Текст книги "Порочный принц (ЛП)"

Автор книги: Лили Сен-Жермен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Меня снова тошнит. Мне нужно прилечь. Нужно сбежать, но не от семьи. Мне нужно сбежать от Уилла, даже если все сказанное им – чистая правда, и мне следует взять его за руку и уйти отсюда и никогда не возвращаться. Но я не могу – я как ребенок, воспитанный в секте. Моя преданность семье, пусть и невольно, но затмевает любовь к Уиллу. Вообще к кому бы то ни было. И это хуже всего. Я не пойду наперекор своему отцу, потому что жажду его одобрения и отчаянно нуждаюсь в его таких редких проявлениях любви, хотя то, что он делает с моей жизнью, совершенно непростительно.

– Прости, Уилл, – говорю я. – Ничто не мешает нам видеться, как раньше. Нам просто нужно быть осмотрительными.

Уилл со всей силы смахивает лампу с прикроватного столика. Она падает на пол и разбивается. От этого резкого звука я вздрагиваю. Это не первая разбитая при мне лампа. За те годы, что мы с ним знакомы, Уилл много чего поразбивал. Лампы. Носы. Окна. Его переполняют эмоции, они всегда на поверхности, готовы выплеснуться наружу и спалить все на своем пути. Я никогда не боялась, что он сделает что-то со мной, но бесчисленное количество раз приходила в ужас от того, что он может сделать с кем-то другим. Иногда за страсть приходится дорого платить.

– Ты бы никогда не выбрала меня, – рявкает он. – Даже если бы твой отец не возражал. Я все это время ждал тебя, Эйвери. Я изменил всю свою жизнь, переехав в Сан-Франциско. Бросил друзей. Бросил семью. Ради всего святого, я добился полной юридической независимости, чтобы приехать сюда ради тебя, потому что люблю тебя. Я, блядь, люблю тебя! И теперь ты говоришь, что мне отведут роль полуденного рандеву, когда это будет удобно тебе и твоему мужу?

– Не говори так, – протестую я. – Больше всего на свете я хочу быть с тобой.

– Но это так. Представляя наше будущее, я думал о свадьбе. О создании семьи. Об обычных вещах, наполняющих жизни людей. Ты и впрямь ждешь, что я просто отойду в сторонку, пока ты будешь трахаться с этим парнем, делить с ним постель и рожать ему детей? Серьезно? Потому что, знаете, Эйвери Капулетти, я не марионетка. И не дурак.

– Нет, – говорю я. – Я не жду, что ты отойдешь в сторонку.

– Верно, – отвечает он. – Значит, это так. Хорошо. Отлично. Я сам найду выход, ладно?

Его напускное спокойствие, страшит гораздо больше, чем жестокость.

– Уилл, пожалуйста, не делай глупостей.

– Глупости здесь делаешь только ты, Эйвери. Думаешь, если будешь плясать под его дудку, это все решит? Как высоко мне запрыгнуть на этот раз, папочка? С каким мужчиной мне переспать на этой неделе, папочка? Надела это дурацкое кольцо? Такое тяжелое, что, наверное, сломает тебе руку? Оно смотрится нелепо.

Я нервно сглатываю, меня задевают его слова.

– У меня есть обязательства перед этой семьей.

– Чушь собачья, ничего у тебя нет. – Он хватает меня за плечи и притягивает к себе так, что наши носы почти соприкасаются. – У тебя обязательства передо мной, Эйвери. Я отдал тебе восемь лет своей жизни. И хочу их вернуть.

– Ты меня пугаешь, – тихо говорю я.

В его глазах вспыхивает гнев.

– Я тебя пугаю? – Он отводит кулак и бьет по стене рядом с кроватью, отчего я вздрагиваю.

– Ты и должна испугаться, – кипит злостью Уилл. – Ты должна трястись от страха. Потому что, если ты думаешь, что я смирюсь с этим дерьмом, детка, ты совсем меня не знаешь.

Уилл с силой швыряет меня на подушки, и я лежу, застыв на месте и глядя, как он выбегает из комнаты. Дверь снова хлопает, и я остаюсь одна.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ЭЙВЕРИ

Немного погодя я возвращаюсь на вечеринку, выпив немного аспирина и съев изрядную порцию поданных гостям миниатюрных чизбургеров. Дженнифер, с которой мы большие подруги с самого детства, с тщательной заботой поправляет мне макияж и прическу, а Нейтан поит меня вишневым изотоником Gatorade.

