшими холмами. Предметы обрели объем и цвет. Ха. Ночное зрение у меня не очень хорошее, не такое, как у Воронов, но если постараться, кое-что могу и я.

Это похоже на сумерки, но цвета гораздо ярче, не такие призрачные, скорее и правда – как в дождь. Я перешагнула через порог, легко и осторожно ступая, подошла к зеркалу. Посмотрела на себя, озадаченная одним вопросом: мое лицо действительно так бледно, или мне это просто кажется? Он лежал на моей кровати, завернувшись в мокрый грязный плащ, на боку, слегка согнув ноги. Его черный шлем валялся на полу. Тонкое лицо Ворона было устало и бледно, на лбу и правой скуле виднелись свежие царапины, глаза были закрыты. Из полуоткрытого рта тянулась тонкая нитка слюны.

Мне казалось, он не спит. Но… дух его явно пребывал где-то не здесь. Я присела на край кровати и задумалась. О чем? На какой-то непостижимый, невероятный миг я увидела алый солнечный диск, соприкоснувшийся со стально-серой поверхностью каменистой равнины, – бильярдный шар на плоскости стола. Это напугало меня. Если бы он спал, я могла бы увидеть его сон, в этом не было бы ничего странного. Но он – не спал. Просто отсутствовал. Ушел. Прогуляться. Пишите письма.

И, похоже, послужил для меня проводником. Вот так я впервые увидела чужое небо и чужое солнце – сидя на кровати в крепости Ласточки, далеко-далеко на Севере. Шагнула и метнулась назад, как перепуганный заяц. Сердце мое билось как сумасшедшее, во рту пересохло. Я сидела с широко открытыми глазами, прижав руки к груди. То, что я видела сейчас, было мое будущее. Неизбежное. Неотвратимое. О, боги, так вот как это выглядит.

Впервые передо мной встал странный, но вполне очевидный вопрос: зачем? Зачем мне идти туда? Зачем они уходят туда? Зачем мы уходим туда? "Миры Духа", – говорила я, но разве я знала, что значат эти слова? Сухое каменистое крошево серо-стального ровного цвета. Молочно-белое небо. Отчетливый круглый пылающий шар. Воздух, словно пронизанный невидимыми нитями, плотный и сухой. Это был не мир, это была не реальность! – это все было… словно математическая абстракция. Все это было… таким чужым! Я молода для этого, боги, слишком молода!

Странно, что я никогда не слышала о таких случаях и вообще даже не думала, что такое может быть – чтобы кто-то увидел те миры раньше, чем его дух будет готов к подобному путешествию. Неужели такого никогда не случалось? Казалось бы, чего проще – подойди к ушедшему и увидеть то место, куда он ушел. Это должно было случаться с кем-то еще, ведь нельзя сказать, что я более восприимчива, чем другие. Ну, да, я espero, но мало ли espero на свете. Как все это странно.

Говорят, что разум на некоторое время может покинуть тело, чтобы набраться опыта в сверхчувственных областях Природы. Какая верная мысль, даже люди способны иногда сказать что-нибудь верное. Но, увы, и этого опыта нужно набираться постепенно; узнавая слишком много слишком рано, можно проникнуться отвращением к самому процессу познания.

Я пересела на стул перед зеркалом и стала расплетать косу. Темнота постепенно вернулась в свое прежнее состояние. Пушистые пряди щекотали мне пальцы; наконец, облако золотистых кудрей, освобожденных из их персональной тюрьмы, легко мне на плечи. Когда я взялась за гребень, дыхание Ворона изменилось.

– Ты перепутал мою спальню со своей, – сказала я, не оборачиваясь, – или действительно хотел оказаться в моей постели?

– Если я мешаю, я уйду, – ровный, усталый, холодный голос.

Еле различимое отражение моего лица улыбнулось мне в зеркале, иронично и чуть печально. Ах, как смешно.

– Так мне уйти? – спросил дарсай. Но вставать он явно не собирался, даже не пошевелился.

– Просто подвинься, – сказала я, подходя к кровати, – Давай, давай, – продолжала я, садясь рядом и толкая его в мокрый бок.

Он сдвинулся к окну. Я сняла сапоги и забралась с ногами на кровать.

– Ты хоть бы разделся, – сказала я.

Он пробормотал что-то неразборчивее и отвернулся. Казалось, он засыпает. Я положила ему ладонь немного выше лба, мокрые жесткие волосы защекотали мне пальцы. Кожа его, против моих ожиданий, была не горячей, а холодной и мокрой. Я стала распутывать завязки его плаща. Мокрый узел никак не давался мне, и мне было грустно, но постепенно стало смешно.