Я не рассказываю им о том, что произошло с Уиллом. Я собираюсь притвориться, что это был дурной сон, пока не осмыслю всё сказанное на свежую голову. И без того слова Уилла о том, что я украла годы его жизни, словно зловредное чувство вины, медленно просачивается в мое тело, свинцовой тяжестью оседая в животе. Вообще, я довольно хорошо умею вычленять какие-то вещи – как-никак, у меня в этом достаточно опыта, – но что-то в его гневе, в застывшем неприкрытом отчаянии в глазах сильно меня ошеломило.

К счастью, рядом мой восхитительный новый жених, который выдергивает меня из любых тревожных грез и мыслей об Уилле.

– Эйвери, дорогая, – говорит Джошуа, бросив на меня взгляд, в котором читается: «Где тебя черти носили?», затем обнимает за талию и притягивает к себе. – Я бы хотел тебя кое с кем познакомить.

Мысленно вздохнув, я надеваю улыбку на свои только что накрашенные губы.

– Показывай дорогу, любимый, – отвечаю я с притворной нежностью, в которой таится смертельный яд.

Следующее несколько минут я провожу, пожимая руки людям, чьих имен не запомню, на чью болтовню мне плевать, таскаю с собой бокал с шампанским, но не притрагиваюсь к нему.

– Тебе не нравится твой напиток? – спрашивает Джошуа, уводя меня в тихий уголок, когда вокруг начинают шуметь люди. – Могу принести тебе все, что захочешь.

– Господи Боже! Спасибо, дорогой, – отвечаю я. – Можешь раздобыть мне другого жениха? Кого-нибудь, кого я сама выберу?

Джошуа смеется, мои оскорбления его мало трогают.

– Случаем не того парня, который недавно был в твоем номере? Уилла Хьюитта? Я был уверен, что ты примешь его предложение и порезвишься с ним, умчавшись в закат.

Я чувствую, как у меня отвисает челюсть.

– Да ладно тебе, Эйвери. Ты не единственная, кто знает тут все ходы и выходы. Я владею неконтрольным пакетом акций отеля Palatial, помнишь?

– Верно, – говорю я. – Вот почему ты всё время здесь шныряешь.

Поморщившись, Джошуа заправляет мне за ухо выбившуюся прядь волос.

– Давай будем честными. Единственная причина, по которой я здесь шныряю, это ты, милая. – Он жестом обводит толпу. – Честно говоря, я уже начал терять надежду, что это когда-нибудь произойдет. Твой отец был невероятно терпелив к твоим желаниям сделать карьеру и завести отношения, прежде чем ты, наконец, приступила к своей основной работе.

Брр. Только не это.

– К своей основной работе?

Он берет у меня из рук бокал с теплым шампанским и ставит его на стол рядом с собой.

– Эйвери, тебе предстоит управлять многомиллиардной компанией. Не говоря уже о том, что придется нарожать кучу детей Капулетти. Знаю, ты молода, но не волнуйся – я здесь именно для этого.

– Спасибо, мой принц, – отвечаю я, и мои слова сочатся сарказмом. – Не знаю, что бы я без тебя делала.

Джошуа улыбается так, словно я капризный, топающий ножкой ребенок.

– Ты такая красивая, когда злишься, – говорит он. – Знаю, ты думаешь, что своим образом снежной королевы защищаешься от меня, но мне всегда нравился холод.

Я открываю рот, чтобы ответить, но не успеваю этого сделать. В ночи раздается громкий хлопок, и все, кто еще находится на внешней террасе, дружно ахают.

Джошуа хватает меня за запястье и рывком притягивает к себе. На этот раз я не пытаюсь его остановить – вытянув шею, я, как могу, стараюсь определить источник шума или, по крайней мере, масштабы бедствия. Первое, что приходит на ум, это, наверное, просто фейерверк. Второе – какого хрена натворил Уилл?

Довольно скоро я получаю ответ. Я оглядываю гостей, но, похоже, никто не пострадал, только напуган. Я ищу глазами своих самых близких и родных – Нейтан и Дженнифер стоят у выхода, по-видимому, ничего не заметив, моя подруга заправляет за ухо свои светлые волосы и хихикает над какой-то историей, которую ей рассказывает Нейт. Дядя Энцо в баре, расположенном в дальнем конце бассейна, протянув руку, ждет, когда ему принесут свежий напиток. А в нескольких шагах от Энцо, у длинного стола, уставленного едой и бокалами с шампанским, стоит мой отец, и у него на лице странное выражение.

Здесь темно, но не настолько, чтобы я не заметила на его белой рубашке красное пятно. Сначала я не обращаю на него внимания, думая, что это просто роза, которую он ранее приколол к пиджаку, но потом замечаю, как круглое пятно расползается, становясь все шире.

– Папа! – кричу я через всю террасу.

Мой отец делает неуверенный шаг к краю бассейна, все еще держась на ногах, с виду совершенно нормальный, если не считать красного пятна на рубашке и странного застывшего выражения лица. Как в замедленной сьёмке, он переводит взгляд на меня, роняет бокал и пытается за что-нибудь ухватиться, чтобы не упасть. Он цепляется рукой за край стола, но это не замедляет его падения в бассейн. Под чей-то пронзительный крик папа ударяется о поверхность воды, и через мгновение до меня доходит, что это кричу я.

Секундой позже заставленный едой стол падает в бассейн, кукурузные чипсы и салфетки разлетаются по поверхности воды, а на том месте, где стремительно погружается на дно мой отец, расползается кровавое пятно. Люди кричат и разбегаются, в толпе творится полная неразбериха, все пытаются протиснуться через ведущие в бальный зал двойные двери и за его пределы.

Я в ужасе смотрю на то, как полностью одетый дядя Энцо прыгает в воду, за ним сразу же следует Нейтан. Я делаю шаг к бассейну, намереваясь сделать то же самое, но чья-то рука сжимает мое запястье, словно тиски. Я опускаю взгляд, чтобы посмотреть, кто меня удерживает. Конечно. Мой ночной кошмар.

– Отпусти меня, – всхлипываю я, изо всех сил вырывая руку из хватки Джошуа.

Примерно за три секунды он превратился из ухмыляющегося придурка в гиперзаботливого жениха, обхватывает меня рукой за плечи и увлекает к выходу.

– Отпусти меня! – кричу я.

Он на миг ослабляет хватку, и я бросаюсь к бассейну как раз в тот момент, когда Энцо подтаскивает моего отца к его краю. Промокший с головы до ног Нейтан уже вылез, и сидя на корточках и подхватив моего папу подмышки, достает его из воды.

Я опускаюсь на колени рядом с ним, тяну руки, чтобы помочь, но тут меня замечает Нейтан.

– Убирайся отсюда! – кричит он, по его лицу ручьями течет вода. – Джош! Отведи ее внутрь!

– Нет, – протестую я, когда Джошуа поднимает меня и тащит к выходу, где с потрясенным выражением лица стоит Дженнифер. – Нет!

Джошуа, чья решимость после требования Нейтана, по-видимому, окрепла еще больше, увлекает меня к выходу. Я замечаю, что вокруг нас собираются несколько охранников, их движения слаженные и быстрые. Все они вооружены, одеты в черные костюмы, у всех в ухе наушники. Я продолжаю бороться с Джошуа, по моим венам, как чрезмерная доза адреналина, разливается страх, мысли сосредоточены на одной цели: вернуться к отцу. Убедиться, что с ним все в порядке.

«Он мертв? Не умрет ли он до того, как я смогу к нему вернуться? Кто-нибудь вызывает скорую? Почему я не слышу сирен?».

– Эйвери, прекрати, – рявкает Джошуа.

Он прижимает меня к стене узкого коридора, ведущего к нашему личному лифту Капулетти, нас по-прежнему плотным кольцом окружают охранники. Но никто не вмешивается. Они как стена из мускулов, отделяющая нас от остального мира, как живые щиты, но никто из них не собирается говорить Джошуа, чтобы он не трогал меня и не затыкал.

– С ним все в порядке? – выдыхаю я, леденея всем телом. – Он мертв?