Грязный плащ Ворона отправился на пол, туда же полетели сапоги и кольчуга. А его мечом я вообще попала по туалетному столику. Надо было слышать этот звон бьющегося стекла, я испугалась, что перебудила всю крепость.

Когда я легла, дарсай уже спал – по-настоящему.

– Спокойной ночи, – усмехнулась я, укрывая его одеялом, но смеялась я над собой.

Я легла рядом. Было темно и тихо. Ворон спал, а я смотрела в темноту над собой. Я не спала, а словно бы дремала с открытыми глазами; во всяком случае, я ни о чем не думала в ту ночь, мои мысли бродили, как стадо в ночном, не спеша и бесцельно, сонно пощипывая травку. Я чувствовала себя как-то странно. Обычно, когда я оказывалась так близко к Воронам, это заканчивалось их смертью, – раз уж я до сих пор жива. Обычно, но не теперь. Наши сердца бились совсем рядом, так близко, как бьются только сердца любовников или смертельных врагов, – и ни одно из них не грозило умолкнуть. В этом было что-то не совсем правильное.

Я очень удивилась, когда воздух надо мной стал светлеть: я не спала всю ночь. Совершенно идиотское состояние. Тьма постепенно превращалась в серый туман, он становился все прозрачнее, наступали предутренние сумерки. Я лежала и бездумно смотрела в потолок. Там ничего не изменилось. Большие толстые птицы продолжали клевать виноград. Узор был все так же затейлив, однообразен и скучен. Я слушала ровное дыхание моего соседа, поражаясь тому, как это могло случиться со мной – как я могла оказаться в одной постели с Вороном? А он спал; я чувствовала, что он спит, что сон его глубок. Я могла бы убить его. Как это было легко! – впервые он был по-настоящему беззащитен предо мной. Как это было странно. И как давно я… нет, я жила среди мужчин, я ела рядом с ними, спала рядом с ними, сражалась рядом с ними, но как давно я…. С тех пор, как он умер, у меня были мужчины, и немало их было – за пять-то лет, и я было с ними не только из физической потребности, я вообще легко сходилась с людьми, но как давно я… Я так давно этого не чувствовала! Когда ты просыпаешься утром, и тихое счастье наполняет тебя оттого, что ты слышишь рядом его дыхание. Боги, как все это глупо!

Как я только могла думать о таких вещах! Ведь не могу же я…. В сущности, конечно, могу, почему бы и нет? Ничего в этом нет такого, я Воронов врагами не считаю и такую любовь не считаю предательством, к тому же за свои двадцать четыре года я уже успела убедиться, что из всех мужчин, живущих на земле, мне стоит иметь дело только с подобными мне, с Охотниками, а Вороны, они во всем подобны нам, или мы – им, это уж с какой стороны посмотреть. Но ведь я же знаю себя, знаю свое привязчивое сердце. Ведь Перемирие однажды закончиться. Нет, я не боюсь встретиться с ним в бою, это-то было бы неплохо. Я просто боюсь, что мне будет не хватать его, как не хватает… Господи, я и сейчас иногда просыпаюсь с чувством, что он рядом со мной, а его нет. Как я могу снова влезать в такую авантюру? Поистине, дай волю чувствам, и ты пропал.

Как все-таки я давно я не вспоминала о ней, о той девочке шестнадцати лет, которую в день ее рождения, в солнечный жаркий июльский день, кейст из числа тех, что отвечают за обучение детей, привел в казармы двенадцатого отряда и поставил перед тцалем. Как давно я не думала об этом. Как давно…. Как, в сущности, давно это было, почти десять лет минуло с тех пор, как бесконечно давно. О, тоска моя. Она не проходит, и ни один из тех, с кем я делила постель, не в силах ее отогнать, никто не заменит того, кто был первой любовью, самой первой. О, тоска моя…. Какой я была тогда еще юной, совсем ребенком, я стояла и смотрела на него снизу вверх – на высокого крупного мужчину с веселым загорелым лицом. А он смотрел на меня, и сомнения в его взгляде было больше, чем радости. Все любят, когда в отряд приходят новые Охотники, но, видно, я показалась ему уж очень маленькой, ведь тогда я была еще меньше, чем теперь, за прошедшие без малого десять лет я подросла еще на целую ладонь. Сила Охотника не зависит от его роста, хэрринг западного участка долго вбивал в меня эту истину; ему надоедало, когда я приходила к нему жаловаться на тех, кто дразнил меня в детских казармах…. Как странно вспоминать время, когда я ничего не чувствовала к своему тцалю, лишь почтение и легкую обиду – нечего так смотреть на меня, сила Охотника не зависит от его роста. Только я и вправду была совсем крохой, мне и коня-то нашли самого маленького, чтобы не приходилось мне каждый раз совершать акробатический трюки, садясь в седло, я и в детских казармах достаточно от этого натерпелась. Как странно вспоминать то время, когда он только завоевывал меня – маленькую девочку, не вполне невинную, правда, но еще недоверчивую. Как медленно и тихо он подбирался к моему сердцу – чтобы остаться там навсегда. Что ж, с тех пор я научилась влюбляться сама, не научилась только забывать…. Но, боги, я не должна, не могу влюбиться снова – ведь я сожгу свое сердце, ведь у меня не схватит сил в этот раз избежать огня. Я не могу, не могу, не могу! Нет-нет! Если я еще в здравом уме, я должна немедленно пресечь это, нельзя позволять сердцу руководить твоей жизнью, моему сердцу нельзя этого позволять. Оно такое беспечное, мое сердце, такое доверчивое, оно ничего не понимает, мое глупое сердце. Оно доведет меня до беды…