Я все еще сопротивляюсь хватке Джошуа, чувствую, как он впивается в меня ногтями.

– Эй! – кричит Джошуа, встряхнув меня с такой силой, что завтра у меня на руках точно останутся синяки. – Он не умер, но ты запросто можешь умереть, если не перестанешь мне сопротивляться. Посмотри на меня, черт возьми!

И затем Джошуа сжимает мою челюсть в неумолимой хватке. Он приподнимает мой подбородок, заставляет меня взглянуть на него снизу-вверх и до конца выслушать его лихорадочную речь.

– Кто-то только что всадил пулю в твоего отца. Как ты думаешь, кто его следующая мишень? – рявкает он, от страха становясь похожим на безумца. Затем отпускает меня, отступает на шаг и рассеянно проводит рукой по волосам. – Ты глупая девчонка. Хочешь, чтобы и тебя пристрелили?

Я не хочу, чтобы меня пристрелили.

– Хочешь? – не унимается он.

Я мотаю головой, радуясь выведшей меня из оцепенения оплеухе.

– Нет.

Мой жених указывает в конец коридора.

– Тогда иди в этот чертов лифт.

Покачиваясь на дрожащих ногах, я отталкиваюсь от стены. Джошуа протягивает руку, чтобы поддержать меня, и на этот раз я не пытаюсь его оттолкнуть. Возможно, это его первая уже одержанная надо мной победа, но не думаю, что сейчас он ведет счет. Его льстивая маска слетела, и сейчас Джошуа сосредоточен только на том, чтобы мы с ним укрылись в безопасном месте.

И это в некоторой мере успокаивает, каким бы ужасным ни казалось. Потому что больше всего на свете в данный момент я хочу, чтобы мой отец сейчас был окружен членами семьи. Тот факт, что с ним Энцо и Нейтан, а рядом Дженнифер, придает мне уверенности в том, что, если он и умрет, то умрет не в одиночестве. Надеюсь, что они держат его за руку. Что кто-то утешает его и шепчет ему на ухо, что все будет хорошо и скоро придет помощь. Эти мысли ползают в моем охваченном паникой мозгу, как наполовину раздавленные тараканы, пока мы с Джошуа стоим в центре плотного кольца охранников, в лифте, умещающем в себе всего пару человек, но по весу способном выдержать гораздо больше, и предназначенном как раз для таких ситуаций, как эта. Я знаю правила. Точно так же, как на случай ЧП школьников учат забираться в туалеты и под парты, меня учили, что делать в подобных случаях. Еще до раскрытия дверей, я знаю, что мы окажемся на первом этаже, на погрузочной платформе. Знаю, что нас будет ждать машина, еще больше охранников. С момента сигнала тревоги движение в городе будет перекрыто, чтобы обеспечить нам быстрый отъезд.

Двери открываются, и двое охранников с оружием наготове выходят из лифта, направляясь в темную зону погрузки. В центре пустой зоны погрузки стоит элегантный черный лимузин – стандартная мера безопасности для мероприятий, подобных сегодняшнему. Охранники делают нам знак выходить, и вот тут-то и начинается самое интересное. Как только все мы выходим из лифта и его двери закрываются, из тени, будто из ниоткуда, выходит мужчина в скрывающей лицо балаклаве. Он поднимает руку, раздается серия приглушенных хлопков, после которых охранники падают, как мухи. Джошуа притягивает меня к себе, защищая (какой стойкий парень), и распахивает глаза, когда убийца в балаклаве делает шаг вперед, отталкивает меня и приставляет к шее Джошуа электрошокер.

Мой жених падает, как мешок с дерьмом и, беззастенчиво приземлившись у моих ног, сотрясается в судорогах.

Пиздец! Менее чем за десять секунд этот парень расправился с шестью охранниками, бывшими морскими пехотинцами и хорошо обученными наемниками, и ни один из них даже не пискнул.

«Как такое возможно?»

Отступив, я поворачиваюсь, чтобы бежать к лифту, но не нахожу искомых гладких металлических дверей. Вместо них я врезаюсь прямо в чью-то твердую грудь. Их двое. Вот почему они так быстро всех перестреляли. Руки в кожаных перчатках хватают меня за запястья, к горлу подступает желчь, я запрокидываю голову и смотрю на этого безликого человека, стараясь разглядеть хоть какие-нибудь узнаваемые детали второго убийцы, который, по иронии судьбы, одет точно так же, как и первый. Черная одежда, черные балаклавы, черные кожаные перчатки, черные мотоциклетные ботинки. Этот человек (или сообщник) мог бы быть моим собственным отцом, я бы все равно не смогла бы этого определить. Только я знаю, что это не мой отец, потому что мой отец сейчас истекает кровью на крыше здания.

– Пожалуйста, – умоляю я, ощущая тяжесть моей смертности, словно якорь, тянущий меня куда-то под воду. Это всепоглощающее отчаяние, то, как от ужаса я не могу унять дрожь во всем теле, боль от рук, до предела сжимающих мои запястья.

Мужчина слишком легко меня разворачивает, и я оказываюсь прижатой спиной к его груди. Он на целую голову выше меня, и его подбородок упирается мне в макушку, так что я даже не могу повернуть голову.

Первый парень – тот, которого я заметила, когда охранники начали валиться, как костяшки домино, – бросается ко мне, его пистолета нигде не видно. Тот, что сзади, грубо толкает меня вперед, а тот, что спереди, натягивает мне что-то на голову. Это черный мешок, на ощупь похожий на грубый ситец, и пахнущий кожей и железными монетами. Я открываю рот, чтобы закричать, но мне в руку вонзается что-то острое, и звук превращается в сдавленный вой. Я подозреваю, что мне что-то вкололи, и это быстро подтверждается, поскольку по моему бицепсу и далее вниз по руке растекается жгучая боль, от которой немеют пальцы.

Боже. Что они мне ввели? Мне чертовски больно. Что бы это ни было, у меня нет времени долго размышлять о его происхождении, потому что мир за пределами накинутого мне на голову мешка стихает, звуки то приближаются, то удаляются из моего сознания, конечности становятся мягкими, как оставленное на солнце масло, и мне не начинает казаться, что кто-то просто выключил меня и отправил в черную, бесконечную пустоту.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ЭЙВЕРИ

Я медленно прихожу в себя, а потом резко просыпаюсь. Просыпаюсь, одна и совершенно ничего не вижу.

У меня все еще на голове мешок? Я слегка ерзаю, пытаясь понять, где нахожусь, куда делись мои конечности, почему я так медленно собираю воедино свои мысли.

Наркотики. Я помню острую боль от вонзившейся в руку иглы, растекающееся по венам жжение, как только то, что мне ввели, начало распространяться по моему телу подобно лесному пожару.

Кто-то мне что-то вколол.

Это вырубило меня к херам. Все вокруг загудело, а затем произошло короткое замыкание. Понятия не имею, как долго я была без сознания. Где я была? Что делала? Что делали со мной?

Мои мысли мутные, тяжелые, придавленные наркотиками. Я снова дергаю руками. Где мои чертовы руки? Постепенно ко мне начинают возвращаться ощущения.

Я сижу на стуле.

Стоп. Я привязана к стулу.

Я пытаюсь высвободить запястья из того, то их держит, и чувствую жжение от прилипших к чему-то волосков у меня на руках.

Клейкая лента. Кто бы это ни был, он примотал меня скотчем.

Где мои ноги? Я их не чувствую. Только онемение ниже пояса. Несмотря на царящий в голове туман, я, как могу, концентрируюсь и напрягаюсь, чтобы услышать хоть что-нибудь, что могло бы мне подсказать, где я нахожусь, и есть ли рядом со мной кто-то еще.

Где. Я?

И тут на меня, словно поток ледяной воды, обрушиваются воспоминания. Мой отец убит. Одним-единственным выстрелом, от которого все разлетелось вдребезги. Отец в смокинге роняет бокал с виски на твердый кафель, бокал разбивается у его ног, а белую рубашку заливает кровь. Его падение в бассейн, сильный всплеск воды от мертвого тела, и пятьсот человек в бальных платьях и дизайнерских костюмах кричат и бросаются врассыпную, никому из них не хочется стать второй жертвой огнестрела. Мое желание прыгнуть в воду вслед за дядей, помочь ему спасти моего отца. Руки, до синяков сжавшие мои плечи, Джошуа с моей личной охраной уводит меня, якобы в безопасное место, а на самом деле прямиком в ловушку.