Было уже, наверное, около девяти – в это время года здесь светлеет поздно. Дарсай проснулся – может быть, я потревожила его своим частным внутриличностным скандалом. Он вздохнул, зашевелился – я лежала, затаившись от самой себя, – откинул одеяло и сел. Короткие его волосы были растрепаны и едва ли не стояли дыбом, рубаха сзади задралась. Он потер висок и повернулся ко мне.

– Выглядишь ты неважно, – пробормотала я.

Он, и правда, выглядел не очень хорошо, лицо осунулось, под глазами залегали тени. Он слегка усмехнулся в ответ на мои слова, но ничего не сказал. Ох, как мне хорошо было под светом его глаз.

– Откуда у тебя эти шрамы?

Его лицо дрогнуло, губы на миг улыбнулись: глупый вопрос, конечно.

– А ты как думаешь?

– Хороший удар, – сказала я, – Ты, что же, без шлема был?

– В шлеме.

– Прекрасный удар, – сказала я, поднимая брови.

– Да, ничего. Я чуть без глаза не остался.

Он улыбался, говоря это. Он сидел, согнув ноги в коленях, опершись локтем об одно колено и уткнувшись кулаком в щеку. Он улыбался, и взгляд у него был полузадумчивый-полупечальный. Прозрачный алый взгляд.

– Давно это было?

– Лет пять назад.

– Неудачно тебя зашили… – пробормотала я.

– Да ладно, – отозвался он, – Перед кем красоваться-то.

Я дотронулась до его руки; Ворон поймал мою руку и сжал ее. Даже сквозь перчатку я чувствовала теплоту его пальцев. За стеной просыпалась крепость, слышны были голоса и множество шагов, хлопали двери. Я улыбалась. Дарсай сидел, опустив растрепанную голову и исподлобья глядя на меня. Что-то совершенно мальчишеское было в нем – и эта легкая улыбка, и этот мечтательный взгляд.

– Знаешь, как ты выглядишь? – сказала я, – Моложе лет на сто семьдесят.

Несколько секунд он смотрел на меня, а потом вдруг расхохотался, нагибаясь и пряча лицо. Плечи его тряслись.

– Что? Ну, что? – спросила я, садясь, – Эй, хватит смеяться!

– Codere, – простонал он сквозь смех.

– Что-что?

– А я думал, ты знаешь каргский.

– Так далеко мои познания не простираются, – буркнула я, – нечего здесь ругаться…

Я глядела на него и словно не узнавала. Что-то новое появилось в нем в это утро. Я не думала, что увижу когда-нибудь, как он смеется. Я не этого незнакомца ожидала поутру обнаружить в своей постели.

В дверь постучали. От неожиданности я вздрогнула. Это пришли меня будить, и тут я оказалась в немалом затруднении: откликнуться, и в комнату заглянут и увидят. В сущности, что они увидят?

– Да, – крикнула я.

В комнату заглянула русоволосая голова. Голубые глаза девушки округлились, когда она увидела Ворона, рот слегка приоткрылся.

– Да? – сказала я резко.

– Ах, да, – тонким голосом сказала она, мгновенно бледнея, – завтрак будет через полчаса, госпожа. Простите.

Дверь тихо закрылась. И тут уж я не выдержала и расхохоталась, уткнувшись в плечо дарсая.

– О, боги, теперь она разнесет это по всей крепости.

– Да было бы что разносить, – пробормотал дарсай.

Я подняла голову и взглянула в его глаза: они смеялись.

– У них здесь свои представления о приличиях, – сказала я нравоучительно, – И потом, на нас не написано, что мы мирно спали всю ночь.

– Каюсь. Пойдем прогуляемся до завтрака.

– Ты с ума сошел? Холодно же.

– Все равно пойдем. Тебя не нервируют эти каменные дома? Здесь все какое-то мертвое.

– Да, – сказала я, слезая с кровати и пытаясь ногами нащупать свои сапоги, – Черт! Пол ледяной…. Да, мне эти дома тоже не нравятся…. Да где же они?