Кто-то застрелил моего отца, чтобы похитить меня. Для отвода глаз. И этот кто-то не шутил. Я видела, куда он выстрелил – прямо в центр его груди.

Жив ли он вообще, чтобы знать о моем похищении?

– Чего ты хочешь? – наконец, спрашиваю я тьму, давящую на каждую клеточку моего тела. Когда я говорю, у меня болит горло, мой голос разъедает жажда и превращает его в скрежет. Сколько я уже здесь?

И где здесь?

Повязка у меня на глазах плотная, но мягкая, как шелк. Может, несколько слоев шелка.

– Моя семья заплатит любой выкуп, – говорю я.

– Просто скажи им, чего ты хочешь. Они это дадут.

Я даже не знаю, есть ли кто-нибудь рядом.

Наблюдает ли кто-то за мной.

Может, я похоронена заживо, или сижу на чьем-нибудь чердаке, или в моем собственном гребаном доме. Я ничего не вижу. Не знаю.

Страх продолжает течь по моим венам, словно яд. За страхом прячутся остатки моей ретивости Капулетти: кто, черт возьми, оказался настолько глуп, чтобы похитить дочь Огастаса Капулетти?

– Послушай, – говорю я, стараясь быть убедительной, что нелегко, поскольку я привязана к стулу, мои запястья и лодыжки стянуты чем-то вроде клейкой ленты, а на глазах у меня повязка. – Просто скажи...

Ощущение такое, будто чья-то большая грубая ладонь бьет меня с такой силой, что я чувствую, как лопается моя губа, ощущаю на ней медный привкус свежей крови. Я издаю вопль. Мне никогда в жизни не было так страшно – я была уверена, что разговариваю с воздухом. Сколько времени этот человек стоял передо мной, ожидая, когда я очнусь?

Мой разум пытается собраться с мыслями, что-то предпринять, но прежде чем я успеваю подумать, прежде чем придумываю идеальный аргумент, чтобы меня отпустили, с моих глаз срывают повязку и тут же запихивают ее мне в рот. Импровизированный кляп, от которого меня тошнит. Я подавляю рвотный позыв, ткань во рту – это вторжение, атака на мои чувства. От внезапно вспыхнувшего слабого света мои глаза становятся вместилищем пронзительной боли, теперь, вновь обретя зрение, я пытаюсь разобраться в том, что меня окружает. Кляп задевает мне горло, я пытаюсь вытолкнуть его языком, но он не поддается.

Блядь. Блядь, блядь, блядь. Когда мой взгляд фокусируется на стоящей передо мной фигуре, я напрочь забываю о кляпе. Мужчина, высокий, более шести футов, одет во все черное, на голове та же черная лыжная маска, что и раньше. Сейчас на нем пластиковые хирургические перчатки, кожаных нигде не видно – это чтобы на мне не осталось его ДНК, или он готовится порезать меня на мелкие кусочки?

Я оглядываю себя. Нижняя часть моего платья исчезла, пышная газовая юбка – воспоминание о долгой минувшей ночи. Она лежит кучей тюля в углу комнаты, в которой меня держат, и, как я теперь вижу, размером она с большую спальню с полом из грубого бетона. У одной стены я вижу тонкий матрас, у другой – маленький обеденный стол. Почти всю стену комнаты занимает большое горизонтальное зеркало, а рядом с ним находится металлическая дверь, которая кажется толстой и увесистой. Думаю, это мой путь к спасению, но я отложу эту информацию до другого раза. Я украдкой оглядываюсь по сторонам, пытаясь узнать, как можно больше о том, где нахожусь, но в то же время не отрываю взгляда от стоящего передо мной мужчины.

Комната освещена лишь одной стоящей на столе синей лампой, на фоне глухих серых цементных стен тени здесь кажутся большими и угрожающими. Мой похититель тянется за чем-то на столе, и я вытягиваю шею, чтобы увидеть, что у него в руках.

Нож.

Я начинаю учащенно дышать, что чертовски трудно сделать, когда дышишь только носом. Мужчина подносит нож к моему животу и направляет его прямо между грудей, все еще обтянутых лифом платья, зашитого на мне всего несколько часов назад. Или прошло больше, чем несколько часов? Сколько я уже здесь нахожусь?

Думаю, прошло не так уж много времени. Чувствуется неприятная переполненность мочевого пузыря, но боли пока нет – значит, я здесь не более нескольких часов. Насколько я помню, мне ни разу не пришлось воспользовался туалетом, и по ощущениям мое нижнее белье не кажется мокрым. Так что, судя по этим расчетам, сейчас, скорее всего, раннее утро.

С отчаянием, почти граничащем с голодом, парень в балаклаве разрезает корсет моего платья ровно посередине и сдёргивает его с моего тела. Я отшатываюсь, зажмуривая глаза. Моя грудь выпрыгивает из-под некогда тесного материала, и из-за пронизывающего холода соски тут же становятся твердыми. Бюстгальтер был вшит в корсет платья, поэтому, разрезав его, мой похититель оставил меня обнаженной. Все, что на мне сейчас надето, – это простые бесшовные трусики телесного цвета, чтобы платье сидело идеально, без следов от белья. Но меня лишают даже этого – нож разрезает ткань на бедрах, и она спадает. Я слегка раздвигаю ноги, чувствуя, как между них проникает ледяной воздух, и у меня из груди вырывается мучительный вздох, который никто никогда не услышит. От холода у меня так сильно дрожат колени, что удивительно, как это я еще не завалилась на пол вместе со стулом.

Я вздрагиваю, почувствовав, что мой похититель прикладывает к моему обнаженному бедру что-то холодное. Нож. Я протестую сквозь торчащий во рту кляп, но сквозь ткань не доносится ничего, кроме искаженного глухого звука. Я совершенно голая, я умоляю, дрожу, я, мать его, рыдаю, но он не обращает на мои мольбы ни малейшего внимания. Вытаращив глаза, я смотрю, как мужчина берет нож и вонзает его во внутреннюю поверхность моего бедра. Боль такая жгучая, такая разъедающая, что к горлу подкатывает тошнота. С большим трудом я сглатываю ее, в носу горит от внезапного прилива желчи, которая, по всей вероятности, хлынула бы у меня из носа, не приложи я максимум усилий. Я таращусь на растущий у меня на бедре порез, будто пациентка, которая очнулась посреди операции и заглянула внутрь себя.

По внутренней поверхности бедра проходит крупная артерия. Я помню из уроков биологии. Как она там называется? Если он полоснет по ней, я могу за считанные минуты истечь кровью.

Всего несколько часов назад я посмеивалась над тем, что выйти замуж – это участь похуже смерти. Но на самом деле я так не считала, потому что сейчас сделала бы все, что угодно, лишь бы остановить медленное, методичное скольжение ножа по моей коже. Когда она лопается под ним, я вскрикиваю, нож невероятно острый, а кожа невероятно хрупкая. Я во все глаза смотрю вниз, на то место, где появляется аккуратная красная линия, а затем из нее начинает хлестать кровь, как поток водопада. Как же много крови. За свою короткую жизнь я повидала много крови – побочный эффект моей фамилии, – но мне никогда не приходилось видеть, как она хлещет из моего собственного тела. Я жутко мерзну, у меня стучат зубы. Понятия не имею, то ли это из-за того, что тут и правда колотун, то ли из-за того, что я так стремительно теряю огромное количество крови, но в любом случае, мне так холодно, что каждый сантиметр на моем теле покрывается гусиной кожей.

Мой похититель обмакивает в кровь палец и подносит его к моей груди. Я подаюсь вперед, пытаясь разглядеть, что этот парень делает с моим бедром, и тогда он хватает меня за волосы и одним рывком заставляет сесть прямо. Я дрожу, воздух в комнате становится холоднее, мои обнаженные соски болезненно напрягаются, или, возможно, это я мерзну, потому что быстро теряю кровь.

Он рисует пальцами буквы у меня между грудей – жутковатое действие, напоминающее мне неуклюжие рисунки маленького ребенка, размазывающего своими руками яркие краски. Мой безликий похититель еще пару раз берет кровь из раны на моем бедре, а затем отступает, очевидно, удовлетворенный своей работой. И только тогда я вижу, что он на мне написал.

Две буквы. ХО.