Я слезла на пол, опустилась на колени и заглянула под кровать. Там их тоже не было.

– Что ты ищешь?

– Сапоги, – пробормотала я, поднимая голову и откидывая волосы, свесившиеся на лицо.

– Поищи заодно и мои.

– Ладно, – сказала я со смехом, оглядываясь вокруг.

В комнате царил жуткий кавардак. Наши вещи валялись по всей комнате, туалетный столик лежал на боку в окружении разбитых флаконов. В сером утреннем свете выглядело все это очень невесело. Н-да, печальная картина. Что подумают горничные, которые будут здесь убираться? Особенно в сочетании со слухами, которые распустит эта копуша, забывшая принести мне воды для умывания? Я ругалась про себя, умываясь выстуженной за ночь водой и переминаясь босыми ногами на холодном полу. Ворон наблюдал с кровати за моими действиями: ему-то умыться и в голову не пришло.

– А ты жалеешь? – сказал он вдруг.

– Что? – я оглянулась, – О чем?

– Ну… – он сделал жест рукой.

Алые глаза смотрели на меня. Я выпрямилась и потянулась за полотенцем. Коротко усмехнулась, потом отвела взгляд.

– Не слишком ли я молода?

– Для меня?.. В смысле, не слишком ли я стар, чтобы думать о таких вещах? Я же не о себе спросил, а о тебе.

– Я не знаю, – сказала я, комкая полотенце в руке, – Какой смысл об этом думать?

– Глядишь, я бы сделал тебе… уступку.

Я посмотрела на него и бросила полотенце на пол.

– Да ну тебя, – сказала я, – Будешь ты одеваться или нет?

Он только рассмеялся. Наконец, я нашла свои сапоги и обулась, заодно нашла и сапоги дарсая и бросила ими в него. Он легко увернулся, ну, да, попади-ка в Ворона, которому через десять лет будет двести. Кое-как я расчесала свои кудри – каждое утро у меня с ними были схватки не на жизнь, а на смерть – и наспех заплела косу. Накинула плащ.

– Ну, что, ты идешь?

– Иду-иду, – пробормотал он, натягивая сапог и берясь за второй.

Впрочем, оделся он быстро. Через минуту он был полностью одет, в кольчуге и в плаще, с капюшоном, накинутым поверх черного шлема. Я шлем надевать не стала и подпинула его под кровать.

В коридорах уже гасили горевшие всю ночь свечи. На лестнице мы встретили мать властителя Квеста. В коричневом бархатном платье, держась за перила сухой лапкой в кружевной перчатке, старуха медленно поднималась нам навстречу, опустив голову. Густые седые волосы были уложены аккуратными волнами. Она остановилась на площадке, пропуская нас, трижды отраженная в зеркалах. Царственный кивок приветствовал меня, на Ворона же она даже не взглянула. Он усмехнулся – еле слышно – и довольно грубым движением притянул меня к себе. Старуха нашла в себе силы и ничего не сказала, но в лице ее выразилась какая-то растерянность. Мы прошли, а она все стояла на площадке и смотрела нам вслед.

– Нечего издеваться над старыми людьми, – сказала я вполголоса, когда мы отошли достаточно далеко.

– Да ладно, она меня младше, наверное, в два раза…

– Сравнил, – пробормотала я, – Да хоть в три. Ей даже по лестнице подняться тяжело, а ты над ней издеваешься.

– А нечего на меня так смотреть.

– А она на тебя никак не смотрела.

– Вот именно.

Я не выдержала и засмеялась. Мы страшно было даже представить, что она, бедняжка, подумала, когда увидела, что нелюдь обнимает наследницу Даррингов и КАК он это делает. "А нечего было на меня так смотреть". О, воронья гордость, никогда не знаешь, на что они обидятся, черт бы их побрал.

День был сырой и пасмурный. Тусклый сероватый свет хлынул на нас, когда я отворила дверь. Падал редкий снег. Ступени крыльца обледенели. Я поскользнулась и упала бы, если бы Ворон не удержал меня. Я засмеялась, и смех мой разлетелся по пустому двору в сером влажном воздухе. По высокому небу летели, наползая друг на друга, клубясь и переливаясь, мокрые серые тучи. Разные оттенки серого наполняли небо, изменчивое как калейдоскоп, видно, там, наверху, ветер был сильный, а здесь не чувствовалось и дуновения.

За ночь намело снега. С утра двор еще никто не чистил, и по ровному снежному покрову тянулись лишь цепочки следов от ворот к караулке и от боковых дверей к хозяйственным постройкам. В здании все уже проснулись, но здесь этого не было заметно, даже возле ворот не было часовых, видно, ушли греться в караулку.