Уткнувшись подбородком в грудь и растерянно моргая, я таращусь на эти две буквы и пытаюсь высмотреть в них что-то, ну хоть что-нибудь еще. Всем известно, что убийца ХО не оставляет выживших. Он оставляет за собой только обнаженную и кристально чистую смерть с аккуратной нарисованной на груди у жертвы визитной карточкой.

XO.

Теперь все очевидно. Этому безликому человеку не нужен выкуп. Ему нужен мой страх. Моя жизнь.

Этот безмолвный псих кружит у меня за спиной, снова зарывается руками мне в волосы, а затем опускает их ниже, трогая мое лицо, шею и так сильно щиплет меня за сосок, что я вскрикиваю. Он тянет меня за волосы, запрокидывая мою голову назад и в сторону, а затем прижимает меня щекой к своим черным брюкам. Я чувствую под ними эрекцию, твердую, как сталь, из которой выкован нож. Я начинаю плакать. Он причинит мне боль.

Убьет меня.

Я поднимаю глаза и, снова взглянув на него, вижу, как он кладет нож на пол у своих ног. Мой похититель подходит ко мне, приседает передо мной и, положив свои затянутые в перчатки руки мне на колени, раздвигает их шире. Без давления другого бедра моя рана кровоточит намного сильнее и обильней, и я изо всех сил пытаюсь втянуть носом побольше воздуха. Мужчина снимает одну перчатку и, демонстративно проведя ею по моей коже, бросает на землю, затем подносит указательный палец к моему влагалищу и проникает внутрь. Я протестующе ору в кляп, проникновение в мое самое интимное место ужасно, его палец большой и грубый, к тому же пытается протолкнуться туда, где нет смазки. Я непроизвольно напрягаюсь всеми мышцами, желая исторгнуть его из себя, замкнуться в себе и умереть прямо здесь, прежде чем он сможет еще больше меня унизить.

Я вижу, что это сопротивление его злит. Мужчина прекращает попытки трахнуть пальцами неподдающееся отверстие и снова переводит свое внимание на мое бедро. Он просовывает пальцы в проделанную им рану, и сквозь кляп доносится мой сдавленный стон. Поврежденные нервы моей ноги молят о пощаде, меня пронзает острая, раскаленная боль. Густо смоченными в крови пальцами он снова пытается проникнуть в меня, и на этот раз это ему удается. Я невероятно напряжена там, внизу, от страха и желания моего тела оградить себя от болезненного вторжения, но всё, что мне удается, это сжать мышцы вокруг его входящего и выходящего пальца. Большим пальцем мужчина находит мой клитор, это не более чем нежнейшее прикосновение к его защитному капюшону, но от этого движения все мое тело отзывается и вздрагивает в ответ. Он наклоняет голову набок, обхватывает ладонью меня за задницу и тянет к себе.

Я снова кричу, но, реально, что толку? Никто меня не услышит. Никто мне не поможет. Да и каким образом? Моя задница теперь на самом краешке стула, и из-за этого положения его спинка упирается мне в спину, как раз туда, куда менее суток назад упирался жесткий край алтаря семейного склепа, когда в меня входил Уилл. Всё это было в другой жизни? Теперь это кажется таким далеким, так трудно за это ухватиться, но с каждым толчком жесткой спинки стула мне в спину воспоминания о нас с Уиллом, становятся все острее.

«Уилл. Куда ты делся? Ищешь ли ты меня?»

И вторая, более тошнотворная мысль.

«Ты был частью всего этого? Это твой способ вернуть свою жизнь?»

Нет. Он бы никогда такого не сделал. Нет, мужчина, стоящий на коленях у меня между ног, пока я медленно истекаю кровью, – незнакомец, в этом нет никаких сомнений. И я ни в чем в жизни не была так уверена, как сейчас. Нельзя подвергнуть такому знакомого тебе человека. Невозможно любить кого-то восемь лет, а потом приложить руку к чему-то настолько ужасающе жестокому, настолько извращенному.

Только сегодня утром я сокрушалась о своей судьбе, о том, что обречена носить фамилию Капулетти, а теперь единственное, чего я хочу, – это использовать свое имя и власть, чтобы высвободиться из этой ситуации, этого места, от этого человека и его грубых пальцев.